Лекция 11. Часть 1

          Лекция №11. Внутренний монолог как зеркало самооправдания: „Может быть, он сумел бы лучше скрыть свои грехи...“


          Цитата:

          Может быть, он сумел бы лучше скрыть свои грехи от жены, если б ожидал, что это известие так на неё подействует. Ясно он никогда не обдумывал этого вопроса, но смутно ему представлялось, что жена давно догадывается, что он не верен ей, и смотрит на это сквозь пальцы. Ему даже казалось, что она, истощённая, состаревшаяся, уже некрасивая женщина и ничем не замечательная, простая, только добрая мать семейства, по чувству справедливости должна быть снисходительна. Оказалось совсем противное.


          Вступление


          На первом занятии, посвящённом аналитическому прочтению великого романа Льва Николаевича Толстого, мы обращаемся к внутреннему монологу князя Степана Аркадьича Облонского, который становится для нас ключом к пониманию глубочайших психологических механизмов, управляющих человеческим поведением. Этот фрагмент текста располагается непосредственно после сцены мучительного и безрезультатного объяснения героя с женой, Дарьей Александровной, и непосредственно предшествует его визиту в присутственное место, где он исполняет обязанности начальника одного из московских учреждений. Перед нашими глазами разворачивается не просто хаотичный поток размышлений персонажа, оказавшегося в затруднительном положении, но совершенно отчётливая и последовательная попытка рационально осмыслить и упорядочить иррациональную по своей сути жизненную катастрофу, постигшую его семью. Толстой с уникальной для литературы девятнадцатого века психологической достоверностью и беспощадной объективностью показывает нам работу сложнейшего механизма самооправдания, который запускается в сознании человека, столкнувшегося с последствиями собственных неблаговидных поступков. Мы становимся непосредственными свидетелями того, как сознание героя стремится самым тщательным образом превратить собственную неоспоримую вину в досадное недоразумение, в стечение неблагоприятных обстоятельств, в ошибку, которую можно исправить простым извинением. Эта удивительная глава романа является, без всякого сомнения, ключом к пониманию не только сложного и многогранного образа Стивы Облонского, но и всей глубинной проблематики этого грандиозного произведения, которое по праву считается вершиной мировой реалистической прозы. Именно здесь, в этих нескольких строках, впервые с такой отчётливостью формулируется и вводится важнейшая тема всего романа — тема трагического несовпадения внутренних представлений человека о самом себе и о близких людях с суровой и неумолимой реальностью, которая не желает считаться с нашими иллюзиями. В этом коротком отрывке закладывается фундамент того мировоззренческого конфликта между желаемым и действительным, который будет с нарастающей силой развиваться на протяжении всего повествования, достигая своей кульминации в трагической развязке.

          В богатейшей истории мировой литературы внутренний монолог Стивы Облонского по праву занимает одно из самых почётных мест, находясь в одном ряду с откровениями гоголевских персонажей и будущими надрывными исповедями героев Достоевского, однако Толстой идёт значительно дальше своих великих предшественников в объективации тончайших психологических процессов, делая читателя соучастником самых интимных движений души. Он показывает нам с удивительной наглядностью, как общие философские установки целой эпохи — либеральные идеи, гедонистическая философия, культ комфорта и удовольствий — самым непосредственным образом преломляются в индивидуальном сознании конкретного человека, определяя его поступки и жизненную позицию. Облонский, при всей своей внешней привлекательности и добродушии, не просто сознательно лжёт себе, пытаясь смягчить остроту переживаний, он искренне и глубоко верит в полную справедливость собственных заблуждений, что делает его самообман особенно убедительным и для него самого, и отчасти для читателя. В этом замечательном фрагменте текста с наибольшей полнотой отразился толстовский интерес к пресловутой «диалектике души», к постоянному движению и неуловимому изменению чувств, мыслей и настроений, составляющих непрерывный поток внутренней жизни человека. Писатель с искусством опытного часовщика разбирает сложнейший механизм «самообмана» на мельчайшие составляющие элементы, чтобы мы могли увидеть, как именно из маленьких шестерёнок эгоизма и равнодушия складывается большая семейная трагедия. Каждое отдельное слово в этом отрывке, каждая частица и каждый знак препинания несут колоссальную смысловую нагрузку и требуют от нас самого пристального и вдумчивого внимания, поскольку именно в этих мелочах и скрывается подлинная правда о человеке. Мы должны научиться читать не только явный текст, лежащий на поверхности, но и глубокий подтекст, скрытый за, казалось бы, ясными и недвусмысленными формулировками, за которыми угадывается сложная и противоречивая работа души. Именно такое пристальное чтение позволит нам проникнуть в творческую лабораторию великого писателя и понять, какими средствами достигается та удивительная иллюзия подлинности, которая отличает прозу Толстого от произведений многих других авторов.

