Жена пахнущая бензином книга 2 - черновик

ГЛАВА 1. Медовый месяц

Март 1938 года, дом семьи Шмидт

Отец стоял у окна своего кабинета, наблюдая, как Эрих укладывает последние чемоданы в багажник W138. Два месяца прошло с тех пор, как я подала заявление об увольнении на следующий день после гибели Роземайера. Неделю спустя Эрих последовал моему примеру.

– Герр Вильгельм, – Эрих вошёл в кабинет, держа в руках старую записную книжку. – Я хотел ещё раз поблагодарить вас за это.

На столе лежал листок с именем и адресом: «Клаус Рихтер, главный инженер Швейцарских федеральных железных дорог, Берн». Рекомендательное письмо было уже запечатано.

– Я не одобряю побег, – сказал отец, не оборачиваясь. – Но я не позволю моей дочери жить в мире, где таких, как она, затаптывают. Сделай её счастливой. Это всё, о чём я прошу.

Я вошла в комнату в дорожном костюме. На шее – скромное золотое колье, единственное дорогое украшение, которое я решилась взять. Остальные сбережения уже три года лежали в швейцарском банке.

– Мы готовы, папа.

Он обернулся и долго смотрел на меня. Его девочка, которая когда-то бегала голышом по дому, теперь стояла перед ним взрослой женщиной, готовой начать новую жизнь.

– Пишите, – сказал он просто. – Когда всё это закончится, приезжайте

Германо-швейцарская граница, 14:30

Очередь на пограничном переходе двигалась медленно. Серые мундиры, развевающиеся флаги со свастиками, лай собак. Я сидела на пассажирском сиденье, внешне спокойная, внутри ледяная от страха. Эрих за рулём казался воплощением уверенной арийской молодости.

– Документы, – потребовал пограничник, заглянув в окно.

Эрих протянул паспорта и свидетельство о браке.

– Цель поездки?

– Медовый месяц, герр вахмистр. Подарок жене. Швейцарские Альпы, горный воздух.

Пограничник обошёл машину, заглянул в багажник. Его взгляд задержался на моём колье.

– Красивое украшение, фрау Мюллер. Свадебный подарок?

– От отца, – спокойно ответила я, вспоминая наставления Клареноре о том, как быть незаметной.

Пограничник вернул документы и вдруг ухмыльнулся:

– Проезжайте. И повеселитесь там как следует! Сломайте им пару кроватей! Германии нужны здоровые арийские дети! Он расхохотался довольный своей остротой.

Эрих кивнул, выдавив улыбку. Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Шлагбаум поднялся.

Когда немецкая граница осталась позади, я закрыла глаза и выдохнула:

– Спасибо тебе, мерзавец. За то, что лишил меня последних сомнений в правильности нашего выбора.

Лугано, Швейцария, вечер

W138 остановился у знакомого санатория – того самого, где всё начиналось четыре года назад. Но теперь мы приехали сюда не как делегация завода, а как беженцы.

Рудольф Караччиола ждал нас в холле. Увидев меня, он поднялся с кресла:

– Фрау Мюллер. Добро пожаловать в Швейцарию. В свободную Швейцарию.

– Как дела с работой? – спросил Эрих.

– Всё устроено. В Цюрихе есть инженерное бюро, которое занимается железнодорожными проектами. Они будут рады двум специалистам такого уровня – особенно тебе, Грета, с твоим дипломом Штутгартской технической школы. А пока… – он указал на стойку регистрации, – номера забронированы на месяц. Этого хватит, чтобы освоиться.

Когда мы остались одни в нашем номере, я подошла к окну. Внизу расстилалось озеро Лугано, то самое, где четыре года назад молодая секретарша впервые поняла, что мир больше чертёжной доски.

– Не жалеешь? – тихо спросил Эрих.

– О чём? О том, что мы остались живы, пока другие гонятся за смертью? – Я обернулась к нему. – Нет. Не жалею.

Он обнял меня, и я прижалась к его плечу. За окном швейцарская ночь окутывала озеро туманом. Где-то там, за горами, рождался новый мир – мир войны, ненависти и безумных скоростей. Но здесь, в этом номере, у нас было всё, что нужно: любовь, свобода и право выбирать, для чего жить.

– Знаешь, – сказала я, – я всю жизнь думала, что бегство – это поражение. А теперь понимаю: иногда это единственная возможность одержать победу.

Эрих поцеловал меня в висок, туда, где до сих пор виднелась тонкая седая прядь – память о дне, когда я поняла цену скорости.

– Союз двух зубчатых колёс, – прошептал он.

– Союз двух зубчатых колёс, – согласилась я.

И в первый раз за много месяцев я была абсолютно уверена: мы выбрали richtige ubersetzung.

