Картограф Снов Dark Horror в работе 18

Глава 1. Падение

Зубы крошились в ладонь.
Тёплые. В крови.
Он считал их, потому что больше ничего не мог. Семь. Восемь.
Девятый — верхний клык — сидел крепче остальных. Тимур тянул, чувствуя, как рвутся тонкие волокна нерва, одно за другим, будто кто-то медленно вытягивал из него живую струну от челюсти до самого основания черепа. Ладонь уже не вмещала. Кровь текла между пальцев, горячая, густая, и капала ему на грудь, оставляя тёмные пятна на чёрной футболке. Он понимал: это его зубы. И всё равно не мог остановиться.
Нет.
Стоп.
Перемотка.
Холод родился внутри. Не пришёл — проснулся. В костях голеней, в суставах, в самом мозге костей. Пальцы на ногах не онемели. Они просто кончились. Ступни теперь заканчивались выше щиколоток, будто кто-то аккуратно отпилил лишнее и зашил кожу обратно, пока он моргал. Чёрные трико, чёрная футболка — всё на месте, но тело уже не полностью его.
Сосны вокруг были чёрными. Не тёмными — именно чёрными, как будто их вырезали из самой ночи и воткнули в снег корнями вверх. Кора была живая: он видел, как она медленно пульсирует, словно кожа гигантского кишечника, переваривающего что-то ещё живое. Стволы уходили вверх и не заканчивались — просто растворялись в синеватом свечении, которое шло не от луны, не от звёзд, а из самого воздуха, гнилостного, фосфоресцирующего, как разлагающееся мясо под тонким слоем льда.
У деревьев были тени. Длинные, идеально прямые, все строго влево.У него тени не было.
Тишина. Такая плотная, что в ушах звенело.
Потом — хруст. Впереди, метрах в пятнадцати, в тумане.
Тело среагировало раньше головы: замри. Стой. Пусть покажется первым.
Сначала появились глаза — жёлтые, на уровне его бёдер, вертикальный зрачок, как трещина, через которую смотрит что-то, что уже давно внутри тебя. Потом — морда. Рыжая шерсть слиплась от свежей крови, густой, чёрной в синем свете. Кровь капала в снег, и там, где она падала, снег проседал с влажным чавканьем и шипением, будто под весом взрослого мужчины. Лиса была размером с крупного волка. В холке — по его пояс. Таких не бывает.
Она облизнулась. Язык был слишком длинным, раздвоенным на конце, и каждый кончик заканчивался крошечным человеческим зубом.
— Пришёл, — сказала она.
Голос родился прямо в затылке — низкая вибрация, от которой сразу заныли зубы, которых у него уже не было.
Тимур не спросил «как ты умеешь говорить». Здесь вопросы были роскошью, которую он уже не мог себе позволить.
— В этом лесу почти всё умеет, — ответила она ровно, будто они давно знакомы.
Лес вздохнул. Гул поднялся — ниже слышимого, но он почувствовал его в костях, в дёснах, в грудной клетке. Снег задрожал. Волна прошла по позвоночнику и осела где-то под рёбрами. Гул сломался и стал голосом. Не одним. Сотнями.
Они не кричали о помощи. Они сообщали.
— мама я не хочу чтобы ты забыва —
— синяя дверь я точно помню синь —
— пожалуйста я ещё помню подож —
Каждый обрыв — как будто кто-то откусывал кусок плёнки. И после каждого обрыва голос становился чище, звонче, почти радостным.
Оно их ело. Прямо сейчас. И им становилось легче.
Лиса прижала уши. Шерсть на загривке встала дыбом.
— За мной. Сейчас же.
Тимур побежал как она на руках и ногах. Снег тянул — не холодом, а чем-то терпеливым, ласковым, будто хотел прижать его к себе и не отпускать никогда. Он посмотрел вниз. В снегу, точно под его левой ногой, было его собственное лицо — живое и тёплое, с раскрытым ртом. Губы шевельнулись, и он почувствовал это в своих губах.
— Ты помнишь Лию?
Тимур не знал никакой Лии. Никогда.Но под рёбрами слева вспыхнуло — коротко, горячо, как ожог размером с детскую ладонь.
Он выдернул ногу. Лицо в снегу улыбнулось — медленно, будто знало, что он всё равно вернётся.
— Ты вспомнишь, — сказало оно.
Деревья расступились. Поляна — идеально круглая, снег чистый, без единого следа.
Изба.
Тимур ожидал куриных ножек — где-то читал, видел иллюстрации, знал канон. Но то, что стояло перед ним, не имело никакого отношения к сказкам.
Три массивные опоры уходили в снег — когтистые, покрытые чем-то средним между старой потрескавшейся корой и грубой влажной чешуёй. Между пластинами просвечивало розовое, живое, пульсирующее мясо. Они медленно, очень медленно переступали, перенося вес с одной на другую. Лёгкий влажный скрип. Тишина. Снова скрип. Будто огромное существо никак не могло найти удобное положение и всё время пробовало заново. Ему было холодно.
Изба дышала.
Стены — грубые тёмные брёвна — слегка пульсировали, расширялись и сжимались в тяжёлом, больном ритме. Из щелей тянулся тёплый пар с тяжёлым сладковатым запахом. Тимур стоял не перед зданием.
Он стоял перед существом, которое очень старательно притворялось зданием.
— Не смотри на ноги, — тихо сказала лиса, не поворачивая головы. Она села в пяти метрах от крыльца, плотно обернув хвост вокруг лап. — Ей это не нравится.
Тимур не ответил.
— Любопытство, — добавила она почти шёпотом. — Она чувствует, когда её изучают. А ты сейчас именно это и делаешь.
Одна из опор замерла. Скрип прекратился. На секунду. Потом возобновился — чуть быстрее, будто изба прислушивалась.
Лиса села в пяти метрах от крыльца.
— Заходи. Она ждёт.
Тимур шагнул на поляну.
Первый шаг — тепло ушло из левой руки. Целиком.
Второй — из правой.
Третий — из шеи и лица.
Он шёл и пустел. Не замерзал. Пустел — как сосуд, из которого кто-то методично выливает содержимое слой за слоем, и ты чувствуешь, как становишься легче, легче, легче… пока не останется только оболочка.
На крыльце он обернулся.
За поляной, между стволами, стояло что-то бледное, высокое, неподвижное. Так стоит тот, кто уже давно ждёт и знает, что дождётся. На том месте, где должно быть лицо, — улыбка.
Его улыбка.
Дверь открылась за спиной. Бесшумно.
Старуха сидела за столом.
Маленькая. Кожа — пергамент, натянутый на кости так туго, что казалось: ещё немного — и порвётся. Пальцы длинные, ногти загнуты внутрь, к ладони. Рот — тёмная щель. Нос — хрящ. Глаза — два чёрных провала без белков. Она не моргала. Вообще.
Тимур сел напротив. Тело само отнесло его к скамье — заученным движением, будто он делал это уже сотни раз.
Старуха смотрела. Ей не нужно было спешить.
— Ты принёс имя, — сказала она. — Чужое.
Имя шевельнулось под рёбрами. Тёплое. Живое. Как уголь под пеплом.
— Я не знаю этого имени, — сказал он.
Старуха наклонила голову. Птичье движение — резкое, на фиксированный угол.
— Мозг всегда знает лучше, — произнесла она. Губы не шевельнулись. Голос шёл изнутри, из сухих рёбер, из самой пустоты.
Она прижала холодный палец лёг ему между бровей. Не палец живого существа. Что-то костяное, влажное, с ногтем, который уже начал врастать в кожу.
Темнота.
И голос — женский, тихий, будто через толстое мутное стекло, через годы, через слой земли над гробом:
— Тимур…
Не забывай меня.
Пожалуйста.

Глава 2. Пять секунд

Тимур проснулся так, будто кто-то дёрнул за нитку, вшитую прямо к основанию черепа. 
Потолок. Штукатурка. Трещина буквой «Г». Плафон с мёртвой мухой. 
Пять секунд. Не двигаться. 
Четыре. Сердце колотилось сто пятьдесят, не меньше. Майка мокрая. Простыня мокрая. Рот открыт, язык сухой, как бумага. 
Три. Где он. 
Два. 
Один.  Телефон — в заметки. Голосом, быстро, пока сон ещё держится за края: 
«Лес. Чёрные сосны. Синий свет. Лиса — огромная, морда в крови. Голос через затылок. Лес кричит чужими голосами и обрывает их на полуслове. Изба на живых ногах, дышит, пьёт тепло. Старуха. Имя Лия — мозг знает, память нет.» 
Добавил шёпотом: «Впервые чувствовал температуру.» 
Тетрадь лежала рядом. Сорок вторая.  Он открыл её наугад. Страница 114.  Его почерк заканчивался на середине. 
Ниже — чужой. Круглый, детский, с завитками на «д» и «у». Шариковая ручка, сильный нажим, будто писали, вдавливая буквы в бумагу. 
«Не забывай меня.» 
Тимур долго смотрел на три слова. Квартира была заперта. Восьмой этаж. Он жил один. 
Взял свою гелевую ручку. Под чужой строчкой написал:  «Кто ты?»
Подождал.  Ничего. 
Кухня. Стакан. Вода. 
Он посмотрел на ладони — чистые. Но в глубоких складках кожи, под ногтями, что-то тёмное. Или показалось. 
Вернулся к кровати. Открыл тетрадь на сто четырнадцатой. Под его вопросом уже появилось новое: 
«Ты знаешь.» 
Тот же почерк. Тот же нажим. 
Байт сидел на подоконнике. Серый кот, восемь килограммов. Обычно в это время он лежал в ногах, свернувшись в позу, нарушающую всякую анатомию. Сейчас сидел прямо, уши прижаты, спина чуть выгнута — не для шипения. Для готовности. 
— Байт. 
Кот не двинулся. Смотрел мимо Тимура. За Тимура. На что-то за его левым плечом. 
Тимур не обернулся. 
Он подошёл к раковине и посмотрел в зеркало. 
Отражение посмотрело на него с задержкой. 
Он моргнул. Отражение моргнуло на полсекунды позже. Повернул голову влево — отражение повернуло чуть медленнее. Лаг. Пинг. Задержка сигнала. 
Четыре пятьдесят три утра. Четырнадцатое ноября. Квартира на Парнасе, восьмой этаж панельного дома. 
Он стоял и смотрел в зеркало, а зеркало смотрело в него с опозданием, которого не должно было быть. 
Сел на пол.  Открыл контакты. Кристина. 
Полпятого утра. Она спит. У неё смена в двенадцать. Что он скажет? «Зеркало отстаёт»? «Кот смотрит сквозь меня»? «В моей тетради пишет кто-то чужой»? 
Нет. 
Он знал, каким голосом она ответит — спокойным, с тем подтекстом, который она считает незаметным:  «Тимур, ты давно был у специалиста?» 
Закрыл телефон. 
Открыл тетрадь. Взял ручку. Написал:  «Я тебя не помню. Но что-то помнит.» 
Положил на тумбочку открытой. Лёг. Выключил свет. 
Тишина. Гул холодильника. Дыхание Байта. 
И мелодия.  Тихая. Без слов, без инструмента. Женский голос, мычащий колыбельную, которую он никогда не знал и не мог бы воспроизвести. 
Но тело знало. Тело помнило. 
Байт спрыгнул с подоконника, прошёл через всю квартиру, лёг ему в ноги. Свернулся. Заурчал. 
Как будто то, что стояло за левым плечом, наконец ушло. 
Сон моргнул. 
Он стоял за избой. Овраг — неглубокий, метров пять. Заросший чёрным блестящим — не кусты, стебли и шипы, длинные, как пальцы, загнутые рыболовными крючками, перепутанные в тугой клубок. 
В шипах — что-то огромное, размером с лошадь. 
Тимур спустился по мокрой земле. Шипы проросли сквозь него: мышечная ткань вывернута наружу, печень, лёгкие, петли кишечника — всё блестящее, живое, на виду. Кости белые в красном. Несколько глаз — на голове, на боку, на сгибах. Три рта, сжатые в тонкие линии. 
Оно смотрело на него всеми глазами сразу. 
Тимур обхватил первый шип обеими руками. Вытащил. Влажный хруст. Кровь залила ладони. Существо вздрогнуло молча. Ни один рот не открылся. 
Второй шип. Третий. Двадцатый. 
Руки в ссадинах. На левом запястье — длинная жгучая царапина. 
Последний шип вышел с чавканьем. Существо легло на бок. Тимур поднял его — тяжелее, чем ожидал. Понёс к ручью. Зачерпнул воду. Поднёс к ближайшему рту. Оно пило. Долго. Жадно. С теми влажными звуками, которые издают все живые, когда им наконец дают то, чего не хватало. 
Не поблагодарило. Смотрело всеми глазами — спокойно, без удивления. Как будто знало, что кто-то когда-нибудь остановится. 
Тимур стоял по колено в ручье и промывал ему раны. Весь в крови. Не чувствовал жалости и не ощущал себя героем. 
Просто — не прошёл мимо. 
Кухня. Стакан. Вода. 
Он посмотрел на ладони — чистые. Под ногтями — темнота. Или показалось. 
Тетрадь. Страница 114. Под его последней строчкой — новое: 
«Ты знаешь.» 
Тот же почерк. 
Он написал ниже: 
«Я тебя не помню.» 
Байт лежал в коридоре. Не спал. Смотрел на стену — ту самую, между прихожей и кухней. Белую, пустую. 
Тимур присел, погладил. Кот заурчал. Тёплый бок, вибрация. 
— Всё нормально, — сказал Тимур. 
Байт не отвёл глаз от стены. 
Тимур встал. Прошёл на кухню. Открыл хлебницу. Достал батон. Отломил кусок. Съел. 
Пшеничное. Тёплое, хотя батон холодный. Вкус лёг на язык и остался — простой, плотный, настоящий. Маленький якорь в реальности, которая уже начала проседать. 
Откуда-то — не из памяти, из чего-то глубже — всплыло: булочки на обед. Пластиковый поднос. Чьи-то маленькие руки берут булочку. Чей-то голос — детский, с трещинкой: «Это самое вкусное». 
Тимур замер. 
Он не помнил это. 
Это помнило его. 
Секунда. Ушло. 
Он стоял на кухне. Батон в руке. 
Из тетради №42, страница 118: 
«Стр. 114 — запись на месте. Чужой почерк. 
Моя приписка — без ответа. Потом — ответ. 
Зеркало отстаёт. 
Байт смотрит за меня. 
Мелодия внутри. 
Тяжесть под рёбрами слева — не уходит. 
Имя Лия — ничего. 
Но тело знает. 
Это пугает больше всего.» 