          Чрезвычайно важно помнить о том, что эти глубокие и, казалось бы, самокритичные мысли возникают в голове у человека, который только что получил жестокий и совершенно заслуженный отпор от жены и переживает искреннее, хотя и, как мы знаем, очень быстро проходящее, отчаяние от крушения привычного семейного уклада. Стива уже успел частично утешиться утренним кофе, чтением либеральной газеты и разговором с преданным камердинером Матвеем, однако душевная рана, нанесённая ему сценой с Долли, ещё достаточно свежа и болезненна, чтобы заставлять его возвращаться к мучительным воспоминаниям. Именно поэтому его пространные размышления представляют собой не хладнокровный и продуманный расчёт циника, а лихорадочную, судорожную попытку любыми средствами восстановить утраченное душевное равновесие и вернуть себе привычное состояние безмятежности и самодовольства. Толстой с удивительной точностью фиксирует в тексте этот едва уловимый, но чрезвычайно важный момент перехода от острого чувства стыда и унижения к привычному, годами выработанному состоянию самодовольства и уверенности в собственной правоте. Этот микропроцесс, длящийся, возможно, какие-то секунды или минуты, и является тем самым конкретным проявлением «диалектики души», о которой писали исследователи творчества писателя и которая составляет главный предмет его художественного исследования. Герой всеми силами пытается выстроить в своём воображении такую стройную и непротиворечивую картину мира, в которой он снова окажется прав, а его поступки будут выглядеть естественными, объяснимыми и даже в чём-то простительными с точки зрения общепринятой морали. Он ищет оправдания своим действиям не столько перед женой, которая сейчас его не слышит и не желает слушать, сколько перед самим собой, потому что жить с осознанием собственной неправоты для него совершенно невыносимо и разрушительно. Самооправдание становится для него в этот критический момент единственно возможным способом продолжать жить дальше с тем уровнем психологического и физического комфорта, к которому он привык за долгие годы безбедного и беззаботного существования в кругу семьи и сослуживцев.