ГЛАВА 2. Лугано. Санаторий и дилер

Лугано, 1938 год. Дилерский центр

Освоение в Лугано, знакомство с местным дилером Mercedes, устройство на работу, первый опыт работы «с душой» на мирный рынок.

ГЛАВА 3. Гараж на озере

Мы работали у местного дилера Mercedes уже несколько месяцев. Мой W138 год простоял именно у этого дилера и лишь потом вернулся на завод, где Макс предложил мне купить его с хорошей скидкой.

К нам приходили все. Швейцарские промышленники, молодые офицеры в отпуске, туристы, случайно зашедшие посмотреть на «немецкое чудо». Приходили евреи, которые спешили превратить металл в билет на пароход. Приходили и нацисты — с орлами на перстнях и правильными бумагами, вполне законные клиенты.

ГЛАВА 4.Пароход в Америку

В тот день в салон вошёл невысокий мужчина в хорошем, но уже поношенном костюме. Я узнала его сразу, хотя он постарел.

— Фрау Шмидт? — спросил он.

— Уже фрау Мюллер, — поправила я. — Но да, мы знакомы.

В Штутгарте у него был ломбард. Сдать ему вещи было легко, выкупить — почти невозможно. Договоры, мелкий шрифт, проценты. Он работал строго по закону — и предельно безжалостно.

Теперь он стоял в Лугано и просил продать его Mercedes — не самый новый, но ухоженный, с немецкими номерами и швейцарской визой в бардачке.

Мы посмотрели машину. Мотор работал ровно. Ходовая была в порядке. Он назвал цену. Я могла сбить тысячу–две — рынок это позволял. Я не стала.

— Согласна, — сказала я.

Он удивился, но промолчал. Подписали бумаги. Я подсчитала сумму, отдала ему наличные.

— Этого хватит на Америку, — сказала я. — Если будете экономить.

— Хватит, — кивнул он. — Спасибо.

Когда он ушёл, ко мне подошёл ещё один покупатель. Высокий, сытый, с аккуратными усиками и партийным значком в петлице. Он какое;то время смотрел на машины, потом подошёл ко мне.

— Вы только что купили автомобиль у того еврея, — сказал он без предисловий. — И явно переплатили. Вы же инженер, вы не могли не понимать.

— Понимала, — спокойно ответила я.

Он сузил глаза:

— Вы в курсе, что таким образом вы симпатизируете врагам Германии? Помогаете им. Таких, как вы, у нас называют Judenfreund — друг евреев. Это плохо кончается.

Я рассмеялась. Искренне.

— Какой же вы дурак, — сказала я без злобы, констатацией факта.

Он побледнел:

— Что вы себе позволяете?

— Я устала от евреев не меньше вашего. Я знаю этого человека, — продолжила я. — И знаю его с очень нехорошей стороны. В Штутгарте у него был ломбард. Сдать туда вещи было легко, а получить обратно — почти невозможно. Он работал по букве закона и выжимал всё до последней марки. Думаете, он изменился? Нет. Он всё бросил и уехал в Лугано. Здесь он хочет сесть на пароход в Америку.

Я кивнула в сторону двери, за которой он исчез минуту назад:

— Когда он продал мне свой Mercedes и получил деньги на билет, я очень надеюсь, что ни я, ни вы здесь его больше не увидим. Дешевле он его не продал бы — и не уехал бы. Зачем мне мешать ему сесть на пароход?

Нацист сжал губы:

— Вы оправдываете его?

— Я ничего не оправдываю, — сказала я. — Я освобождаю здесь место. Для себя. Для вас. Ничего не имею против американцев, — пожала плечами. — Но теперь он не наша, а их проблема.

Он смотрел на меня ещё секунду-две, потом процедил:

— Пусть плывёт. Там с ним разберутся.

И отошёл к другой машине.

Эрих, который всё это время ковырялся в моторном отсеке, поднял голову и встретился со мной взглядом. В его глазах было то самое выражение, которое я знала по заводу: «я понял, но обсуждать не будем».

Мы оба вернулись к работе. Мы были не судьями и не спасителями. Мы были механиками, которые следили за тем, чтобы машины уходили из этого маленького швейцарского гаража вовремя и в нужном направлении.



ГЛАВА 5. Письма из Штутгарта
Первые письма от родителей, Анны, Элли. Новости из Германии: ужесточение режима, экономический подъём, тревожные слухи. Грета и Эрих обсуждают, что автоспорт по сути стал витриной системы.

ГЛАВА 6. Переезд в Цюрих
Предложение работы в инженерном бюро (железные дороги/машиностроение), решение переехать, прощание с Лугано, дорога в Цюрих.

ГЛАВА 7. Новый ритм
Первые месяцы в Цюрихе: жильё, работа, коллеги, попытки «разграбить» прошлое только в виде навыков, а не как травму. Карта Европы на стене, радио, первые разговоры о грядущей войне.