Глава 3. Хлеб

Пятница.
Тимур сидел в «Дрова-баре» на Парнасе. Серёга рассказывал про свою бывшую, пиво было тёплым, и всё было настолько нормально, что это само по себе начинало вызывать тревогу. Он поймал себя на том, что под столом пересчитывает пальцы на руке. Пять. Пять. Нормально.
— ...и она мне пишет, типа, я забрала чайник, а я ей — какой чайник, мы три года кипятили воду в кастрюле.
— В ковшике, — сказал Тимур.
— Что?
— Белом. С отколотой эмалью на ручке. Ты рассказывал в марте.
Серёга моргнул. Посмотрел чуть дольше, чем следовало.
— Иногда ты пугаешь, знаешь?
Тимур знал. Он взял стакан. Замер. Левой рукой? Правой? Знание исчезло, оставив после себя пустое, гладкое место. Правой было неудобно. Значит, левой. Наверное. Он поставил стакан. Посмотрел на свою руку как на посторонний предмет.
— Тим, ты слушаешь?
— Канешн.
— У тебя вид, будто ты где-то далеко.
— Плохо спал.
— Опять сны?
— Опять сны.
Серёга покивал. Тем безопасным кивком, которым кивают, когда не хотят лезть глубже.
За стойкой бармен Вадим протирал стаканы. Двадцать шесть лет. Тату морского конька. Работает здесь с сентября. Тимур помнил всё это. А как он сам держит стакан последние двадцать девять лет — уже не помнил.
В секунду тишины между песнями возникла мелодия.
Та самая. Тихая. Без слов. Без источника. Она шла не из радио. Она шла изнутри — из того места под рёбрами слева, где третий день сидела тяжесть.
Три секунды. Четыре. Оборвалась.
— Тим?
— Слышал музыку?
— Радио?
— Нет. Другую.
— Нет.
Тимур кивнул.
Он вышел в одиннадцать. Ветер с залива бил мокрой солью в лицо. Под ногами — снежная каша.
Привычный маршрут. Четырнадцать минут. На седьмой минуте он остановился.
Ноги знали дорогу. Голова тоже. Но узнавания не было. Он шёл по точной копии своей улицы. Все детали на месте. Ни одна не отзывалась внутри. Десять секунд абсолютной пустоты. Потом мир щёлкнул обратно.
У подъезда стояла девочка. Лет двенадцать. Розовая куртка. Рюкзак.
Тимур остановился. Автоматически он присел на корточки — не к ней, рядом, боком. Голос вышел сам:
— Всё хорошо?
Интонация была не его. Мягкая. Терпеливая. Та, которой говорят с теми, кто может испугаться.
Девочка кивнула и показала телефон — входящий от «Мама».
— Ждёшь.
— Жду.
Он встал. Пошёл к подъезду. На третьем шаге остановился от тяжёлого внутреннего толчка.
Обернулся.
Девочка смотрела в телефон.
Нормальная девочка. Нормальный вечер.
Но глубже рёбер что-то сжалось. Не боль. Знание. Дети иногда стоят одни. И иногда мама не берёт трубку.
В подъезде пахло мокрой шерстью. Густо. Тяжело. Запах лёг на язык.
Байт лежал в коридоре и смотрел на стену между прихожей и кухней. Белую. Пустую. Не мигая.
Тимур присел, погладил. Кот заурчал, но глаз от стены не отвёл.
Кухня. Хлебница. Батон. Отломил кусок.
Пшеничный вкус заполнил рот. Тёплый. Приятный.
И пришло воспоминание. Длинный стол. Клеёнка в клетку. Пластиковые стаканы с компотом. Много маленьких рук. Голос девочки: «Это самое вкусное, что вообще есть.»
Тимур стоял с батоном в руке. Сердце билось ровно.
Внутри что-то сдвинулось. Непоправимо. Он доел. Запил водой.
Тетрадь. Страница 114. Под его последней строчкой — новая:
«Этого достаточно.» – круглый почерк.
Он написал ниже: «Я тебя не помню.»
Лёг. Выключил свет.
Мелодия пришла ближе.
Он начал подпевать. Закрытым ртом. Нота в ноту.
Байт посмотрел на него — не на стену, на него.
Тимур уснул.
Снилось тёплое.
Длинный коридор. Жёлтый дневной свет. Запах стерильный и сладковатый — место, где боль и страх существуют рядом, разделённые тонкой стенкой. Белые двери с номерами.
За одной — тихое пение. 
За другой — тишина. 
За третьей — мерный звук аппарата, который считает.
Он остановился у четвёртой двери. Рисунок карандашом. Лес. Река. Изба на тонких ножках.
Бумага была тёплой. За дверью кто-то тихо дышал. С короткими паузами.
Тимур открыл рот, чтобы сказать что-то. Проснулся.
Из тетради №42, страница 119:
«15 ноября. 
Мелодия внутри. Подпевал. 
Потеря узнавания на маршруте. 
Девочка у подъезда. Тело среагировало само. 
Запах мокрой шерсти. 
Вспышка с хлебом. Маленькие руки. Детский голос. 
Тело помнит систему. Я — нет. 
Это не сны.»

Глава 4. Голодно

Он уснул в 23:40. 
Проснулся на снегу. 
Мир не включился ударом — он проступил сквозь кожу. Сначала запах: мокрая кора и озон, едкий, как после удара током по мокрому. Потом холод — не снаружи, а изнутри, будто кто-то открыл кран и залил ему в кости жидкий азот. 
Тимур стоял на четвереньках. 
Не помнил, как принял эту позу. Ладони вжаты в снег, пальцы растопырены. Колени согнуты, спина низко, живот почти касается земли. Тело стояло так, словно стояло так всегда. Словно ходить на двух ногах — это была временная, неудобная привычка, от которой оно наконец избавилось.  Он заставил себя встать. Колени сопротивлялись — суставы уже привыкли к другому углу. Через три секунды отпустило. 
Лиса ждала в двух метрах. Рыжая, огромная, жёлтые глаза не мигают. Морда свежая, в крови. 
— Быстро вернулся, — сказала она. Вибрация прошла по затылку и осела где-то в основании черепа. — Обычно дольше. 
— Я был здесь раньше. 
— Много раз. 
— Я не помню. 
— Они тоже не помнили. 
«Они». Слово повисло. Тимур отметил. Не спросил. 
Лиса поднялась, потянулась длинно, кошачье. Шерсть на загривке лежала ровно. Она не боялась. Значит, того, что кричало в лесу, сейчас рядом нет. 
— Идём. Тебе нужно увидеть банки. 
Лиса посмотрела на него долго, будто взвешивала, сколько в нём ещё осталось. 
— Ты их не видел. Она усыпила тебя на пороге. 
Они пошли. Снег доходил до колен, но не тянул. Вёл себя почти нормально. Тимур заметил, что сам движется иначе — ниже, шире, ступает подушечкой стопы, бесшумно. Тело знало дорогу. 
Лиса остановилась. 
Между двумя соснами — следы. Мелкие, частые, босые. Начинались посреди поляны, ниоткуда. Вели к дереву и обрывались у ствола. Никого. 
— Не трогай, — сказала лиса. 
Тимур смотрел на отпечаток. Маленькая ступня. Пальцы сведены от холода. Детская. Десять, может, одиннадцать лет.  Что-то в груди шевельнулось. Не тяжесть. Узнавание без имени. Как запах школьного коридора, который ты не помнишь, но тело уже напряглось в ожидании звонка. 
Они шли дальше. 
На девятнадцатом дереве (он считал — привычка осталась) положил ладонь на кору. Тёплая. Влажная. Под ладонью — пульс. Медленный, шестьдесят ударов в минуту. Человеческий. 
Тимур убрал руку. 
Поляна. Изба. 
Стены дышали, но ритм сбивался: вдох — пауза — вдох — длинная пауза — два коротких подряд. Аритмия. Три опоры переступали медленнее. Чешуя между суставами была серая, тусклая. 
— Она слабеет, — сказал он. 
— Она забывает, — ответила лиса. — Когда забудет всё — мир закончится. 
— Мир снов. 
— Мир. 
Тимур шагнул на поляну. 
Тепло ушло из рук. Потом из лица. Потом из того места под рёбрами, где раньше жила мелодия. Он шёл и пустел. Не замерзал. Пустел. 
Дверь была открыта.  Старуха стояла в проёме. Маленькая, ссохшаяся. Чёрные провалы глаз направлены точно на него.  Она принюхалась. 
— Пшеница. Бумага. И что-то мокрое. 
Старуха отступила. Пропустила.  Внутри — тепло, тени, гул.  И банки. 
От пола до темноты. Стеллажи — костяные, сросшиеся со стенами, как рёбра с позвоночником. На них — стеклянные литровые, жестяные крышки. Сотни. Может, тысячи. 
В каждой — свет. 
Тусклый, подрагивающий. Янтарный, голубоватый, розовый. Некоторые яркие. Другие едва тлеют. Третьи — пустые, тёмное стекло, мёртвая крышка. 
Тимур подошёл к ближайшей. Поднёс ладонь. Стекло было тёплым. Через него — вибрация. 
Голос. Мужской, старый: 
— …мама всегда резала яблоки на четыре части… 
Тимур отдёрнул руку. 
Следующая — холодная: 
— …запах после дождя, тропинка мокрая, босиком… 
Обрезалось. 
Третья — почти мёртвая: 
— …ч…о-то… бы…о… не пом… 
Тимур отступил. 
Сотни банок. Чужие жизни, запертые в стекле, медленно гаснущие. 
Он взял одну — ту, что почти погасла. Тёплую, как ладонь умирающего. Поднёс ко лбу. Закрыл глаза. 
— Я слышу, — сказал он тихо. — Ты что-то помнил. 
Свет внутри вздрогнул. Голос стал чуть яснее. Не слова — просто присутствие. Кто-то ещё был. Кто-то ещё помнил.
Он поставил банку обратно. Аккуратно.  Старуха стояла за спиной. Он не слышал, как она подошла. 
— Ты их трогаешь, — сказала она. Голос шёл из сухих рёбер. — Другие не трогали. 
— Другие не я. 
Она молчала. Принюхивалась. 
— Ты пахнешь как она. 
Лия. 
Имя встало между ними. 
Тимур повернулся. Старуха была близко. Чёрные провалы глаз на уровне его подбородка. От неё пахло старыми книгами и чем-то давно мёртвым. 
— Она стала избой, — сказал он. 
— Она стала всем. 
Пол дрогнул. 
Сердцебиение под ногами. 
Три коротких. Один длинный. 
SOS. 
Тимур опустился на колени. Прижал ладони к полу. Тёплому, влажному, пульсирующему. 
— Я слышу, — сказал он в пол. 
Сердцебиение сбилось. Один длинный. Два коротких. И снова SOS. 
Он встал. 
— Как мне её вытащить? 
Тишина.  Потом — пустота. Точечная. Аккуратная. Как будто в голове вынули один кирпич. 
Имя — Тимур. 
Сестра — Кристина. 
Мать — Елена. 
Отец — Дмитрий… 
Дмитрий… 
Пусто. 
Гладкая стена там, где была дверь. 
Это не забывание. Это хирургия. 
— Карта, — сказала старуха. — Ей нужна карта. Она рисовала, но не закончила. Закончи — и она вспомнит выход. 
Лиса стояла в дверях. 
— Прости, — сказала она. — Голодно. 
Тимур повернулся. 
— Ты съела моё воспоминание! 
— Отчество. Четыре слога. Густое. 
Она облизнулась. 
— Ты мой корм. Живой и помнящий выгоднее. Поэтому помогаю. 
Тимур стоял в избе, которая была женщиной, которая была картой. Пол пульсировал SOS. Банки мерцали. Лиса переваривала кусок его детства.  Старуха протянула руку. На ладони — жёлтый ломкий лист. Линии бурые, детской рукой. Лес. Река. Обрыв. Город. Океан. Много пустых мест. 
Тимур взял. Бумага тёплая. 
Такой же рисунок он видел на двери в коридоре. 
Три коротких. Один длинный. 
Темнота. 
Потолок. Трещина. Плафон. 
Пять секунд. 
Имя — Тимур. 
Сестра — Кристина. 
Мать — Елена. 
Отец — Пусто. 
Он заплатил. Сам. 
На тумбочке лежал лист. Жёлтый. Ломкий. Тёплый.  Он не приносил его из сна. 
Байт запрыгнул на тумбочку. Понюхал. Отпрянул. Чихнул. Посмотрел на Тимура — не сквозь, на него. 
Как смотрят на человека, который принёс в дом заразу. 
Из тетради №42, страница 120: 
«16 ноября. Второй вход. 
Вопрос = потеря одного воспоминания. Навсегда. Потерял отчество отца. 
Лиса питается воспоминаниями. 
Изба = Лия. Стены — рёбра. Пол — живой. Сердцебиение — SOS. 
Банки — чужие жизни, гаснут. 
Трогал одну. Свет вздрогнул. 
Карта на тумбочке. Не приносил. 
Просто оставить.» 