          Лев Николаевич Толстой начал свою многолетнюю работу над романом «Анна Каренина» в 1873 году, в сложнейшую переломную эпоху, когда происходило интенсивное крушение старых патриархальных дворянских устоев и одновременно с этим стремительное появление новых, буржуазных отношений, пронизанных духом прагматизма и индивидуализма. Образ Стивы Облонского, созданный писателем с удивительной художественной силой, представляет собой точнейший портрет человека, который сумел идеально и органично вписаться в эту сложную и противоречивую переходную эпоху, сумел извлечь для себя максимум выгоды и удовольствия из её неопределённости и вседозволенности. Он лёгок в общении, неотразимо обаятелен для окружающих и, главное, совершенно не обременён излишними моральными принципами, которые могли бы помешать его беззаботному существованию и получению жизненных удовольствий. Его жизненная философия, кратко сформулированная им самим как необходимость «жить потребностями дня, то есть забыться», является точнейшим слепком с господствующих настроений либеральной части русского образованного общества того времени, предпочитавшей не заглядывать слишком далеко в будущее. Внутренний монолог героя с беспощадной ясностью раскрывает перед нами подлинную опасность и внутреннюю противоречивость такого жизненного подхода, основанного на отрицании вечных нравственных ценностей. Оказывается, что без твёрдых и незыблемых нравственных оснований, без внутреннего стержня человек неизбежно и очень быстро скатывается к циничному оправданию любых своих поступков, какими бы предосудительными они ни были с точки зрения морали. Толстой с беспощадностью опытного хирурга, производящего сложнейшую операцию, вскрывает этот общественный и личностный нарыв, показывая читателю его истинное, далеко не эстетичное содержание, скрытое за красивой внешностью и обаятельными манерами героя. Именно так в романе начинается одно из самых глубоких и всесторонних исследований человеческой природы, когда-либо предпринятых в мировой литературе и не утративших своей актуальности до наших дней.


          Часть 1. Наивное чтение: первое впечатление от откровений Облонского


          При самом первом, так называемом наивном прочтении этого фрагмента текста мысли Стивы могут показаться читателю вполне логичными, обоснованными и даже в какой-то степени понятными с общечеловеческой точки зрения, поскольку каждый из нас время от времени попадает в ситуации, требующие самооправдания. Действительно, любой человек, оказавшийся в неловком положении и столкнувшийся с гневом близких, инстинктивно начинает искать хоть какие-то объяснения и оправдания собственным поступкам, которые помогли бы ему сохранить самоуважение. Стива в своих размышлениях предстаёт перед нами как практичный и даже в чём-то циничный человек, который сожалеет не столько о самом факте совершённой им супружеской измены, сколько о собственной неосторожности и неумении скрыть свои похождения от жены. Читатель, особенно не знакомый с дальнейшим развитием событий, может даже испытать нечто вроде мимолётного сочувствия к этому, в общем-то, добродушному и приятному во всех отношениях толстяку, попавшему в столь затруднительную передрягу. Его предположение о том, что жена, вероятно, давно уже догадывается о его неверности и просто «смотрит на это сквозь пальцы», кажется вполне правдоподобным и даже типичным для той светской среды, в которой вращаются герои романа. Мы почти готовы внутренне согласиться с его рассуждениями и признать, что Долли, учитывая интересы детей и многолетнюю совместную жизнь, действительно могла бы проявить хоть какую-то снисходительность к слабостям мужа. Ведь речь идёт о вполне благополучной семье с пятью детьми, где сохранение внешнего мира и спокойствия представляется гораздо более важным, чем минутная и вполне простительная слабость мужа, поддавшегося искушению. Однако финальная, короткая и как удар грома фраза «оказалось совсем противное» неожиданно и резко обрывает это поверхностное, ничем не обоснованное сочувствие, заставляя нас кардинально пересмотреть своё отношение к происходящему.

          Второе по счёту предложение этого пространного внутреннего монолога открывает перед нами подлинную глубину самообмана героя, которая поначалу может быть не до конца очевидна для невнимательного читателя, склонного к поспешным выводам и обобщениям. «Ясно он никогда не обдумывал этого вопроса» — в этой короткой, но чрезвычайно ёмкой фразе Толстой, словно опытный диагност, ставит окончательный и беспощадный приговор своему персонажу, не оставляя ему никаких путей к отступлению или спасению. Оказывается, что всё относительное благополучие и видимое спокойствие этой семьи держалось исключительно на полном и систематическом игнорировании мужем каких бы то ни было чувств, переживаний и интересов собственной жены, которую он, по сути, перестал воспринимать как живого человека. Это поистине поразительное открытие для человека, который прожил в законном браке с одной женщиной целых девять лет, вырастил с ней пятерых детей и, казалось бы, должен был хорошо знать её характер и душевный склад. Стива, как мы теперь понимаем, не просто не задумывался о возможных последствиях своих поступков для жены и детей — он вообще не считал нужным их предвидеть или хотя бы принимать в расчёт при планировании своего поведения. Его колоссальный эгоцентризм достигает поистине чудовищных масштабов, в результате чего он напрочь теряет всякую способность видеть в собственной жене живого, страдающего человека со своими чувствами и желаниями, а не просто привычный элемент домашнего интерьера. Мы начинаем постепенно понимать, что за внешним, столь привлекательным для окружающих обаянием героя скрывается самое настоящее и глубокое равнодушие к самым близким людям, которое он даже не считает нужным скрывать или маскировать. При этом сам герой, что особенно поразительно, сохраняет полную и ничем не поколебимую уверенность в собственной безусловной правоте и даже в своей знаменитой доброте, о которой так любят говорить его сослуживцы и знакомые.