ГЛАВА 8. Решение о ребёнке
Разговоры о будущем: продолжать жить вдвоём или «впустить третий элемент». Аргумент Греты: «Если ждать идеального момента, ребёнок так и останется в графике».

ГЛАВА 9. Цюрих, 1941 год

Я никогда не думала, что буду считать схватки как круги на заводском треке.

Сначала — просто отмечала, как учат: началось, прошло, сколько минут между. Потом поймала себя на том, что в голове уже рисую график: сокращение интервалов, рост амплитуды. Удобно. Страшно. Смешно.

— Ты опять считаешь? — спросил Эрих, сидя на краю больничной койки.

— Конечно, — выдохнула я. — Ты же не думал, что я оставлю эту работу акушерке.

Он улыбнулся так, как умеют только инженеры, у которых под руками всё разваливается, но они знают, что система всё равно держится.

За окном был Цюрих — трамвай звенел, люди шли по делам. В коридоре радио бормотало что-то про Восточный фронт, про очередной успех или «планомерный отход», я не вникала. Мир сходил с ума по периметру, а здесь, в белой палате с запахом карболки и кипячёного белья, у нас был свой фронт.

Швейцария держалась. Мы прожили здесь три года — сначала в Лугано, потом в Цюрихе. Нашли работу, квартиру, выучили расписание поездов и ценник на сыр. Цены росли, новости темнели, но по вечерам в нашем доме пахло не войной, а бумагой, карандашом и кофе.

Решение завести ребёнка не было ни ошибкой, ни случайностью. Мы откладывали его два года — смотрели на карту, слушали радио, ждали, пока мир окончательно прояснит свои намерения. Когда стало ясно, что «нормальной Европы» в ближайшее время не предвидится, я сказала:

— Если мы будем ждать идеального момента, ребёнок так и останется в графике, а не в жизни.

Эрих кивнул. Он понимал язык графиков.

Очередная схватка накрыла меня волной — короткой и точной, как удар кувалды по валу. Я вцепилась в край койки, выматерилась про себя и подумала, что в этот момент неплохо бы иметь под рукой чертёж, чтобы отвлечься.

— Дыши, — шепнул Эрих.

— Дышу, — прошипела я. — Ты попробуй не дышать в такой момент.

Акушерка, сухая, деловая женщина лет пятидесяти, усмехнулась краем губ.

— Хорошо идём, фрау Мюллер, — сказала она. — Ваш муж всю ночь исправлял какие-то свои расчёты в коридоре. Теперь пришёл ваш черёд.

— У нас семейная очередь, — ответила я. — Сначала он, потом я.

Следующая волна была уже не кругом — последним поворотом перед финишем. Там, где уже нет смысла думать о тактике, есть только работа.

Когда всё закончилось, в палате стало странно тихо. Радио кто-то выключил, трамвай за окном уехал, акушерка что-то записывала в карту. Я слышала только тяжёлое собственное дыхание и тонкий, удивлённый крик.

— Девочка, — сказала акушерка. — Здоровая. Хорошая.

Мне положили её на грудь. Она была горячей и неожиданно тяжёлой. Красная, сморщенная, с крошечными кулаками, сжатыми так, будто она уже что-то хотела удержать в этом мире. Я смотрела на неё и думала, что инженерный язык здесь бессилен.

— Привет, — сказала я. — Добро пожаловать на трассу.

Эрих стоял чуть поодаль, как будто боялся подойти слишком близко. Потом всё-таки сделал шаг, второй, протянул руку и кончиками пальцев коснулся её щеки. На секунду он стал похож на мальчика — того самого, который когда-то стоял в сауне и не знал, куда деть глаза.

— Как назовём? — спросил он тихо.

Мы говорили об этом раньше, но тогда это были абстрактные разговоры — как спор о проекте, который ещё только на стадии эскиза. Сейчас эскиз лежал у меня на груди и дышал.

— Шарлотта? — предложил Эрих. — В честь…

Он не договорил. Имя повисло в воздухе. Шарлотта Караччиола, погибшая в тридцать четвёртом, вдруг стала слишком живой, чтобы её звать.

— Нет, — сказала я. — Шарлотта — это слишком много смерти.

Я подумала о другой женщине. О фотографии в журнале: пыльная машина где-то на краю света, тонкая фигура у крыла, улыбка, в которой было больше упрямства, чем кокетства.

— Клареноре, — сказала я. — В честь Клареноре Штиннес. Она объехала мир на машине, когда никому не приходило в голову, что это возможно. Пусть наша хотя бы знает, что мир больше Штутгарта и Цюриха.

— Клареноре, — повторил Эрих, примеряя имя на вкус. — Красиво. И длинно.