Глава 5. Нормально

Суббота. Выходной.
Тимур сидел за ноутбуком и писал ТЗ для команды, которую никогда не видел. «Модуль авторизации: при вводе некорректного пароля система должна…» Курсор мигал. Пальцы лежали на клавишах.
Он не мог вспомнить, каким пальцем нажимает пробел.
Правым большим. Или левым. Двадцать лет он печатал быстро, вслепую, не задумываясь. Сейчас смотрел на клавиатуру как на приборную панель чужого самолёта, который он никогда не пилотировал.
Набрал строчку. Пробел — правый большой. Наверное.
Перечитал. Перечитал ещё раз. Слова стояли на месте. Буквы стояли на месте. Но между ними был зазор. Маленький, почти незаметный. Как щель между стеной и плинтусом, сквозь которую тянет сквозняком. Всё последнее время в нём сквозило.
Кристина позвонила в два.
— Тимурка, мама спрашивает, торт или шарлотку.
— Торт.
— Наполеон или медовик.
— Медовик.
— Придёшь к пяти?
— К пяти.
Пауза. Он слышал, как она дышит — чуть чаще, чем нужно. Она хотела спросить что-то, но уже знала, что ответит.
— Ты нормально?
— Нормально.
— Тим.
— Нормально, Кристин.
Тихий пластиковый хруст в трубке — она грызёт колпачок ручки. Привычка с первого класса. Он когда-то заразился от неё. Или она от него. Теперь уже не разобрать.
— Ладно, — сказала она. — К пяти.
Повесила трубку. Тимур положил телефон. Посмотрел на экран ноутбука. Курсор мигал. Мигал. Мигал.
Закрыл ноутбук.
Метро. Парнас — Комендантский — пересадка — Чернышевская. Сорок минут.
Он сидел у окна. В стекле — его отражение. Синхронное. Он проверял: поворот головы, моргание, движение руки. Всё совпадало.
Но лицо было чужим.
Не всмысле «не его». Именно его: те же глаза, тот же нос, та же щетина. Всё на месте. Просто ощущение узнавания исчезло. Он смотрел на себя как на фотографию человека, которого знает по имени, но никогда в жизни не встречал.
Десять секунд. Двадцать. Вся поездка.
Не отпустило.
Напротив сидела женщина лет пятидесяти. Бежевое пальто, пакет из «Ленты», книга. Страница 84. Она подняла глаза, посмотрела на него, улыбнулась — обычной, вежливой улыбкой.
Тимур улыбнулся в ответ. Автоматически.
И сразу поймал себя: улыбка была не его. Не та, которой улыбаются незнакомым в метро. Другая — тёплая, с лёгким наклоном головы, с чем-то в глазах. Так улыбаются тем, кого видишь каждый день. Кого знаешь. О ком когда-то заботился.
Женщина быстро отвела взгляд. Вернулась к книге.
Тимур сидел и думал о своей улыбке. О том, что она была чужой. О том, что она была привычной. О том, что где-то, когда-то, он улыбался так — каждый день, много раз, конкретным людям. И не помнил кому.
На Чернышевской он вышел. На эскалаторе перед ним стоял мальчик лет семи. Синяя куртка, без шапки, один. Ехал и болтал ногой, которая не доставала до ступеньки.
Тимур почувствовал, как правая рука сама поднимается к карману. Не к мальчику. К карману. Достать что-то. Отдать. Что-то маленькое, плоское, в целлофане. Рука точно знала форму. Пальцы уже сжимались.
В кармане было пусто.
Рука опустилась, как отрезанная.
Мальчик отвернулся. Уехал.
Тимур стоял на эскалаторе и смотрел на свои пальцы. Они дрожали. Не от холода. От того, что знали больше, чем он сам.
Мама. Елена Сергеевна. Квартира на Фурштатской.
Высокие потолки, лепнина, скрипучий паркет. Запах — старые книги, пироги и что-то третье, тёплое, для чего нет слова, кроме слова «дом».
— Тимурка, худой какой.
— Нормальный.
— Под глазами чёрное. Спишь плохо?
— Сплю нормально.
Кристина стояла в дверях кухни. Тёмные длинные волосы, серые глаза. Смотрела на него. Не медицинским взглядом. Не сестринским. Просто — как смотрят на человека, который уже начал гнить, но ещё ходит.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
Обняла. Крепко, коротко. В тот момент, когда её руки сомкнулись у него на спине, тяжесть под рёбрами слева дрогнула — не от объятия, а от ощущения, что кто-то держит то, что уже почти не держится.
Торт. Чай. Мама рассказывала про соседку с кошками. Отец сидел в кресле, читал газету, иногда вставлял: «Ну и пусть заводит.»
Тимур смотрел на отца.
Дмитрий. Дмитрий…
Пусто.
— Пап, — сказал он.
Отец поднял глаза.
— М?
Один простой звук. Сын спрашивает отца. «Как тебя по отчеству?» Сын, который знал это двадцать девять лет и забыл в среду ночью.
— Ничего. Передай сахар.
Отец передал. Левой рукой. Левша. Тимур это помнил. Мелкие, случайные детали остались. Главное — нет.
Мама принесла медовик. Резала его на кухне. Тимур слышал стук ножа по доске. Ровный, привычный. Мамин ритм. Он знал этот звук с детства.
Поставила тарелку. Тимур посмотрел на кусок.
— Ты всегда режешь торт на восемь частей.
— На восемь, — подтвердила мама. — А что?
— Ничего.
…мама всегда резала яблоки на четыре части, никогда на восемь…
Голос из банки. Чужой. Старый. Спокойный.
Тимур ел. Вкус был правильный — мёд, масло, ваниль. Всё было нормально. Семья была на месте. Мама резала на восемь. Отец был левшой. Кристина грызла колпачок.
Кристина смотрела.
— Тим, — сказала она после торта, на кухне, пока мама мыла посуду. — У тебя на запястье что.
Рукав задрался. Красная полоса.
— Байт поцарапал.
— Байт не царапается.
— В этот раз поцарапал.
Она молчала. Серые глаза — единственное зеркало, которое ещё работало. В них было видно, как он медленно исчезает.
— Если тебе нужна помощь…
— Мне не нужна помощь.
Это была правда. Та помощь, которая ему нужна, в этом мире не существовала.
— Ладно.
Она не поверила. Между ними это всегда работало так — не словами, а тем, что под словами.
Потом она сказала тихо, почти шёпотом:
— Ты давно не заходил… в ту комнату?
Имя не зацепилось. Как вода по стеклу — коснулось и стекло.
— Давно.
— Они всё ещё… ждут, что ты вернёшься в коридор.
«Они».
Слово упало и осталось лежать между ними.
Тимур ждал, что оно отзовётся. Ничего.
Они. Кто — они?
— Кристин, — сказал он медленно. — Что за комната?
Кристина перестала грызть колпачок.
Секунду смотрела на него. Потом её лицо сделало что-то, чего он раньше не видел. Оно не изменилось. Просто за глазами, далеко, как свет в конце коридора, что-то погасло и зажглось заново. Она решила.
— Ничего. Забудь. Подруга мамы.
Она соврала.
Он знал. Она знала, что он знает.
Между ними повисло то, что не помещалось в слова: она поняла, что он стёр не просто имя — целую дверь. Целую комнату. И решила не вскрывать.
— Ещё торта?
Он вернулся домой в девять.
Запах мокрой шерсти стал слабее. Или он уже привыкал.
Квартира. Замки. Свет. Байт в ногах кровати.
Тимур сел за стол. Достал тетрадь. Страница 114.
Под его последней строчкой — новое, круглым почерком:
«Потому что помнишь. Не головой. Руками.»
Он взял ручку. Написал:
«Кто такие те, кто остался в комнате?»
Остановился. Посмотрел на вопросительный знак. Вспомнил цену вопроса.
Здесь — другие правила. Здесь вопрос стоит чернил, не памяти.
Наверное.
Закрыл тетрадь. Лёг.
Мелодия пришла сразу. Без паузы. Была — как свет, который не включают, а замечают.
Тимур лежал и слушал. Потом начал подпевать. Тихо, закрытым ртом.
Байт поднял голову. Посмотрел на него.
Потом встал, прошёл по кровати и лёг ему на грудь. Восемь килограммов. Тёплый, тяжёлый. Урчание — низкое, ровное. Лёг точно на то место. Слева. Под рёбрами.
Там, где тяжесть.
Как будто знал.
Тимур лежал, и кот урчал ему в рёбра, и мелодия звучала, и он чувствовал, как внутри что-то медленно, слой за слоем, перестаёт быть его.
На стене — той самой, между прихожей и кухней — шевельнулась тень.
Его тень. Он лежал — тень стояла.
Она подняла ладонь. Медленно. Плавно. Прижала к стене.
Из стены — тихо, на грани слышимости — три коротких удара. Один длинный.
Тимур закрыл глаза.
— Я слышу.
Тень не ответила.
Утром тетрадь лежала открытой. Под его вопросом — ответ круглым почерком:
«Те, кто остался в комнате, которую ты закрыл. Как ты.»
И ниже — его собственным почерком, которого он не помнил:
«Коридор. Дверь без номера.»
Два почерка. Два голоса. Один не помнит. Другой — не может забыть.