          Следующая часть монолога, в которой Стива с такой уверенностью утверждает, что жена «давно догадывается» о его похождениях, блестяще раскрывает перед нами сложный механизм психологической проекции, действующий в сознании героя практически автоматически. Стива самым бессознательным образом переносит собственное легкомыслие, поверхностность и цинизм на всех окружающих людей, наивно предполагая в них точно такое же, как у него самого, упрощённое и прагматичное отношение к самым серьёзным вопросам жизни. Он искренне и глубоко верит, что все люди вокруг него мыслят точно такими же примитивными категориями, как и он сам, и что для них не существует никаких сложных моральных проблем и душевных терзаний. Мысль о том, что Долли могла всё это время молчать не из равнодушия к его поведению и не из безразличия к его изменам, а из гордости, из чувства собственного достоинства или из мучительной боли, ему просто не приходит в голову, поскольку его собственный душевный опыт не даёт ему материала для таких сложных предположений. Его психологический горизонт, его способность к эмпатии и пониманию других людей самым фатальным образом ограничен его собственным мелким мирком повседневных удовольствий, интрижек и служебных успехов, за пределами которого для него просто ничего не существует. Здесь Толстой с удивительным мастерством показывает нам трагикомическую сторону человеческой ограниченности, когда умный и в целом неплохой человек оказывается абсолютно слеп к самым простым и очевидным чувствам ближнего, не замечая их годами. Мы воочию видим, как даже незаурядный ум и жизненный опыт могут сочетаться с поразительной неспособностью понять другого человека, если этот другой находится за пределами круга твоих собственных интересов. При этом сам Стива, что составляет главную иронию ситуации, искренне считает себя тонким знатоком женской души и прекрасным семьянином, который сумел обеспечить жене и детям безбедное и спокойное существование.

          Самая шокирующая и, без сомнения, наиболее откровенная часть монолога Стивы — это его циничное и уничижительное рассуждение о внешности и возрасте собственной жены, которая родила ему семерых детей и посвятила ему всю свою жизнь. «Истощённая, состаревшаяся, уже некрасивая» — эти безжалостные и жестокие эпитеты звучат в устах мужа как окончательный и бесповоротный приговор, вынесенный женщине, которая была когда-то его невестой и которую он, по его собственным словам, когда-то любил. Читатель только что, в предыдущих главах романа, видел Долли в её комнате, видел её искреннее страдание, её глубокую боль, её трогательную заботу о детях, которые для неё являются главным смыслом жизни. И теперь этот же самый читатель слышит, как тот самый человек, который должен был бы быть ей самым близким и благодарным, оценивает её холодным, потребительским, почти рыночным взглядом, словно она не живой человек, а вещь, утратившая свою потребительскую ценность. Здесь перед нами с беспощадной откровенностью обнажается чудовищная социальная и моральная несправедливость традиционного патриархального брака, в котором женщина выступает в роли вечной должницы и прислуги. Женщина, родившая семерых детей, отдавшая мужу свою молодость, красоту и здоровье, посвятившая себя заботам о доме и семье, оказывается в глазах мужа «ничем не замечательной» и не заслуживающей никакого уважения за свой ежедневный и поистине героический труд. Её каждодневный подвиг, её самоотверженная забота о муже и детях не просто остаются неоценёнными и незамеченными — они самым циничным образом высмеиваются и обесцениваются тем, для кого она, собственно, и совершала этот подвиг. В этом коротком пассаже сконцентрирована вся та огромная боль, которую на протяжении веков испытывали и продолжают испытывать тысячи и тысячи женщин, оказывающихся в точно такой же унизительной и бесправной ситуации, не находя в своих мужьях ни понимания, ни сочувствия, ни элементарной благодарности.