— Длинно — это хорошо, — сказала я. — У неё будет время привыкнуть.

Я посмотрела на дочь. Она перестала кричать и просто лежала, тяжело дыша, будто уже успела проделать долгий путь.

Где-то на фоне, в глубине головы, шевельнулась тень. Курт. Анна. Карл, сын, который родился летом тридцать четвёртого, когда мы хоронили брата. Мальчик, в котором было слишком много Курта, чтобы можно было поверить в генетику как в случайность.

Теперь у меня была дочь. Не вместо кого-то. Не «в компенсацию». Просто ещё одна точка в нашей странной семейной траектории.

— Она родится швейцаркой, — сказала я вслух, сама себе. — У неё будет красный паспорт. Если мир опять сойдёт с ума, у неё будет хотя бы один документ, который говорит: «Я отсюда».

— А если мир наконец станет нормальным? — спросил Эрих.

— Тогда это будет просто красная книжечка, которая лежит в ящике, — ответила я. — Запасное колесо, которым ни разу не воспользовались. Ты же любишь, когда запасные колёса не пригодились?

Он улыбнулся. В этом мы были одинаковые.

Акушерка внесла в карту дату и время. «Цюрих. 1941». Где-то на другом конце континента в этих же строках писали другие даты и другие города — Берлин, Москва, Киев. Там рождались дети в подвалах, в эвакуации, под бомбёжками. Здесь — под лампой, под шуршание трамвая, под мягкий швейцарский снег.

— Знаешь, — сказала я тихо, глядя на крошечный, упрямо сжатый кулак, — всю жизнь я думала, что главное — разогнать машину быстрее всех. Обогнать, удержать, не дать увести хвост.

Я провела пальцем по её крошечной ладони — она сжалась в ответ, удивительно цепко.

— А сейчас думаю, что главная гонка — это просто доехать до финиша живыми. Без рекорда. Без подиума. Просто доехать.

Эрих наклонился, поцеловал меня в лоб, потом — её в макушку.

— Мы будем хорошими механиками, — сказал он. — Будем следить за подвеской, менять масло вовремя и не давать ей лететь в стену без необходимости.

— И не будем экономить на тормозах, — добавила я. — Никогда.

За окном звякнул трамвай. В коридоре кто-то снова включил радио — диктор говорил о фронтах, о линиях, о километрах, о том, как быстро и куда движутся чужие армии. Я слушала только одно своё внутреннее радио: размеренное, пока ещё слабое дыхание маленького человека у меня на груди.



Дорогая Грета!
Давно собиралась написать, но слова никак не складывались. С тех пор, как ты уехала к своим горам и своим поездам, здесь многое изменилось.
Главное: я снова вышла замуж. Его зовут Карл Виттман. Он не гонщик, не лётчик, вообще не герой с афиш. Он промышленник, человек цифр и контрактов. В этом есть своя скука — и своё спокойствие. Мы живём в небольшой квартире в Западном Берлине, далеко от аэродромов и трасс.
Бернд;младший растёт. Иногда он смотрит на меня так, что я вижу в этих глазах его отца — и мне приходится выходить из комнаты, чтобы не расплакаться при ребёнке.
А недавно родилась девочка. Мы назвали её Стефани Эльза Барбара — чтобы в одном имени поместились и мои родители, и его.  Она кричит так, будто требует немедленно посадить её за штурвал. Посмотрим, что из этого выйдет.
Летать почти нельзя. Мой старый «Taifun» теперь носит чужие цвета и возит чужие приказы.  Иногда мне снится, что я сижу на месте пилота, а не человека, который сидит дома и слушает сводки.
Как ты там, в своих горах? Ты, наверное, впервые живёшь в мире, где скорость не равно риск умереть. Береги это. Береги свою девочку.
Если когда;нибудь нас пустят снова летать по;настоящему, прилечу к тебе сама, без делегаций и званых ужинов.
Обнимаю,
Элли.



ГЛАВА 10. Три паспорта
Быт с младенцем, баланс работы и дома, первые признаки войны вокруг: беженцы, военное настроение, но швейцарский «остров». Внутренний разговор о том, кем она будет — швейцаркой, немкой или человеком.

Блок 2. Война и послевоенное (1942–1952)

ГЛАВА 11.Война вокруг
Ежедневность войны: новости Восточного фронта, письма из Германии, судьба Анны, Дитера, Карла, Элли. Появление первых слухов о концлагерях. Грета и Эрих как наблюдатели с инструментариями, но без рычагов.

ГЛАВА 12. Клареноре растёт
Детство Клареноре: двуязычие, любовь к машинам и поездам, первые поездки на завод/в бюро. Микроэпизоды с её характером — упёртость, чувство справедливости.