Глава 6. Вода

Он вошёл в сон как в комнату.
Без падения в этот раз. Лёг, закрыл глаза, только успел подумать о карте — и мир снов проступил. По слоям. Цвет. Запах. Температура. Берег. Серый песок с чёрными вкраплениями. Вода в трёх шагах — гладкая, как расплавленное стекло. Тёмная. Без отражений.
Тимур стоял на четвереньках. Опять. Ладони в песке, пальцы растопырены. Встал — медленнее, чем в прошлый раз. Суставы сопротивлялись дольше.
Карта — в правом кулаке. Он не клал её. Жёлтая бумага, бурые линии. Река — обрывается.
Лия дошла до реки и остановилась.
Ручка — в кармане штанов, которые он не надевал. Мир достроил.
Он присел. Провёл линию дальше, вдоль берега, к точке, которую не видел, но которую рука знала.
Вода сдвинулась. Не волной, а целиком. Как если бы кто-то под ней перевернулся. Берег сделал шаг назад. Река смотрела. Не отражала.
Не текла.
Смотрела.
Лиса — справа, в двух метрах. Рыжая шерсть в пепле. Кровь на морде — старая.
— Она не смогла здесь, — сказала лиса. — Река не далась.
Тимур наклонился к воде. В глубине — далеко — силуэты. Медленные, длинные. Один остановился. Поднялся.
Лицо. Женское. Молодое. Глаза закрыты. Родинка под левым. Остановилось в сантиметре от поверхности.
— Лия, — сказал Тимур.
Губы шевельнулись. Звук пришёл через кости — через запястье, через красную полосу, вверх по плечу, в грудную клетку.
— Тимур.
Его имя — обкатанное до гладкости. Слово, которое произносили тысячу раз.
— Не ходи дальше.
— Я закончу карту.
— Они все так говорили.
Лицо ушло вниз. Растворилось.
— Плата за переход, — сказала лиса. — Одно воспоминание.
— Бери.
Лиса ткнулась носом в ладонь. Вдохнула.
— Лето. Река. Камни. Тебе шесть. Кто-то учит плавать.
— Дед. Вуокса. Мне было—
Пусто. Два слова. Форма без содержимого.
— Густое, — сказала лиса.
— Переводи.
Лиса шла по воде — лапы не тонули. Рябь от каждого шага.
— Не смотри вниз.
Тимур шагнул. Вода держала — упругое, как мембрана. Температура тела.
Он смотрел вниз.
Лица. Десятки. Сотни. Глаза закрыты, волосы колышутся в течении, которого нет. Мужские, женские.
Детские.
Под правой ногой — девочка. Лет десять. Тёмные волосы, круглое лицо, веснушки. Под левой — мальчик. Младше. Светлый, губы приоткрыты, как у ребёнка, который уснул с вопросом.
Тимур шёл по их лицам. Чувствовал каждое через ступни. Не физически — иначе. Как чувствуешь, что в комнате кто-то есть.
Он понял не сразу. Сначала — ресницы. Потом — веснушки. Под его ногами не было воды. Были лица.
Река не текла. Река лежала. Он шёл, и в ногах тяжелело, и каждый шаг — труднее, и тело плакало не слезами, а весом.
Одно лицо открыло глаза. Девочка. Лет двенадцать. Голубые глаза. Улыбнулась — мягко, тепло.
Подняла руку. Прижала ладонь к мембране снизу — под его ступнёй. Маленькая, тёплая ладонь.
Шевельнула губами. Без звука: «Приходи завтра.»
Тимур оторвал ступню. Шагнул. Не оглядывался.
Другой берег. Песок — чёрный.
Воздух — теплее. Как дыхание над ухом. И от этого хуже.
Деревья — лиственные, широкие, кора в светящемся мхе. За деревьями — что-то.
Тимур остановился перед колодцем.
Каменный, низкий, обросший тем же мхом. Стоял между деревьев, как стоят вещи, которые были здесь до деревьев. До леса. До всего. Камни — тёмные, мокрые, с прожилками чего-то белого, похожего на кость.
Из колодца поднимался пар. Тёплый. С запахом, который Тимур знал — не из снов. Из чего-то глубже. Молоко. Тёплое молоко, подогретое на плите, чуть подгоревшее, с той плёнкой, которую снимают ложкой, а дети — пальцем.
Тимур подошёл. Заглянул.
Белое. Непрозрачное. Слишком белое. Поверхность колыхалась не от ветра.
Внутри что-то двигалось — медленно, как если бы в густоте кто-то переворачивался с боку на бок.
Из молока — голоса. Не крик, не шёпот. Разговор. Фоновый, негромкий, с паузами и смехом. Так говорят дети, когда рядом взрослый, которому доверяют. Когда не нужно следить за словами. Когда можно просто — быть.
— ...а потом она сказала, что кошки не летают, а я сказал — откуда ты знаешь, может ночью лета
— ...дай мне синий, нет, другой синий, который как не
— ...мама придёт завтра, она сказала завтра, она всегда приходит, когда говорит завт
Обрывались и начинались снова. Не повторялись — каждый раз другое, новое, живое. Колодец был полон детских разговоров, и разговоры были тёплые, и молоко было тёплое, и Тимур стоял над ним и слушал.
Потом опустил руки.
Молоко приняло — мягко, без всплеска. Тёплое, густое, живое. По запястьям, по локти. Голоса стали громче — не крик, не зов. Ближе. Как становятся громче голоса в комнате, когда открываешь дверь.
Его руки в молоке стали меньше.
Не усохли, не сжались. Просто — стали детскими. Тонкие пальцы, маленькие ногти, ссадина на костяшке. Руки ребёнка, которому восемь. Или десять. Или двенадцать. Руки каждого ребёнка, который когда-либо опускал ладони в тёплое и чувствовал, что мир — безопасен.
Секунда. Две.
Его руки — снова его. Взрослые, большие, с линиями, ссадинами, красной полосой на запястье.
Тимур вытащил руки. Молоко стекало — густое, белое. Впитывалось в кожу. Не оставляло следов. Только тепло — и голоса, которые ушли не сразу. Секунду — ещё секунду — он слышал, как кто-то маленький говорил: «...а потом мы пошли, и было темно, но я не боялся, потому что он держал меня за руку, и рука у него была большая, и тёплая, и...»
Тишина.
Лиса стояла в стороне. Смотрела на колодец так, как смотрят на то, что не имеет запаха и не имеет вкуса — и значит, почти не существует. Молчала.
— Что это, — сказал Тимур. С усилием. Утверждение.
— То, что остаётся, — сказала лиса. И замолчала. Как будто больше слов не было. Или они не помогали.
Тимур посмотрел на свои руки. Сухие. Взрослые. Его.
Он отошёл от колодца.
Между деревьев — дом.
Не изба. Обычный дом — одноэтажный, с покатой крышей, с окнами, с крыльцом. Похож на дачу. Похож на то, что рисуют дети: квадрат, треугольник, дверь, окно.
Тимур вошёл.
Коридор. Короткий, тёмный. Запах — пыль, дерево, что-то кислое. Дальше — комната.
Стол. Большой, на шесть мест. Скатерть — клетчатая, протёртая до белых пятен на сгибах. Стулья — детские, низкие. На каждом стуле — кто-то сидел. Тимур остановился в дверях.
На стульях — фигуры. Маленькие. Гладкая кожа вместо лиц. Безликие — но одетые. В детскую одежду. Настоящую: футболка с динозавром, джинсовый комбинезон, платье в горошек, свитер с оленем — колючий, шерстяной, с вытянутыми рукавами. На одежде — пятна. Трава на коленях. Фломастер на манжете. Молоко на вороте.
Одежда жила. Те, кто её носил — нет.
На столе — тарелки. Белые, с голубой полоской по краю. Ложки. Стаканы с компотом — мутным, яблочным, с осадком на дне. Хлеб — нарезан толстыми кусками, неровно. Каша — в большой кастрюле, с половником.
Всё тёплое. Всё — как будто только что поставили. Как будто кто-то накрыл и ушёл, и вот-вот вернётся.
Но никто не вернётся.
Тимур сел за стол.
Взял ложку. Зачерпнул кашу — манную, густую, без комочков. Поднёс к ближайшему безликому — к тому, в свитере с оленем. Поднёс ложку к гладкой коже, где должен быть рот.
Каша коснулась кожи и стекла. По подбородку, которого не было. На свитер. На олений нос.
Тимур взял салфетку. Бумажную, тонкую, из пачки на краю стола. Вытер. Аккуратно. Промокнул — не тёр. Как вытирают маленьким, которые не умеют есть сами. Как вытирают тем, кто уже не может.
Зачерпнул ещё. Поднёс. Каша стекла.
Вытер.
Ещё.
Стекла.
Вытер.
Тимур кормил безликого, и каша стекала, и он вытирал, и снова подносил ложку — не потому что верил, что что-то изменится. А потому что движение было всё, что осталось. Не еда. Не питание. Забота, форма которой пережила содержание.
Он кормил шестерых. По очереди. Каждому — три ложки. Каждому — салфетка. Каша кончилась. Он вытер последнего — девочку в платье в горошек. Платье было ей велико. Или она стала меньше.
На свитере с оленем осталось пятно от манки. На платье в горошек — тоже.
Лиса стояла в дверях.
— Зачем, — сказала она.
Тимур посмотрел на неё. Она смотрела на стол так, как смотрят на то, чего не понимают — не умом, а природой. Зверь, для которого реально только то, что можно съесть или унести в себе.
Тимур не ответил. Встал. Вышел.
На берегу — Инна. Между светящимися стволами. Белое платье. Босые ноги. Улыбка — тёплая.
— Ты замёрз, — сказала она. — Иди сюда.
Лиса зарычала. Утробно, тихо.
Тимур смотрел на Инну. На тепло, которое от неё шло. На обещание, что дальше не надо. Он был пустой — после колодца, после стола, после каши, которая стекала и стекала. Пустой и перемазанный. Холодный.
— Как тебя зовут, — сказал он.
— Инна. Не надо идти дальше. Дальше — больно.
— Здесь не больно.
— Здесь не больно.
Тимур знал эти слова. Он их говорил. Кому-то маленькому. В комнате с белыми стенами. Садился рядом и говорил: здесь не больно. Я здесь. Не больно. И это была правда — пока он рядом. А потом —
— Нет, — сказал Тимур.
Он пошёл мимо. Мимо тепла. Каждый шаг — холоднее. На десятом — оглянулся.
Их было одиннадцать. Все одинаковые. Все смотрели.
Одна подняла руку — просто подняла, без жеста, без зова. Как поднимают, когда хотят сказать: я здесь.
Тимур знал эту руку. Не Инну — руку. Знал, как она лежала на чужом плече. Как держала стакан. Как —
Он отвернулся. Продолжил идти.
— Ты вернёшься, — одиннадцать голосов. — Все возвращаются.
Тимур шёл через лес по чёрному песку. Мелодия поднялась из-под рёбер — громче, чем когда-либо. Три ноты вверх. Одна вниз. Колыбельная, которую он пел. Не слушал — пел. Кому-то маленькому. За дверью с рисунком.
Шёл и пел закрытым ртом, и руки пахли молоком и манной кашей.
Лиса бежала рядом.
Потолок. Трещина в штукатурке. Плафон.
Тимур лежал. Мокрый. Рот открыт.
Считал. Отчество — пусто. Лето — пусто.
Посмотрел на руки. Чистые. Но запах — молоко. Еле уловимый, под кожей, в складках ладоней. Тёплое молоко, чуть подгоревшее.
На кухне он разогрел воду. Достал из шкафа кружку — не свою, маленькую, с отколотой ручкой, которую не помнил и не выбрасывал. Налил молоко. Поставил на стол.
Стоял. Смотрел.
Маленькая кружка с молоком на столе. Ни для кого.
Допил сам. Вымыл. Поставил обратно в шкаф — на то место, куда руки поставили сами, потому что руки знали, где она стоит. Между его кружкой и стаканом для воды. Там, где стояла всегда.
Из тетради №42, страница 122:
17 ноября. Осознанный вход.
Плата: Вуокса. [пусто]
Маленькая кружка. Не помню откуда. Руки знают место.
Молоко стоит вторые сутки. Не выливаю.

