Проповедь для сутенерши

     Время – к полуночи. И если бы не россыпь звезд над верхушками сосен, то вполне можно было бы ощутить себя обитателем глухого темного мешка. Вот такой и была тогда та теплая августовская ночь. Даже показалось, что спит федеральная автострада, на которой лишь изредка мелькали впереди чьи-то габаритные огни или встречные фары…
И вдруг, за поворотом – россыпь огней! Это АЗС в клочья разрывает мрак ночи! Бетон… стекло… асфальт… с добрую половину футбольного поля или может немного поменьше, но только немного. А за ней – темный молчаливый лес, за которым даже днем нелегко разглядеть убогой деревушки с кривобокими избушками и разбитыми заборами. Я никогда здесь не останавливался, но в тот раз…
- Стоять, Зорька! – сказал я самому себе и вывалился из кабины на теплый еще асфальт ноги размять и выпить горячего кофе. Зашел в павильон, купил капуччино и закурил. Колеса попинал, а как же! Затем заглянул в подбрюшье своего стального коня. Там было сухо, нигде ничего не капало и не подтекало. Это всегда успокаивает, ну, когда сухо и колеса звенят. И с довольным выражением лица неспеша двинулся к урне с целью избавиться от уже ненужного бумажного стаканчика…
- А пирожок с капустой, с картошечкой – не желаете, мужчина? – проскрипел за спиной хриплый голос немолодой уже женщины, - С пылу-с жару, домашние, ум отъешь!
На вид ей было в районе семидесяти, не меньше. Среднего роста, шустрая, суховатая, в дорогих, но поношенных кроссовках, в видавшей виды джинсовой куртке без опознавательных знаков и трениках. Из под бейсболки беспорядочно выбивались пряди жиденьких седых волос, а  очень несвежее прокуренное дыхание отбивало всякое желание отовариться ее пирожками.
- Да нет, спасибо, бабуля, - попытался было я  откреститься от ее предложения.
Бабуля? – возмутилась вдруг она, - Девушка – будет правильнее для тебя, дрогой.
И нельзя было понять: шутит она или действительно обиделась. Я решил, что шутит и тоже пошутил:
- Да! Девушка? И не обидно до сих пор-то?
Ее глаза, вдруг, зло сверкнули, но лишь на миг. И уже дальше она продолжала  с улыбкой:
- Обижусь, если пирожок не купишь.
- Да я пообедал меньше часа тому назад, в Мордовии, - смутился было я, но ни бабулей, ни девушкой называть ее не решился, посчитав за издевку особенно  второй вариант, - Вот и еду теперь, носом клюю, в сон клонит.
- Э, милок! За рулем спать опасно! Тебе отдохнуть надо чуток, расслабиться. Могу подсуетиться, не пожалеешь.
Не понравилось тогда мне ее предложение, уж больно отчетливым привиделся  ее прозрачный намек. И вот уже передо мной материализовались ( просто из воздуха!) – две молоденькие девушки. Одной я бы дал шестнадцать, в легком летнем голубом платье чуть выше колен и в пляжных сланцах. Стройная, длинноногая, волосы цвета спелой ржи, как говорится. Глаз не разглядел, то ли голубые, то ли зеленые. Вторая – помладше, пониже. Волосы тоже до плеч и глаза, кажется, карие. На ней была рубашка  в клеточку и черные шорты. И да, на щеке, на шее и на запястьях – темные пятна, весьма смахивающие на обыкновенные свежие синяки. Обуви на ней не было никакой, просто какая-то цепочка или даже веревочка на правой щиколотке. Короче говоря, две явно несовершеннолетние феи застыли на низком старте в ожидание команды.
- Внучки мои.! Выбирай – любую! Плэй бой - отдыхает…
В тот момент у меня просто крышу сорвало:
- Внучки? – Ты же девушка! И откуда это у девушки могут внучки завестись, грымза ты старая? Ветром что ли надуло? – хамил я, потеряв, кажется все берега.
- Да ты гляделки-то протри, умник! Чем в этой жопе на хлеб-то заработать можно, - взорвалась она, указывая рукой как раз в сторону той самой убогой деревушки, - Хоть один фонарь-то горит, видишь? Где? Мужики все передохли от денатурата, а которые еще телепаются – давно забыли, как бабосы зарабатываются. Что это за мужик, который своим хреном только  пописать может и то себе на штаны, умник какой нашелся тут! Да если бы не я, эти сиротки давно бы уже с голоду опухли!