ГЛАВА 13. Письмо матери.
Дорогая Грета!
Сегодня ночью опять был налёт. Сидели в подвале с соседями, дети плакали, одна женщина всё время молилась вслух, мешая другим. Я молчала и считала разрывы.
Дом держится, мы тоже. Иногда мне кажется, что стены упрямее людей.
Я часто думаю о том, как ты уехала. Тогда мне было обидно — казалось, что ты бросаешь нас. Теперь понимаю, что вы унесли часть себя в место, где нет этих ночных сирен. И что это правильно. Кто;то должен жить и там, где нет войны. Чтобы потом было кому вспомнить тех, кто жил здесь.
Анна пишет редко — у них в Берлине ещё хуже. Но жива. Карл растёт. Передавай Эриху, что я благодарна ему за тебя и за внучку.
Обнимаю,
Мама.

ГЛАВА 14. Письмо отца

Дорогие Грета и Эрих!
Ваше последнее письмо дошло вовремя, и мы рады слышать, что у вас с дочкой всё в порядке, что у вас есть работа и крыша над головой. У нас тут, как ты понимаешь, всё сложнее.
Дом пострадал во время июльского налёта.  Крыша частично разрушена, выбило почти все окна со стороны улицы. Нас с матерью тогда не было дома — сидели в убежище. Так что, как видишь, нам повезло больше, чем кирпичу. Сейчас живём на первом этаже, верхний пока непригоден. Я постепенно чиню, насколько хватает материалов и сил.
Ты спрашивала про одноклассников. Недавно пришло письмо от родителей Франца. Пишут, что он пропал без вести под Сталинградом.  Официально — «не вернулся из боя». Неофициально мы оба понимаем, что это значит. Город, говорят, стёрт в порошок, и живых оттуда почти не вывели.
Мы всё ещё работаем. Я — по специальности, мать — как все женщины: очереди, карточки, уборка, немного работы для местной организации помощи. Живём.
За вас я спокоен. Вы сделали свой выбор. Не буду писать, правильно это или нет — это покажет время. Главное, что вы живы, и у вас теперь есть за кого отвечать.
Пишите почаще.
Твой отец, Вильгельм.

ГЛАВА 15. Тени прошлого
Письмо о судьбе Auto Union, о разрушениях, о судьбе коллег. Отдельное письмо от Элли, ставшей вдовой, её борьба за выживание после войны.

ГЛАВА 16. Конец войны
1945: новости о капитуляции, об ужасах концлагерей. Моральная перегрузка: «мы ушли, но от этого мы не вне истории». Разговор Греты и Эриха о вине и ответственности.

ГЛАВА 17. Предложение вернуться
Первые зондажи из Германии: нужда в инженерах, восстановление промышленности. Грета и Эрих спорят, имеет ли смысл возвращаться, что для них теперь «родина».

ГЛАВА 18. Ребёнок войны — Карл
Глава;мост: Анна, Дитер и Карл во время войны и сразу после. Как Дитер принял сына Курта, записал на свою фамилию (её нужно будет придумать), как мальчик растёт с ощущением двух отцов — настоящего (погибшего) и воспитавшего.

ГЛАВА 19. Взвешивание решений
Сравнение реальностей: стабильный Цюрих vs разрушенная Германия и перспективы в Daimler. Реплика Эриха: «Если мы хотим влиять на то, какой станет новая Германия, сидя в Швейцарии это не сделать».

ГЛАВА 20. Решение вернуться
Разговор с Клареноре (подросток): её взгляд, её «я хочу посмотреть страну, где родились мои родители». Решение: поехать в Штутгарт. Письма к родителям, Анне, Элли.

ГЛАВА 21. Возвращение в Штутгарт
Переезд, первое впечатление от разрушенного/восстанавливающегося города, встреча с родителями, Анной, Дитером и уже взрослым Карлом.

ГЛАВА 22. Daimler после войны
Первая встреча с Штайнером/Уленхаутом, наблюдение за тем, как компания очищается от прямых нацистских связей, первые послевоенные проекты. Грета возвращается как инженер с Европой за плечами.

Блок 3. Новое поколение и большие гонки (1952–1959)

ГЛАВА 23. Клареноре;инженер
Юность и образование Клареноре: склонность к технике, учёба, первые шаги в Daimler (стажировка/конструктор). Её конфликт и преемственность с матерью.

ГЛАВА 24. Карл и завод
Карл (сын Курта, воспитанный Дитером): его путь в Daimler, цех, испытания. Отношения с Клареноре: сначала как двоюродные брат/сестра по жизни, не по документам, общие игры и споры.

ГЛАВА 25. Возвращение в автоспорт
1953: визит Штайнера и Уленхаута к Грете в Цюрих (флешбек уже из ранее написанного), решение вернуться в большие гонки, проект 300 SLR.