Глава 7. Карта

Тимур рисовал — и мир рождался из-под ручки.
Не метафора. Он проводил линию по жёлтой бумаге — и впереди, в тумане, из ничего поднималась стена. Кирпичная, серая, с трещинами, из которых рос мох. Проводил другую — и рядом вставала вторая. Между ними — улица. Узкая, вымощенная чем-то чёрным и влажным, похожим на чешую.
Город собирался вокруг него, как собирается сон — кусками, без логики, но с уверенностью, что каждый кусок на месте.
Фонари без света. Окна без стёкол. Двери — некоторые открыты, некоторые замурованы, некоторые дышали. Тимур проходил мимо и слышал за ними — не голоса, не шёпот. Гудение. Тонкое, на одной ноте, как гудит лампа дневного света перед тем, как погаснуть.
Он вошёл в первый дом.
Коридор. Стены — белые, но не чистые. Белые, как бывают белые стены в местах, где их красят каждый год, потому что на них остаётся то, что не должно оставаться. Краска в три слоя, и под каждым — что-то проступает.
На подоконнике — банка. Одна. Стеклянная, литровая. Свет внутри — розовый, слабый, как остывающий уголь.
Тимур поднёс ладонь.
Голос. Девочка. Лет восемь, может, девять:
— ...и папа сказал, что если я буду хорошо себя вести, то мы поедем на море, и я так хотела на море, я никогда не видела моря, только на картинках, и на картинках оно синее, но мама говорит, что на самом деле оно серое, а я хочу синее, я хочу чтоб оно было синее...
Голос обрезался. Свет в банке мигнул. Вернулся. Слабее.
Тимур стоял и держал ладонь на стекле.
Она не видела моря.
Он это знал — не из банки, не из голоса. Из того места, которое было глубже памяти и ниже понимания. Она не видела моря, и она не увидит, и её папа знал, и мама знала, и все знали, и все говорили «когда поправишься» тем голосом, которым говорят слова, в которые не верят, но не могут не говорить.
Тимур опустился на корточки. Рука сделала это раньше решения — вниз, на уровень. На уровень того, кто маленький и смотрит снизу вверх.
На стене напротив — рисунки. Карандашом, фломастером, краской. Десятки. Лес с ёлками. Солнце с лучами. Дом с трубой. Кот — похожий на Байта, серый, круглый. Мама — треугольник-платье, палочки-руки, улыбка шире лица.
Обычные детские рисунки. Он видел их тысячу раз.
Тысячу раз.
Это пришло не как вспышка — как уровень воды, который поднимается медленно. Он видел их тысячу раз. Не эти конкретные — такие. Такие дома. Такие солнца. Таких мам с улыбкой шире лица. На таких стенах, покрытых тремя слоями краски, в таких коридорах, пахнущих стерильным и сладким.
Он стоял на корточках, и глаза были сухие, и руки не дрожали, и всё это было ненормально, и крошки воспоминания поднимались со дна, как пузырьки в стоячей воде.
Шаги.
Тимур обернулся.
В дверном проёме стояла женщина. Чёрные волосы, собранные в узел. Очки в тонкой оправе. Острые скулы. Красивая — холодной красотой. Красотой учебника.
— Ты тратишь время, — сказала она. Голос точный, уверенный, без интонации. Как зачитывают инструкцию.
— Кто ты, — сказал Тимур. Утверждение.
— Вероника. Я прошла этот путь. Весь. До конца.
Она протянула руку. На ладони — лист. Белый, чистый, плотный. На нём — карта. Подробная, аккуратная, с координатами, с легендой, с масштабом. Каждый объект подписан. Каждая дорога размечена. Красивая.
— Бесплатно, — сказала Вероника. — Без вопросов. Без платы. Я уже заплатила за тебя.
Тимур взял лист. Посмотрел. Город — отмечен, правильно. Пустошь — за городом, правильно. Океан — за пустошью, с координатами, с глубинами, с точкой выхода. Всё на месте. Всё логично. Всё — готово.
Слишком готово.
— Я попробую, — сказал Тимур.
Он взял ручку. Провёл линию по координатам Вероники. От города — на юг, через пустошь, к точке 4.7, где карта показывала мост.
Линия легла. Мир качнулся — привычно, как качался при каждом штрихе.
SOS в запястье — тише.
Тимур остановился. Посмотрел на руку. Красная полоса — на месте, но пульсация слабла. Три коротких — тише. Один длинный — тише. Как если бы кто-то, кто кричал, начал засыпать.
Или сдаваться.
Он стёр линию. Ногтем — по мокрой бумаге. Гель размазался. Линия ушла.
SOS вернулся. Три коротких. Один длинный. Громко. Больно. Как удар локтем об угол — изнутри запястья, по нерву, до зубов.
Мелодия поднялась — из-под рёбер, из того места, которое пустело с каждой главой. Три ноты вверх. Одна вниз. Она возвращалась, когда он делал правильно. Уходила, когда ошибался. Компас.
Тимур посмотрел на Веронику.
Она стояла в дверном проёме. Улыбалась. Терпеливо. Без злости, без разочарования. С той уверенностью, с которой ждут неизбежного.
— Ты вернёшься к моей карте, — сказала она. — Своя — больнее.
Тимур положил её лист на подоконник. Рядом с банкой, в которой девочка хотела синее море.
— Больнее, — согласился он. — Но моя — настоящая.
Вероника не ответила. Растворилась. Не ушла, не исчезла — просто перестала быть, как перестаёт быть тень, когда источник света поворачивается.
Лиса ждала на улице. Сидела у фонаря, облизывалась.
— Ты не взял её карту, — сказала она.
— Нет.
— Она была правильная. Почти. На девяносто процентов.
— Десять процентов куда ведут.
— В него, — сказала лиса. — В Пожирателя. Прямо в рот. Красиво, чисто, без боли.
Тимур кивнул.
— Голодно, — сказала лиса. Привычно, без стыда.
Тимур подождал.
— Первый поцелуй, — сказала лиса. — Ты в нём — лето, скамейка, чьи-то губы. Пахнет арбузом. Красивое. Сладкое. Три слога.
— Имя.
— Нет. Имени не помнишь и так. Только вкус. Арбуз. Всё лето в одном поцелуе.
Тимур закрыл глаза.
— Бери.
Лиса ткнулась носом в его ладонь. Вдохнула. Тимур почувствовал, как что-то отпустилось — не больно, не рывком. Мягко, как отпускают воздушный шар. Был — и ушёл. Вверх. В лису.
Он стоял в городе из нарисованных стен, среди банок, в которых гасли чужие дети, и не помнил, каково это — целоваться в первый раз.
Темнота.
Потолок. Трещина. Плафон.
Утро. Суббота. Восемь тридцать.
Тимур лежал и считал дыры. Отчество отца — пусто. Лето с дедом — два слова без тепла. Первый поцелуй — пусто. Четыре провала, три ночи. Скорость — растёт.
Он встал. Душ. Кофе. Хлеб — пшеничное во рту, якорь, единственное, что не врёт.
Потом — пошёл в магазин.
«Пятёрочка» на первом этаже. Хлеб, молоко, корм для Байта. Привычный маршрут между полками: направо, в конец, налево, к кассам. На автомате.
Остановился.
Стеллаж. Детское питание. Баночки — стеклянные, маленькие, с яркими крышками. Яблоко. Груша. Тыква. Стоят ровными рядами, по четыре в глубину.
Тимур стоял перед стеллажом и смотрел на баночку яблочного пюре.
Его рука — правая — потянулась. Взяла банку. Стеклянная, тёплая от света лампы. Жёлтая крышка. На этикетке — нарисованное яблоко, улыбающееся.
Он держал её и не понимал зачем. Минуту. Две. Три.
Потом понял — не головой. Руками. Он привык покупать детское питание. Много. Регулярно. Для кого-то, кто не мог есть обычную еду. Для кого-то маленького, чей желудок уже не принимал нормальную пищу, и яблочное пюре — мягкое, тёплое, сладковатое — было единственным, что проходило.
Он стоял в «Пятёрочке» и держал баночку, и кассир смотрела, и женщина с тележкой обходила его, и всё было нормально, и всё было невыносимо.
Поставил обратно. Купил хлеб, молоко, корм. Вышел.
Дома. Ноутбук. Открыл браузер. Набрал: «Марина Андреевна».
Ничего. Имя без контекста — пусто.
Набрал в телефоне — контакты. Нет. Почта. Нет. Мессенджеры. Нет.
Открыл историю браузера. Страница первая — работа, гитхаб, ютуб. Вторая — то же. Пятая. Десятая.
Двенадцатая.
Ссылка. Сайт. Белый фон, голубые буквы. Название. Адрес. Телефон.
Детский хоспис.
Тимур нажал. Страница загрузилась. Фотографии — дом, одноэтажный, белый, с голубыми наличниками. Газон. Качели.
Раздел «Наша команда». Фотографии в ряд. Четвёртая слева.
Женщина. Шестьдесят лет. Седые волосы, убранные назад. Добрые глаза — такие глаза бывают у людей, которые видели достаточно, чтобы перестать бояться, и достаточно, чтобы не перестать любить.
Марина Андреевна. Старшая медсестра.
Тимур смотрел на фотографию. Ничего не чувствовал. Ни узнавания, ни тепла, ни страха. Лицо — незнакомое. Имя — незнакомое. Два слова на экране.
Закрыл вкладку.
Через минуту открыл снова.
Смотрел. Ничего.
Руки тряслись.
Он не понимал — почему ничего, и почему руки трясутся, и как это может быть одновременно. Голова — пуста, руки — помнят. Два отдельных человека в одном теле: один смотрит на фотографию незнакомой женщины, другой — трясётся от того, что не может её обнять.
Закрыл ноутбук. Сел на пол. Байт пришёл, лёг рядом. Тёплый бок. Вибрация.
Тимур сидел на полу и гладил кота, и кот урчал, и руки перестали трястись, и всё это было нормально, и слово «нормально» давно перестало что-либо значить.
Тетрадь. Страница 114.
Под его вчерашним — «Я ел хлеб и плакал. Не знаю почему.» — новое. Круглый почерк, нажим:
«Ты носил ей пирожки. Каждую пятницу. С капустой.»
Ей. Марине Андреевне. Или Лии. Или — всем. Каждую пятницу.
Тимур взял ручку. Написал:
«Я нашёл сайт. Фотография. Не помню лицо. Руки трясутся.»
Положил тетрадь. Лёг.
Мелодия пришла. Три ноты вверх. Одна вниз. Он подпевал — закрытым ртом, тихо, привычно. Как делал каждый вечер. Как, может быть, делал три года назад — в комнате с белыми стенами, у кровати, на которой кто-то маленький засыпал.
Байт лёг ему на грудь. Слева. На тяжесть.
Тимур пел и плакал, и не знал для кого, и это было невыносимо — не боль, не горе. Незнание. Тело горевало, а голова не знала о ком. Как плакать на похоронах человека, которого не помнишь, но чью руку твоя рука помнит до миллиметра.
Уснул.
Снилось — коридор. Белые стены. Двери с номерами. За одной — тихий мерный звук: аппарат, который считает. За другой — детский смех. За третьей — ничего.
Он шёл по коридору, и коридор не заканчивался, и двери не заканчивались, и за каждой — кто-то. Живой, или умирающий, или уже. И он шёл, и не останавливался, и не заходил, потому что знал — если зайдёт, то останется. Сядет на корточки, возьмёт за руку, скажет «я здесь», и останется, и не сможет уйти.
Как не мог раньше.
Как не мог три года, которых не помнил.
На последней двери — рисунок. Карандашом. Девочка нарисовала себя: палочки-руки, треугольник-платье, улыбка шире лица. Рядом с собой — высокую фигуру. Без лица, без деталей. Просто — кто-то большой, кто стоит рядом.
Под рисунком — подпись. Детским почерком, круглым, с завитками на «д» и «у»:
«Тимур и я.»
Тимур стоял перед дверью и читал подпись, и мир вокруг гудел тем тонким гудением, как лампа перед тем, как погаснуть, и он знал этот почерк, он видел его каждый день — в тетради, на странице 114, — и всё это время, все эти записи — «Не забывай меня», «Ты знаешь», «Этого достаточно» — были написаны одной рукой.
Детской рукой.
Круглый почерк. Завитки на «д» и «у». Шариковая ручка, сильный нажим.
Так пишут дети, когда им очень важно, чтобы было похоже на взрослый почерк.
Темнота.
Из тетради №42, страница 123:
«18 ноября. Четвёртый вход.
Город за рекой — рисую, мир строится. Банки на подоконниках. Девочка хотела синее море.
Вероника — ловушка. Готовая карта. Красивая, точная, почти правильная. SOS слабел, когда рисовал по ней. Стёр. SOS вернулся. Мелодия — компас. Уходит при ошибке, возвращается при правильном.
Плата: первый поцелуй. Вкус арбуза. Пусто.
Бодрствование: «Пятёрочка». Баночка яблочного пюре. Рука взяла. Стоял три минуты. Не знаю зачем. Знаю зачем. Кто-то не мог есть обычную еду. Кто-то маленький.
Сайт детского хосписа — в истории браузера. Марина Андреевна. Фото. Не помню. Руки трясутся.
Пирожки с капустой. Каждую пятницу.
Коридор. Двери. На последней — рисунок. «Тимур и я.» Детский почерк.
Почерк в тетради. На стр. 114. Тот же.
Круглый. Завитки. Нажим.
Это она писала. Лия. Мне. В мою тетрадь. Каждую ночь.
Ей было двенадцать. Тринадцать. Я не знаю.
Она рисовала мир, в который уйдёт. Лес, реку, избу. Нарисовала меня рядом с собой. Палочки-руки, без лица, просто — кто-то большой, кто стоит рядом.
Я стоял рядом. Пока мог. Потом — не смог.
Мозг закрыл всё. Чтобы не болело. И три года я жил с дырами вместо людей, и не знал, что дыры — это дети.
Не знаю, как жить с этим знанием.
Но хлеб настоящий. Мелодия настоящая. Руки помнят.
Этого достаточно. Пока — достаточно.»