- А! Да ты сутенерша, бандерша местная, да?Пользуешь малолеток с целью наживы? Вон какие штиблеты у тебя крутые, Пума… Помогла бы лучше девчонок своих пристроить к настоящему делу в этой жизни. Отправь их подальше от себя, хотя бы в райцентр, им работать, учиться надо, у них жизнь только начинается, а ты их под мужиков подкладываешь, старуха! Побойся Бога! Сердце-то у тебя есть? А с совестью как? Я все больше и больше распалялся, понимая однако, что эмоции мешают мне искать нужные, правильные слова. От этого я злился еще больше на самого себя. И сутенерша, казалось, тоже подыскивала подходящие слова на сдачу мне: лицо ее натурально почернело, щека задергалась, а нижняя челюсть просто начала выдвигаться вперед на нереальное расстояние. Но мою проповедь прервала не она, а ее старшенькая внучка:
- Ба! Да пусть проваливает по добру-по здорову, пока цел! У него поди и не стоит уже!
А вот это уже была угроза, как я понял. Но не это смутило меня, а то, что я услышал такие слова от создания, которое по внешнему виду просто не могло произнести такого. А она продолжала дальше и еще жестче:
- Да пошел он на х**! Надоело уже тут перед ним вые******ся! Нищеброд…
Слов у меня не нашлось, какое-никакое красноречие исчезло совершенно. Тот, кто хоть раз бывал в нокдауне знаком с этими ощущениями, когда подкашиваются ноги, расплывается картинка перед глазами  и шумит в голове. И я уже не слышал чего там старуха шлепала своими губами на прощание, лишь помню, что она плюнула в мою сторону, удаляясь прочь, но в меня  не попала, факт, чем я был весьма удовлетворен, кстати. И да, не сразу тогда  заметил, куда испарилась младшенькая внучка. И это еще один факт. Однако, сон – как ветром сдуло! -  Вот и хорошо, - подумалось тогда, - Раньше в Москве буду, там и посплю немного. И тронулся в путь.
Но, буквально через сотню метров с небольшим все же  заехал на асфальтированную необорудованную площадку, без удобств и освещения, на которой уже припарковались на ночлег несколько большегрузов. В пачке оставалась всего одна сигарета и я решил вернуться на АЗС в пешем порядке, продышаться типа. Куплю пачку, чтобы больше нигде не останавливаться до «Карусели» в Бронницах, по крайней мере. И уже минут через 10 -15 выходил из павильона в обратном направлении. Но тут мое внимание привлек пожарный щит, за которым пряталась грубая скамья и половинка столитровой железной бочки из под какой-то жидкости, до верху заполненная окурками, пластиковыми баклашками и всяким мусором. Но еще любопытнее был тот факт, что из предполагаемого места для курения доносился знакомый до боли хриплый голос сутенерши и отчетливо просматривались три пары женских ног: одни – в несвежих кроссовках Пума, другие – в пляжных сланцах, а третьи – просто босые с незатейливым украшением на щиколотке. Ну и как было не остановиться поодаль, за рекламной тумбой. Ночь была абсолютно безветренной, лес не шумел, автострада была пустой…
- Тебе ничего нельзя поручить! – послышался хриплый прокуренный голос, - Нужно было всего лишь залезть к нему в кабину, дождаться его и заорать, майку на себе порвать, трусы до колен спустить вместе со штанами своими…
По моей спине пробежал холодок. О чем шла речь – сомнений не было.
- Да говорю же, у него дверь была заперта, - оправдывалась босоногая.
- Надо было дергать сильнее.
- Да дергала я! Заперта!...
- Да че ты гонишь, шлюха, - оборвала свою сестру старшая внучка. Я сама видела, как он к урне понес пустую тару, а на сигналку не нажал!
Ну да. И ведь верно: не нажал, только правая дверь пассажирская у меня всегда заблокирована. Привычка, девчонки!
Ответчица начала всхлипывать, собираясь расплакаться:
-Да че вы! Все-равно Шамиль еще не подъехал!...
- Да шлюха ты позорная! Нужно было просто закипешевать, волну нагнать! Скрутили бы всем миром до приезда пацанов, - не успокаивалась старшая.
- Да вот и он, легок на помине, - прохрипела старуха.
На АЗС въехал потрепанный УАЗик. По его бокам можно  было определить и его принадлежность к МЧС. Хотя и на заборе много чего пишут. Три пары ног дружно засеменили в сторону вновь прибывших, а я имел возможность наблюдать, как из бобика вышли три амбала. Ну и узнать Шамиля труда не составило, ведь только один из той троицы был одет в форменную военную рубашку, правда без погон, но в галстуке. И разве не Шамиль мог быть в начищенных до блеска сапогах, по виду  хромовых даже.
К машине шел медленно, все еще плохо понимая, как мне сейчас повезло. И лишь оказавшись в кабине, стал понемногу приходить в себя, ругать себя за то, что попытался кого-то уму-разуму поучить, кого-то пожалеть, кому-то посочувствовать, кого-то осудить, вместо того, чтобы просто развернуться и уйти…
Дизель привычно урчал, Трофим, как обычно пел, а я курил и гнал по ночной автостраде подальше от этого места, где  раньше никогда не останавливался и больше никогда останавливаться не буду , разве что кину мимолетный  взгляд на убогую деревушку с кривобокими избушками и разбитыми заборами.