ГЛАВА 26. 300 SLR. Команда
Работа над машиной: аэродинамика, подвеска, магниевый кузов. Грета как старший инженер по динамике, Клареноре как молодой инженер/ассистент, Карл в техзоне.

Семейная кухня

Эта гонка только начиналась.

В сорок два года я снова отправилась в командировку за границу — на этот раз старшим инженером команды Mercedes-Benz на «24 часах Ле-Мана». Со мной поехала, моя дочь - Клареноре. Эрих остался в Штутгарте.

Два года назад, в 1953-м, Рудольф Уленхаут и старый герр Штайнер пришли к нам в Цюрих с предложением, от которого я не могла отказаться.

— Грета, — сказал тогда Штайнер, сняв шляпу в нашей скромной цюрихской квартире, — Германия изменилась. Мы больше не та страна, из которой ты бежала. И нам нужны лучшие инженеры. А ты — одна из лучших.

Уленхаут добавил своим характерным деловым тоном:

— Мы возвращаемся в большие гонки. 300 SLR — это не просто машина, это заявление миру: немецкая инженерия вернулась. Нам нужен твой опыт по динамике и подвеске.

Я согласилась. Мы вернулись в Штутгарт. Клареноре восприняла это как приключение — она родилась в Швейцарии и почти не помнила Германию.

За несколько дней до отъезда в Ле-Ман мы втроём обсуждали предстоящую гонку в уютной гостиной нашего дома.

— Я слышала, что Jaguar применил дисковые тормоза, — сказала Клареноре с горящими глазами. — Это значительно уменьшает перегрев и повышает эффективность в дождь. Увеличение ускорения замедления позволяет иметь более высокую среднюю скорость — пилот может начинать тормозить чуть позже.

Эрих кивнул:

— Да, это большой шаг вперёд. В наших Mercedes пока барабанные тормоза. Они надёжны, но подвержены перегреву на длинных спусках.

— Мы не можем позволить себе экспериментировать с новинками, которые не доказали свою надёжность, — вмешалась я. — Патенты на дисковые тормоза у других компаний, и получить их без лицензий невозможно.

Клареноре нахмурилась:

— Всё равно, звучит, будто Jaguar выиграет не только за счёт двигателя, но и за счёт тормозов.

— Может быть, — признала я. — Но мы выигрываем за счёт целого комплекса: двигатель, аэродинамика, меньший вес магниевого кузова.

На следующее утро перед отъездом я с сомнением взглянула на машину:

— Ты уверена, что справишься с ней?

Я смотрела на блестящий серебристый Mercedes-Benz 300SL с открывающимися вверх дверями-крыльями — спортивный автомобиль, который Уленхаут выделил для нашей поездки.

Клареноре засмеялась, глаза горели азартом:

— Мама, я не собираюсь гонять, просто хочу помочь тебе добраться.

— Ладно, — решила я. — Будешь вести. Но при одном условии: никакого злоупотребления спортивным характером и никаких нарушений правил дорожного движения. Едем спокойно, соблюдая все нормы. Особенно во Франции.

Клареноре кивнула, будто получила самый ценный подарок.

В дороге

Наше путешествие было актом чистой свободы. Мы мчались по просторным немецким автобанам и живописным французским дорогам. Между нами было полное взаимопонимание, почти взаимная влюблённость матери и дочери, не требующая слов. У нас был прекрасный фотоаппарат Voigtlander с автоспуском, много плёнки, малогабаритный репортёрский штатив, и мы снимали плёнку за плёнкой. Дерзкие, провокационные кадры, которые мы в шутку собирались отдать заводским рекламщикам, разрешив публиковать всё, что им понадобится.

Вот мы на фоне Эйфелевой башни, машина с поднятыми вверх "крыльями". Вот мы на балконе парижского отеля, обнажённые, с утренними чашками кофе и сигаретами.

В этом парижском отеле у нас состоялся один из тех разговоров, которые так сближают мать и дочь.

— Всё хорошо в меру, — сказала я, выпуская в утренний воздух тонкую струйку дыма. — Не больше бокала очень хорошего вина. Небольшая, не "от пуза" порция еды, чтобы выходить из-за стола с лёгким чувством голода. Не больше одной сигареты в неделю, но такой, чтобы она принесла настоящее удовольствие.

Клареноре, сидевшая напротив в одном лёгком халате, кивнула, делая глоток кофе.

— И в плане самоудовлетворения тоже? — спросила она с лукавой улыбкой.

Я рассмеялась:

— Тоже. Редко, но хорошо. И явно не чаще сигарет.

Она знала, что я с ней откровенна. Я считала своим долгом просветить дочь о её теле и его потребностях — без стыда, без табу. Знание своего тела — это основа свободы.