Глава 8. Безликие

За городом — пустошь.
Тимур рисовал её двадцать минут. Или час. Или всю ночь — здесь время не было временем, а было чем-то вязким, что налипало на кожу и не отмывалось.
Линии ложились на карту неохотно. Ручка скользила как по мокрому — чернила растекались, сохли, растекались снова. Пустошь не хотела быть нарисованной. Сопротивлялась.
Но Тимур рисовал — и пустошь проступала.
Серая. Плоская. Земля и небо одного цвета — они сливались в нечто без имени. Свет шёл отовсюду и ниоткуда. Тусклый, ровный — не освещал, а обнажал.
Лиса шла рядом. Молча. Уши прижаты, хвост низко. Не облизывалась — впервые за все встречи. Шерсть на загривке лежала плотно. Жёлтые глаза смотрели вперёд, и в них не было голода.
Было что-то другое.
Тимур не спросил что.
Земля под ногами была не холодной и не тёплой — никакой. Как картон. Как поверхность которая имитирует землю но забыла как земля ощущается.
Первого он увидел на расстоянии ста метров.
Маленький. Сгорбленный. Стоял как стоит вещь — с тем безразличием к собственному положению в пространстве которое бывает только у предметов. Тело человеческое — невысокое, детское, может быть, или взрослое но усохшее, сжавшееся как бумага в огне. Кожа серая, гладкая, натянутая. Ноги босые.
Лица не было.
Не повреждено, не закрыто. Гладкая кожа от линии волос до подбородка — непрерывная, как поверхность яйца. Без глаз, без рта. Без следа того, что здесь когда-то было что-то.
Страница с которой стёрли текст.
Тимур остановился в пяти метрах.
Безликий качнулся — вправо, влево, как маятник. Из того места где должен быть рот — из гладкой кожи, из ничего — вибрация, оформленная в слог:
— Семь.
Пауза. Качание.
— Семь.
Три секунды. Без интонации, без усилия. Как капает вода. Как тикают часы.
Тимур сделал два шага. Присел на корточки. На уровень.
Тело сделало это само — та же поза, тот же наклон головы, то же расстояние. Привычное. Заученное. Он сидел на корточках перед безликим на серой пустоши и не понимал откуда знает как это делается.
Знал.
Безликий качался. Семь. Семь. Семь.
Через минуту — или час — повернулся. Гладкая кожа. И на ней — движение. Не черты. Что-то под кожей пыталось проступить — как лицо под натянутой тканью, если прижаться изнутри. Толчок — здесь был нос. Толчок — губы. Ткань не пускала. Но что-то под ней помнило форму.
Пыталось.
— Мне было семь, — сказал безликий. Голос ниоткуда, тихий, как радио в соседней квартире. — Когда.
Не закончил.
Тимур не спросил. Сидел рядом. Просто сидел — и это тоже было что-то, чему он не учился, что было в руках и коленях и в том как он держал голову.
Их было больше.
Десятки. По всей пустоши — маленькие сгорбленные фигуры, неподвижные как шахматы после проигранной партии.
Один — в двадцати метрах справа — поглаживал воздух. Ладонь по чему-то невидимому, мягко, нежно. По щеке которой не было. По волосам которых не было.
Другой — шаг вперёд, шаг назад. Вперёд — назад. Бесконечно. Без паузы. Тело запомнило последнее действие и повторяло его — потому что больше нечего повторять.
Третий — девочка, или то что было девочкой — сидела на земле и перебирала пальцами. Быстро, мелко. Плела косу которой не было. Для головы которой не было. Для человека который может быть забыл её раньше, чем она забыла его.
Тимур стоял и смотрел.
Не страдание. Отсутствие страдания. Покой который хуже боли — потому что боль это хоть что-то. А это — ничего. А ничего — это навсегда.
Лиса сидела в десяти шагах позади. Тимур обернулся. Уши прижаты. Глаза полуприкрыты. Не облизывалась. Молчала.
— Ты не ешь, — сказал Тимур.
— Нечего. Пусто. Как лизать камень.
Она помолчала. Потом сказала — голос тоньше, без вибрации, почти человеческий:
— Я помню когда они были полные. У мальчика который говорит семь — был день рождения. Торт. Семь свечек. Мама задула одну потому что он не мог сам — лёгкие уже не тянули. Он загадал желание. Я помню — оно пахло мандарином.
Тимур смотрел на неё.
— Я помню всё что съела. Все они — во мне. Живые. Тёплые.
В жёлтых глазах — усталость. Старая. Глубокая. Того кто носит чужое и не может положить.
— Поэтому я ем. Не от голода. Чтобы хоть кто-то помнил.
Пожиратель пришёл без звука.
Тимур моргнул — и между двумя безликими стояло что-то чего секунду назад не было. Бледное. Контуры плыли как воздух над асфальтом в жару. Иногда силуэт человека. Иногда — просто смещение. Пятно размером с дверной проём которое не двигалось и не стояло — присутствовало.
Лицо.
Тимур отшатнулся — не от ужаса. От узнавания.
Его лицо. Его глаза, его нос, его подбородок. Но неправильное — глаза чуть шире, рот чуть ниже, расстояние между чертами чуть больше. Как фотографию растянули на три процента. Достаточно чтобы узнать. Достаточно чтобы кожа поднялась и не опустилась.
Пожиратель улыбнулся его улыбкой.
Подошёл к безликому — к тому который говорил семь. Медленно, без угрозы. Сел рядом. На корточки. На уровень.
Та же поза. Тот же наклон головы. То же расстояние.
Точно как Тимур.
Положил ладонь на гладкую кожу вместо лица. Провёл от лба к затылку. Медленно. И одновременно — выпил. Не руками — ртом, или чем-то чем дышат, или просто присутствием. Тихо. Методично. Как пьют воздух в комнате где долго горела свеча — ты не видишь как, ты только чувствуешь что тепло уходит и оседает в чём-то другом.
Безликий вздрогнул. Выгнулся навстречу.
Всем телом — как тянется цветок к свету, как поворачивается ребёнок во сне к тёплому. И гладкая кожа вместо рта — растянулась.
Улыбка. Не лицом — телом. Всем телом, как обмякает тот кого наконец берут на руки.
Стал тоньше. Прозрачнее. Не горел — растворялся, как сахар в тёплой воде. Бледнел. Терял плотность. Беззвучно, без боли — с тем на несуществующем лице которое было покоем.
Настоящим покоем.
Волна тепла прошла по воздуху — сладковатая, ванильная, как запах чего-то что ассоциируется с безопасностью. Тимур почувствовал её на коже и не двинулся.
Безликого не стало. Пустошь. Серая земля. Пустое место.
Пожиратель поднял голову. Посмотрел на Тимура. Улыбка — его улыбка — на месте.
— Им не больно, — сказал он голосом Тимура. Тот же тембр, та же хрипотца. — Я позаботился.
Тимур молчал.
— Боль — это память. Нет памяти — нет боли. Я забираю память. Они свободны.
Встал. Повернулся к следующему — к тому который гладил воздух. Сел рядом. Та же поза. Тот же жест. Та же рука.
— Ты это знаешь, — сказал он не оборачиваясь. — Ты для этого и забыл. Тебе было больно — и ты отпустил. Своих детей, свою Лию. Ты сделал то же самое. Только я — честен.
Тимур стоял.
Потому что это была правда.
Он забыл — и это работало. Три года не болело. Было нормально. Мозг сделал то же самое что делает Пожиратель — запер, закрыл, стёр. Та же механика. Та же нежность. И безликий таял от этого точно так же хорошо.
Пожиратель пил из следующего. Тихо, методично.
Тимур смотрел.
Долго.
Потом повернулся и пошёл. Не сказал ничего.
Лиса шла рядом. Молчала.
Пожиратель не окликнул. Только — когда Тимур уже уходил, уже в двадцати шагах — голос за спиной, тихий, без угрозы:
— Ты тоже устанешь. Все устают. Я подожду.
Тимур не обернулся. Шёл.
Лиса остановилась. Ткнулась носом в его ладонь. Вдохнула — и замерла.
Долго. Потом отстранилась.
— Лицо друга. Широкое. Уши торчат. Щербатая улыбка. Пахнет пивом и ковшиком с отколотой эмалью.
Тимур кивнул.
— Бери.
Лиса ела — тихо, без блаженства. Как ест тот кому нужно но кто не рад. Когда открыла глаза — в них стоял стыд.
Потолок. Трещина. Плафон.
Утро. Воскресенье.
Тимур лежал. Отчество отца — пусто. Лето с дедом — пусто. Первый поцелуй — пусто. Лицо Серёги — пусто.
Четыре дыры. Стена стояла. Сквозило.
Он взял телефон. Серёга. Два гудка.
— Алё, Тим, чё случилось?
Голос — знакомый. Его. Тимур слушал и закрывал глаза и искал — лицо. Широкое. Уши. Щербатая улыбка.
Чёрная ровная пустота. Гладкая поверхность там где было лицо друга.
— Серёг. Скинь фотку. Свою. Любую.
Фото пришло. Тимур открыл.
Широкое лицо. Уши торчат. Щербатая улыбка. Майка. Кухня.
Он смотрел. Информация совпадала. Тепло — нет. Форма на месте. Содержимое вынуто.
— Спасибо.
— Тим. Ты нормально?
— Нет. Но разберусь.
Повесил трубку. Сидел. Байт в ногах. Ноябрь за окном.
Открыл тетрадь. Страница 115 — одна строчка, круглый почерк:
«Он был добрый. Тот, до тебя. Тоже приходил. Тоже пел. Тоже не уходил. А потом забыл своё имя — и стал тем, кто гладит.»
Тимур читал строчку. Перечитывал.
Пожиратель. Тот, до него. Та же поза на корточках. Та же улыбка. Та же рука на гладкой коже вместо лица.
И пил. Тихо. Методично. Потому что иначе тепло уйдёт в никуда.
Взял ручку. Написал:
«Как его звали? Того, до меня.»
Закрыл тетрадь. Лёг.
Мелодия пришла. Три ноты вверх. Одна вниз.
Байт лёг на грудь. Слева.
На стене шевельнулась тень. Его тень — он лежал, она стояла. Подняла ладонь. Три коротких. Один длинный.
Тимур не ответил.
Утром в тетради — круглый почерк:
«Не помню. Он забыл своё — и я забыла его. Когда имя уходит — уходит всё. Даже из тех, кто любил.»
И ниже его почерк, ночной, неровный:
«Я — Тимур. Тимур. Тимур.»
Три раза. Без объяснения зачем.