А вот наш самый смелый кадр: немецкий автобан, Клареноре, нагая, ведёт машину, спидометр показывает 200 км/ч. Я, тоже обнажённая,  отвожу руку вверх и назад, чтобы поймать в объектив её развевающиеся волосы, дорогу и наши счастливые лица.

Когда Клареноре была одета, её стиль был подчёркнуто простым: белая футболка с большой трёхлучевой звездой, юбка или брюки. Никаких каблуков, бус и серёжек — она с гордостью говорила, что не прокалывала уши.

Это был наш мир, где не существовало ни войны, ни предрассудков — только скорость, свет и свобода.

Ле-Ман, 11 июня 1955 года

Ле-Ман кипел предгоночной лихорадкой. Воздух дрожал от рёва моторов. Вокруг нас французы с жаром болели за свои Talbot и Bugatti, бросая на нас, немцев из команды Mercedes, косые, неприязненные взгляды.

Гонка началась традиционным "ле-манским стартом". Фанхио и Мосс на Mercedes 300 SLR быстро вышли в лидеры.

Часы шли. К шести вечера Клареноре надоело сидеть в технической зоне.

— Мама, я пойду к трибунам! Хочу увидеть, как наши проходят главную прямую!

Я колебалась, но дочь уже была почти взрослой:

— Не уходи далеко. И вернись через час.

И тут они появились. Две серебряные стрелы. Сначала машина Фанхио и Мосса, за ней — Клинга и Симона. Наши! Они пронеслись мимо, уверенно лидируя.

Клареноре, поддавшись чистому, безудержному порыву радости, одним движением сдёрнула с себя белую футболку с большой чёрной трёхлучевой звездой. Встав прямо у вала, отделяющего трассу от зрителей, оставшись топлес, она взмахнула футболкой над головой, как знаменем победы.

— Я буду инженером Daimler-Benz! — кричала она.

Французская толпа вокруг замерла, а затем взорвалась возмущённым гулом. Этот жест был пощёчиной. Немецкая девчонка, полуголая, празднующая превосходство немецких машин на их земле, всего через десять лет после войны.

— Посмотрите на эту маленькую boche! — прошипел краснолицый мужчина в берете. — Так нагло болеть за оккупантов...

Клареноре резко обернулась:

— Вот уж кто молчал бы, если бы не ваш кровавый бунт, названный великой французской революцией! Не было бы вашего примера — не было бы революций в России и Германии. Мы все жили бы тихо и мирно, как жили тысячелетия. Как до сих пор живут на моей родине, в Швейцарии!

Толпа взревела:

— Да как ты смеешь! Соска! Сначала сиськи отрасти, потом будешь их показывать и нас истории учить!

Кто-то толкнул её в плечо. Её начали оттеснять от трассы.

— Убирайся! Или мы вызовем полицию!

Под напором враждебной толпы Клареноре пришлось отступить метров на тридцать вглубь, к боксам. Униженная, с горящими щеками, она всё ещё сжимала футболку в руке.

Это было 18:26.

Через минуту мир взорвался.

Катастрофа

Jaguar Майка Хоторна резко затормозил у входа в боксы. Прямо за ним несётся третья серебряная стрела — машина французского гонщика Пьера Левега. Клареноре прыгала и махала футболкой, приветствуя его.

Следующий миг — авария.

Mercedes Левега под номером 20 взмыл в воздух, полетел прямо на зрителей.

Удар. Взрыв.

Я инстинктивно закрыла лицо руками от жара. Когда опустила их — увидела ад. Жаркое пламя бензина померкло на фоне ослепительно вспыхнувшего магниевого кузова.

Пламя. Дым. Крики.

И я не видела Клареноре.

Она стояла там. Прямо там, где сейчас полыхало.

Седина прорезалась в моих волосах в эти секунды. Я почувствовала странное холодное покалывание у корней.

Я побежала.

— КЛАРЕНОРЕ!

Первым был мужчина без ноги. Я затянула ему жгут из своего пояса. Дальше. Везде тела. Раненые. Стонущие. Неподвижные.

— Клареноре! Клареноре!

- Пойдем, поможем, она одна не справится - сказала мне взявшая меня за руку женщина в белом платье.

И вдруг увидела: огромный двигатель от машины Левега лежит на ноге мужчины в берете. А к нему медленно ползёт огонь — горящий бензин.

Клареноре обмотав руки футболкой попыталась сдвинуть раскалённый мотор. Бесполезно.

— Мама, помоги! — крикнула она.

Я обернулась. Наши глаза встретились. Я бросилась к ней.

Мы обернули руки тканью — её футболкой, моим жакетом. Втроём уперлись в горячий металл.

— На три! Раз, два, ТРИ!

Второй рывок. Мышцы кричали, ладони горели. Двигатель качнулся.