Глава 9. Кристина

Тимур не спал трое суток.
Не бессонница — решение. Лежал в темноте с открытыми глазами и не пускал сон. Держал границу, как держат дверь за которой кто-то стоит и не стучит, потому что знает: откроют.
На второй день реальность начала провисать. Не рваться — провисать. Предметы скатывались к центру стола без причины. Яблоко лежало у самого края. Он не помнил, как оно там оказалось.
Байт спал в коридоре. У той стены.
Тетрадь лежала закрытая. Он не открывал её. Боялся не того, что там написано. Того, что ответит.
На третий день позвонила Кристина.
— Я заеду.
— Не нужно.
— Я уже в метро.
Он открыл дверь до того, как она позвонила. Стоял в проёме. Лицо в зеркале за спиной — синхронное теперь, но его не было в нём, только правильные черты на правильном месте.
Она вошла. Посмотрела. На него, на квартиру, на тумбочку.
Сняла куртку. Прошла на кухню. Открыла холодильник — молоко, хлеб, масло. Достала хлеб. Отрезала два куска. Намазала — тонким слоем, до краёв. Оба. Привычным движением, которому он её не учил.
Он стоял в дверях кухни и смотрел на это движение. Откуда она знает — до краёв. Он не спросил.
Протянула ему кусок. Он взял. Откусил. Пшеничное, масло, тепло — хотя хлеб из холодильника.
— «Берёзка», — сказал Тимур.
Кристина поставила свой кусок на стол. Медленно. Смотрела на него. Серые глаза — не мигнули.
— Ты вспомнил.
— Нашёл. История браузера.
Тишина. Колпачок ручки — изо рта, на стол.
— Что ты хочешь знать.
Тимур ждал, что сам что-то скажет. Ничего не сказал.
— Ты ездил туда три года, — сказала Кристина.
Пауза.
— Я не спрашивала.
Пауза. Он мог спросить. Не спросил.
— Потом перестал.
Всё. Она замолчала. Взяла свой кусок. Откусила. Жевала, глядя мимо него — в окно, в ноябрь, в серое.
Между ними стояло что-то без имени. Он чувствовал его — как чувствуют присутствие в тёмной комнате: не видишь, не слышишь, но знаешь. Он не назвал это. Она не назвала. Оба ждали, что другой скажет первым.
Никто не сказал.
Рукав задрался, когда он поставил стакан. Красная полоса на запястье — тонкая, старая почти.
Кристина посмотрела. Отвела взгляд. Взяла кружку. Пила чай.
Он видел, что она отвела взгляд. Она видела, что он видел.
Они оба сделали вид.
— Я хочу вернуться туда, — сказал Тимур.
Кристина поставила кружку. Осторожно, без звука. Смотрела на стол.
— Ты не спишь трое суток.
— Я знаю.
— Ты разваливаешься.
— Я знаю.
Молчание. За окном — фонарь включился, хотя было ещё светло. Или уже темно. Он не мог сказать точно.
— Ладно, — сказала Кристина.
Не «хорошо». Не «я понимаю». Просто — ладно. Слово которое означает: я не согласна и не остановлю.
— Но сначала поспи.
Тимур уснул в четыре часа дня. Кристина осталась — сидела в кресле с книгой открытой на одной странице. Байт лёг у него в ногах.
Сон был тёплым.
Лес с нормальным небом. Поляна. Кристина — та же, с колпачком в кармане, со шрамом на подбородке от качелей. Протянула хлеб с маслом. До краёв.
Он сидел рядом и ел, и было хорошо, и время здесь не шло — стояло, как стоит воздух в закрытой комнате. Она рассказывала про маму, про соседку, про ковшик. Он смеялся.
Потом она начала напевать.
Три ноты вверх. Одна вниз.
— Откуда ты знаешь эту мелодию.
— Какую?
— Которую напеваешь.
Она улыбнулась. По-сестрински.
— Не знаю. Просто крутится.
Тимур встал.
— Тим. Куда.
— Мне нужно.
— Всё уже здесь. Останься.
Мир не обманывал. Мир предлагал другую правду — в которой хватит того, что есть. В которой Кристины достаточно, и хлеба достаточно, и этой поляны достаточно. Честную правду. Не ложь.
Он хотел остаться. По-настоящему хотел — каждой клеткой выжатого, пустого, дырявого тела.
— Ты зовёшь меня чужим именем, — сказала она тихо. — Во сне.
— Каким.
— Лия.
Мир треснул. Не громко — как трескается лёд когда наступаешь. Трещина пошла по небу, и за ней — синий свет, чёрные стволы, холод.
Кристина сидела на траве которая переставала быть травой. Смотрела на него. В её глазах — не обида.
Гордость.
— Иди, — сказала она. — Иди, Тимурка.
Потолок. Трещина буквой Г. Плафон.
Кристина сидела в кресле. Книга на той же странице.
— Семь часов, — сказала она раньше чем он спросил.
Встала. Подошла. Посмотрела на тумбочку — карту, тетрадь, ручку. Долго смотрела на карту.
— Это её рисунок, — сказала она. Тихо. Не вопрос.
— Да.
— Ладно.
Наклонилась. Поцеловала его в лоб. Ушла — тихо, дверь закрылась без щелчка.
Он лежал один.
Тетрадь лежала открытой — он не открывал её, она открылась сама, или открыл во сне, или не помнил. Страница с круглым почерком. Буквы неровные, прыгающие, с нажимом:
«Ты пел мне каждый вечер. Три ноты вверх, одна вниз. Я засыпала. Мне не было страшно, потому что ты сидел рядом. Даже когда засыпал сам — твоя рука лежала на моей кровати, и я просыпалась ночью и трогала твои пальцы, и они были тёплые. А потом ты перестал приходить. Я не злюсь. Дети видят. Дети всегда видят. Закончи карту. Не ради меня. И не отдавай имя. Тимур — красивое имя.»
Тимур читал. Перечитал. Закрыл тетрадь.
Не написал ничего.
За окном — ноябрь, фонари, темнота. Байт пришёл с коридора, лёг на грудь. Слева. На то место.
Тимур лежал и не плакал и не думал — просто лежал, и кот дышал ему в рёбра, и мелодия не приходила, и это тоже было что-то.
На стене шевельнулась тень. Подняла ладонь. Прижала к стене.
Три коротких. Один длинный.
Он не ответил.

Глава 10. Магазин

Вторник.
Тимур вышел из дома в три часа дня потому что кончился хлеб. Это была единственная причина. Он проверил: хлеб, да, кончился, значит надо идти. Тело оделось. Тело взяло ключи.
На улице — ноябрь, мокрый, с ветром, с запахом гнилой листвы и выхлопа. Тимур шёл к «Пятёрочке» и считал шаги — не специально, просто счётчик включился и шёл фоном. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать.
Он считал шаги второй день. Не знал зачем.
«Пятёрочка» — стеклянные двери, тепло, запах хлеба и моющего. Корзина у входа. Он взял корзину — привычно, правой рукой, снизу, — и пошёл по первому ряду.
Хлеб. Батон, пшеничный, в упаковке.
Молоко.
Масло.
Он шёл по списку которого не было — тело знало что нужно, он шёл за ним. Третий ряд, четвёртый. Консервы. Крупы. Детское питание.
Тимур остановился.
Полка с детским питанием — длинная, жёлтая, баночки в ряд. Яблочное пюре. Грушевое. Персиковое. Мультифрукт. Он стоял и смотрел на них — на маленькие стеклянные баночки с круглыми крышками, с картинками фруктов на этикетках, — и правая рука поднялась.
Сама.
Потянулась к полке — к яблочному, к той конкретной баночке, — пальцы уже знали форму, уже сжимались вокруг стекла.
Тимур опустил руку.
Стоял. Смотрел на полку. Баночки стояли в ряд — одинаковые, жёлтые, с яблоками на этикетках. Восемь штук. Он смотрел на них и не понимал откуда рука знает эту форму. Откуда пальцы знают — именно эта баночка, именно этот размер.
Взял.
Не потому что решил. Потому что рука знала — и он не нашёл причины не дать ей.
Положил в корзину. Пошёл дальше.
На кассе — женщина лет сорока, усталая, в красном фартуке. Пикала товары через сканер. Хлеб — пик. Молоко — пик. Масло — пик.
Яблочное пюре — пик.
— Сто восемьдесят три рубля.
Тимур достал карту. Приложил. Экран пикнул.
— Пакет нужен?
— Нет.
Он складывал покупки — хлеб, молоко, масло — в рюкзак. Яблочное пюре взял в руку. Отдельно. Не в рюкзак.
Вышел.
На улице — ноябрь, ветер, мокрый асфальт. Он шёл домой и держал баночку в руке. Стеклянная, холодная, круглая крышка. Пальцы держали её — точно, привычно, как держат то, что держали много раз.
Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать.
У подъезда — запах. Мокрая шерсть, лесная, густая. Тимур вдохнул. Подержал в лёгких. Выдохнул.
Поднялся на восьмой.
Квартира. Байт в коридоре — лежит у той стены, уши прижаты. Тимур разулся. Прошёл на кухню.
Поставил хлеб на стол. Молоко в холодильник. Масло в холодильник.
Яблочное пюре поставил на подоконник. Стеклянная баночка, жёлтая этикетка. Стояла у стекла — за ней ноябрь, фонари которые уже включились, хотя было ещё не совсем темно.
Тимур сел на пол рядом с батареей. Спиной к горячему металлу. Смотрел на баночку.
Три минуты.
Пять.
Байт пришёл с коридора. Потрогал баночку лапой — осторожно, одним когтем. Понюхал. Сел рядом. Смотрел вместе с Тимуром.
За окном зажглись фонари. Один, второй, третий. Ноябрь лёг на стекло снаружи — плотный, серый, без границы между небом и землёй.
Тимур сидел на полу. Спина горела от батареи. Баночка стояла у стекла.
Он не знал для кого её взял.
Тело знало. Он — нет.
Это было невыносимо тихо.
Ночью он открыл тетрадь.
Страница 116 — чистая. Он взял ручку. Сидел над чистой страницей. Ручка касалась бумаги — не писала, просто касалась, оставляла точку чернил, которая расплывалась.
Написал:
«19 ноября. Купил яблочное пюре. Не знаю зачем.»
Смотрел на это.
Зачеркнул «не знаю зачем».
Написал снова:
«Рука знает зачем.»
Закрыл тетрадь. Лёг.
Баночка стояла на подоконнике — он видел её отсюда, жёлтую, в темноте, с отражением фонаря в стекле. Маленький тёплый огонь в темноте. Не свеча — просто отражение. Но похожее.
Байт лёг на грудь. Слева.
Тимур лежал и не пускал сон — держал, держал, держал.
Потом отпустил.
Сон пришёл не как лес.
Пришёл как коридор.
Белый. Длинный. Линолеум под ногами — серый, с синей полосой вдоль стены. Запах — хлорка, что-то сладковатое, что-то ещё, под этим, глубже, — запах которому Тимур не мог дать имя, который знал только что этот запах означает: здесь.
Здесь.
Двери по обеим сторонам. Деревянные, с номерами — металлические цифры, привинченные. Он шёл и читал: один, два, три.
Четыре.
Остановился.
Дверь четыре была как все остальные — деревянная, с металлической цифрой. Но на ней — рисунок. Карандашом, прямо на двери, на дереве. Лес, река, изба на ножках. Линии тонкие, детские, уверенные. Художник знал что рисует. Любил что рисует.
Тимур поднял руку. Коснулся линии — лес, чёрные стволы. Бумага холодная. Карандаш — настоящий, с нажимом, местами стёртый там где перерисовывали.
За дверью — звук.
Тихий, ровный, механический. Тимур знал этот звук. Не мог назвать откуда знает — просто знал. Как знает рука форму баночки. Как знает тело позу на корточках.
Он взялся за ручку.
Холодная. Металлическая.
Стоял.
За дверью — звук считал. Ровно. Без паузы. Без ускорения.
Тимур стоял с рукой на ручке и не открывал.
Минуту. Две.
Отпустил. Опустил руку вдоль тела.
Постоял ещё — лбом к двери, к рисунку, к лесу из карандаша. Дерево было тёплым. Или казалось тёплым — от лба, от тепла которое шло изнутри.
Три ноты вверх. Одна вниз.
Не снаружи — изнутри. Из-за двери. Тихо, на грани слышимости, как радио в соседней квартире.
Или — из него самого. Он не мог сказать.
Он простоял так долго. Потом выпрямился. Повернулся.
Пошёл по коридору обратно. Линолеум. Синяя полоса. Запах хлорки и чего-то под ним.
Коридор кончился.
Лес. Синий свет. Чёрные сосны.
Лиса сидела в трёх шагах. Смотрела на него.
— Плата, — сказала она. Без блаженства. Просто — плата.
— Бери.
Она подошла. Ткнулась носом в ладонь. Долго нюхала. Отстранилась.
— Голос матери. Тембр. Частоту. Ту конкретную вибрацию.
Тимур кивнул.
— Уже взяла, — сказала лиса. — Пока ты стоял у двери. Ты не заметил.
Она отвернулась. Пошла в лес.
Тимур стоял. Пробовал вспомнить — голос матери. Елена. Тимурка. Тимурка, худой какой.
Слова — были. Буквы, слоги, порядок.
Голос — пусто.
Пять.
Потолок. Трещина. Плафон. Байт в ногах.
Рассвет — серый, ноябрьский, без солнца. Тимур лежал и смотрел в потолок. Пять дыр. Отчество отца. Лето с дедом. Первый поцелуй. Лицо Серёги. Голос матери.
Пять.
Ещё три, может четыре — и начнётся другое. Он не знал что. Знал что начнётся.
На подоконнике — баночка яблочного пюре. Стояла там же где поставил. Жёлтая этикетка. Утренний свет — серый, рассеянный — лежал на ней ровно.
Тимур встал. Подошёл к окну. Взял баночку. Повертел в руках.
Открутил крышку.
Запах ударил — яблоко, сладкое, с кислинкой, тёплое хотя баночка была из холодной квартиры. Настоящее. Плотное. Запах который не бывает просто запахом яблока — который всегда означает что-то ещё, что-то конкретное, что-то которое знает тело.
Тимур стоял у окна с открытой баночкой и дышал.
Не ел. Просто дышал.
За окном — Парнас, ноябрь, серые дома, мокрый асфальт. Обычный вторник. Люди шли куда-то — с сумками, в куртках, с телефонами. Живые, целые, без дыр.
Он стоял и дышал запахом яблочного пюре пока запах не начал уходить — выветриваться в холодный воздух квартиры, рассеиваться, становиться тише.
Закрутил крышку.
Поставил обратно на подоконник.
Пошёл ставить чайник.

Глава 11. Свет

Берег был без горизонта.
Не туман — просто там, где должна была быть линия между водой и небом, не было ничего. Вода уходила вперёд и становилась небом, или небо опускалось и становилось водой — без перехода, без границы. Одно серое, везде, бесконечно.
Тимур стоял на полосе тёмного песка и смотрел.
Никакого ветра. Никаких волн. Вода была как стекло, как поверхность чего-то что никогда не двигалось и не собиралось. Абсолютно ровная. Абсолютно тихая.
Он понял, что шёл сюда всю ночь. Или всю повесть. Он не выбирал это место — он просто шёл, и лес кончился, и река кончилась, и пустошь кончилась, и вот — берег. Конечная.
Карта в руке. Последнее белое пятно — здесь, океан, выход за ним. Лия рисовала его последним. Не успела.
Лиса стояла в трёх шагах. Молча. Уши прижаты — не от страха, просто прижаты. Она смотрела на воду.
— Сколько их там, — сказал Тимур.
Лиса не ответила. Он смотрел на воду и начал видеть — медленно, как проявляется фотография: лица. Под поверхностью. Детские — бледные, с закрытыми глазами, спокойные. Их было много. Очень много. Они лежали под стеклом воды и смотрели вверх — не на него, просто вверх — и вода над ними не двигалась.
Тимур сел на песок.
Он знал их имена — не помнил, но знал. Они были в нём где-то, в костях, в руках, в той части которая мазала хлеб до краёв и покупала яблочное пюре и умела сидеть на корточках на уровне. Он знал их имена как знает тело маршрут который прошёл тысячу раз в темноте.
Он не мог их назвать.
Это и было самое страшное — не то что они там, под водой. То что они там, а он здесь, и между ними стекло, и он стоит и смотрит и не может ни войти, ни уйти, ни сказать им ничего.
Он здесь три года говорил им — завтра приду. И приходил. А потом не пришёл.
И они остались под стеклом.
Ника появилась из воды.
Не вышла — проступила. Сначала — контур, потом форма, потом — она. Тёмные волосы мокрые, прилипли к лицу. Платье. Босые ноги на песке — она остановилась у самой кромки, там где вода касается берега, и смотрела на него.
Тимур встал.
— Ты давно здесь, — сказал он.
— Я всегда здесь, — сказала Ника. — Мы все всегда здесь.
Она была настоящей. Не как та Кристина на поляне — та была версией, предложением, заменой. Ника была собой — с чем-то усталым в глазах, с тем выражением которое бывает у тех кто ждал долго и перестал считать.
— Ты придёшь к маме? — спросил Тимур.
— Купила билет, — сказала она. — На самолёт. К ней полечу. Сегодня.
Она смотрела на него. В её словах не было вопроса — только информация. Она летит. Сегодня.
— Я не успел, — сказал Тимур. Не у неё — в воздух. — Я должен был прийти. Я не пришёл.
— Ты пришёл сейчас.
— Это не то же самое.
— Нет, — согласилась Ника. — Не то же самое. Но ты пришёл.
Тимур стоял и смотрел на неё. На мокрые волосы, на босые ноги на тёмном песке. Она была здесь — и уже уходила, он видел это, она уже была наполовину там, у мамы, в самолёте, в другом городе, в жизни после которая у неё была и которой у других не было.
— Ника, — сказал он.
— Да.
— Как вы там.
Она смотрела на воду. Долго. Потом:
— По-разному. Мальчик который любил динозавров — он там где динозавры. Он не знает что они вымерли. Это хорошо.
Пауза.
— Девочка с картами — она рисует. Всё ещё рисует. Там есть что рисовать.
Голос не изменился. Ровный. Тихий. Без сентиментальности — просто информация, как говорят про тех кто далеко и у кого всё в порядке.
— Ты её видела, — сказал Тимур.
— Мы все видим друг друга. Здесь не одиноко, Тимур. Ты за это боялся — что одиноко. Не одиноко.
Он молчал. Смотрел на воду. Под стеклом — лица, спокойные, с закрытыми глазами. Он смотрел на них и пытался вспомнить имена — тело знало, голова нет.
— Я нарисую карту, — сказал он. — Лия просила. За океаном — выход. Я нарисую.
— Я знаю.
— Это поможет?
Ника посмотрела на него. Чуть наклонила голову.
— Это нужно тебе, — сказала она. — Не нам. Нам — нормально. Тебе нужно закончить.
Тимур смотрел на карту. На белое пятно где должен быть океан. Он поднял ручку.
— Иди, — сказала Ника.
Не к нему. Она говорила воде. Или небу. Или тому что было и тем и другим.
— Иди уже.
Она повернулась. Пошла в воду — не быстро, не медленно. Просто пошла. Вода принимала её — без брызг, без звука, поверхность расступалась и смыкалась за ней как будто её никогда не было.
На середине она остановилась. Обернулась.
— Тимур.
— Да.
— Хлеб мажь до краёв. Не забывай.
И ушла. Вода сомкнулась.
Тимур стоял. Лиса сидела рядом — он не слышал как подошла. Рыжая, большая, с кровью засохшей на морде. Сидела и смотрела туда где была Ника.
Тимур поднял ручку. Начал рисовать океан.
Пожиратель появился когда карта была почти готова.
Просто стоял рядом. Не из тумана, не из темноты — просто был, как бывает то чего ждёшь давно и что приходит именно тогда, когда ты перестал ждать.
Его лицо — лицо Тимура, чуть растянутое — смотрело на карту.
— Ты закончишь, — сказал он. — И что.
Тимур рисовал.
— Ты думаешь это изменит что-то. Для них.
— Нет, — сказал Тимур. — Ника сказала. Это для меня.
Пожиратель молчал. Смотрел на воду. На лица под стеклом.
— Я знаю их всех, — сказал он. Тихо. Без угрозы — просто факт. — Я был рядом. Когда ты перестал приходить — я приходил. Я сидел. Я гладил. Я пел.
Тимур остановился.
— Ты пел им.
— Три ноты вверх. Одна вниз.
Тимур смотрел на карту. На линии которые провёл. На белое пятно которое становилось меньше.
— Как тебя звали, — сказал он. — До.
Тишина. Долгая. Вода не двигалась. Лиса не дышала. Даже воздух — стоял.
— Не помню, — сказал Пожиратель. — Когда имя уходит — уходит всё. Даже из меня.
Он смотрел на Тимура. Терпеливо. Без злобы.
— Ты устанешь, — сказал он. — Не сейчас. Потом. Через год, через три — ты снова начнёшь ездить, снова начнёшь любить, снова начнёшь не уходить когда надо уходить. И снова — сломаешься. И тогда — я буду здесь. Я всегда здесь.
— Я знаю, — сказал Тимур.
Пожиратель смотрел на него.
— И всё равно.
— И всё равно.
Пожиратель стоял. Долго. Потом сделал что-то странное — поднял руку. Медленно. Не угрожающе. Положил ладонь на грудь Тимуру — там где слева, где тяжесть, где кот ложится.
Тимур не отстранился.
Ладонь была тёплой. Его ладонь. Его тепло — то которое Тимур раздавал все три года, по кускам, без возврата. Оно было здесь. В этом существе. Всё ещё тёплое.
— Оно не пропало, — сказал Пожиратель. Тихо. Почти для себя. — Я думал — пропадёт. Не пропало.
Убрал руку. Повернулся. Пошёл в воду.
Медленно — как уходят в воду те кому некуда больше идти. Вода принимала его — без брызг, без звука.
На середине не обернулся.
Просто — исчез. Вода сомкнулась над ним ровно. Стекло.
Тимур стоял на берегу один. Карта в руке — почти готова. Последняя линия. Он провёл её.
Океан на карте — готов.
За ним — выход. Маленький знак в углу, детским почерком, с завитком на последней букве.
Лиса подошла. Ткнулась носом в его ладонь. Вдохнула.
— Плата, — сказала она.
— Бери что есть.
Она вдохнула глубже. Долго. Потом отстранилась и посмотрела на него — жёлтые глаза, без голода, без стыда.
— Ничего не взяла, — сказала она.
— Пусто?
— Не пусто. Просто — не возьму.
Она развернулась. Пошла в лес. На полпути остановилась. Не оборачиваясь:
— Мандарин. Семь свечек. Мама задула одну.
Потом — лес. Тишина.
Тимур стоял с картой на берегу океана без горизонта. Под водой — лица. Спокойные. С закрытыми глазами.
Он смотрел на них.
— Я приходил, — сказал он. — Потом не приходил. Потом вспомнил.
Вода не ответила.
— Я не знаю правильно ли то что я делал. Не знаю правильно ли то что не делал. Наверное не узнаю.
Он сложил карту. Положил в карман.
Повернулся к лесу.
Сделал шаг. Второй.
Берег за спиной — тихий, стеклянный, без горизонта. Лица под водой — спокойные. Ника где-то летит к маме. Пожиратель где-то под водой — с его теплом внутри, всё ещё тёплым.
Тимур шёл.
Лес принял его — чёрные сосны, синий свет, запах мокрой коры.
Мелодия пришла сама. Три ноты вверх. Одна вниз.
Он не пел. Просто шёл и слушал её — откуда-то из того места под рёбрами, слева, где Байт ложится.
Она была там. Всё ещё.