— Последний! Давай!

Третий рывок — двигатель перевернулся, освободив ногу. Клареноре схватила француза и поволокла прочь. Вдруг она вскрикнула — раскалённый кусок магния чиркнул ей по соску груди, оставив болезненный ожог.

Мы оттащили его на безопасное расстояние и рухнули рядом, задыхаясь.

Француз смотрел остекленевшими глазами:

— Merci... pardon pour tout ; l'heure...

— Заткнись и не двигайся, — ответила Клареноре, разрывая футболку на полосы для жгута. — Санитары скоро придут.

Я смотрела на дочь и видела себя двадцать лет назад. Ту же решимость, готовность действовать, не размышляя о страхе.

Когда медики и спасатели попросили нас отойти, я вдруг осознала, что держу в руках камеру Voigtlander. Она болталась на ремне всё это время.

Клареноре с двумя косичками стояла в нескольких шагах — без футболки, в одной юбке, грудь обожжена куском магния. По лицу текли потёки крови и грязи. Сбоку полыхал ослепительно белым пламенем искорёженный кузов SLR.

Я подняла камеру.

Руки дрожали. Это было кощунство. Это было страшно. Это было неправильно.

Но я также знала: если не зафиксировать это сейчас, люди забудут. Они будут видеть только красивые серебряные машины на подиумах. Они не увидят цену.

— Клари, — позвала я тихо.

Она обернулась. В её глазах была боль, шок, но и понимание. Она кивнула.

Щелчок затвора. Один кадр.

Моя дочь на фоне горящего металла и чужой крови. Свидетельство о том, через что мы прошли. О том, что скорость — это не только восторг, но и ответственность.

Я опустила камеру. Клареноре подошла, и мы обнялись.

Пройдя ад, надо помнить об этом. И не позволять забыть другим.

— Mademoiselle, — услышала я голос. Пожилой француз протягивал куртку Клареноре. — Возьмите.

— Merci, — прошептала она.

Старик кивнул и пошёл помогать другим.

В этот день, по официальным данным, погибли восемьдесят четыре человека. Гонка продолжалась. В два часа ночи пришёл приказ — отозвать машины. Команда отказалась от борьбы. Jaguar взял победу.

Mercedes-Benz официально объявила о полном уходе из автоспорта на тридцать лет.

Позже, когда я передавала все плёнки в отдел рекламы, я не исключила и ту фотографию. Пусть решают сами, что публиковать. Но пусть знают правду — всю правду о том, что стоит за нашими серебряными стрелами.

Ле-Ман 1955 года навсегда изменил автоспорт. Были введены новые стандарты безопасности, изменены трассы, установлены барьеры.

Но ничто не могло вернуть тех восьмидесяти четырёх жизней.

И ничто не могло стереть из моей памяти тот момент, когда я думала, что потеряла дочь. Седые пряди у моих висков навсегда остались напоминанием о цене, которую мы платим за скорость.

После огня
Решение Mercedes уйти из автоспорта, внутренний выбор Греты и Клареноре: снова уйти от гонок, но не от инженерии. Разговор о том, почему второй раз они не совершают буквально тот же побег, что в 1938;м.

ГЛАВА 25. Год тишины
1956–1957: переориентация Daimler, их работа над безопасностью, тормозами, пассивной защитой. Начало линии «мы будем делать машины, которые не убивают».

ГЛАВА 26. Сын 1959 года
1959: у Клареноре и её двоюродного брата Карла рождается сын Курт (факт, который заранее задан). Семейный скандал/напряжение вокруг «родства», реакция Греты, Эриха, Анны и Дитера. Решение принять это как есть. Работают все в Daimler.

ГЛАВА 29. Курт;младший
Первые годы Курта: наблюдения Греты, параллели с Куртом;старшим, которого она потеряла. Тихое внутреннее принятие второго шанса.

ГЛАВА 30. Новая девочка — Клара
1968: рождение дочери Клары (внучки/правнучки по линии Клареноре и Карла). Параллели с Клареноре, новый виток семейной траектории.

ГЛАВА 31. Смена эпохи
Конец 60;х: смена поколений в Daimler, новое отношение к безопасности, экологии, политике. Клареноре и Карл — уже зрелые инженеры, Курт и Клара — дети новой Европы.

ГЛАВА 32. Внутренний Ле;Ман
Разговор Греты с уже подросшим Куртом о скорости, свободе и ответственности. Попытка передать ему не страх, а знание.

ГЛАВА 33. Тихая точка
Конец второй книги: семейный стол в Штутгарте, несколько поколений за одним столом, мир снаружи всё ещё неспокоен, но у них есть то, ради чего они дважды уходили из автоспорта — право дожить, право помнить и право выбирать, как и ради чего они строят свои машины.