          Философия Стивы, с такой полнотой выраженная в последней фразе его внутреннего монолога, достигает в этом пункте своего логического апогея и наиболее полного, законченного выражения, обнажая всю глубину его морального падения. Он искренне и совершенно серьёзно полагает, что Долли «по чувству справедливости должна быть снисходительна» к его изменам, то есть само понятие справедливости он самым бессовестным образом переворачивает и приспосабливает к своим собственным эгоистическим интересам. То есть сама внутренняя логика брачного союза, по его глубокому убеждению, с необходимостью подразумевает неотъемлемое право мужа на периодические измены и увлечения на стороне, в то время как жена должна безропотно это принимать и терпеть. Это уже не просто обыкновенный человеческий эгоизм, который можно понять и отчасти простить, это целостная идеология, построенная на вопиющих и несправедливых двойных стандартах, на том, что позволено мужчине, категорически не позволено женщине. Женщина по этой циничной логике должна неукоснительно хранить супружескую верность, безропотно рожать и воспитывать детей, быстро стареть и терять привлекательность, в то время как мужчина сохраняет полное право на любые «минуты увлечения» и на поиски новых ощущений на стороне. Стива, при всей своей кажущейся доброте и обаянии, даже не подозревает, насколько его глубоко эгоистические и несправедливые взгляды оскорбительны и унизительны для его жены, для женщины, которая посвятила ему всю свою жизнь без остатка. Он говорит о какой-то высшей справедливости, понимая под этим словом исключительно лишь собственные удобства, комфорт и неограниченную свободу поступать так, как ему заблагорассудится, не считаясь ни с чьими чувствами. Эта фраза окончательно и бесповоротно показывает нам полный нравственный паралич героя, его неспособность к самокритике и к пониманию самых элементарных вещей, касающихся чести, достоинства и справедливости в отношениях между любящими людьми.

          И вот именно в этот момент, когда герой уже почти убедил себя в собственной правоте и в неизбежности снисходительного отношения со стороны жены, в тексте неожиданно звучит финальный, как выстрел, аккорд: «Оказалось совсем противное». Всего четыре коротких слова, но они с неумолимой силой перечёркивают всё стройное и, казалось бы, логичное здание самооправдания, которое так тщательно и старательно возводил в своём сознании герой на протяжении всего монолога. Толстой своей властью автора ставит читателя перед суровым и неоспоримым фактом: подлинная реальность всегда оказывается неизмеримо сложнее, многограннее и трагичнее наших самых продуманных представлений о ней, которые мы создаём в своём воображении. Живая женщина с её глубокой, неподдельной болью, с её растоптанными чувствами и разбитыми надеждами оказалась неизмеримо сильнее и убедительнее всех умозрительных, отвлечённых построений её мужа, пытавшегося рационально объяснить и оправдать своё низкое поведение. Это поистине великий момент торжества подлинной, живой жизни над мёртвой схемой, глубокого искреннего чувства над холодным и расчётливым рассудком, который пытается подчинить себе всё многообразие человеческих отношений. Читатель в этот момент испытывает почти физическое, ощутимое облегчение от того, что элементарная справедливость, пусть даже и проявившаяся пока только в форме справедливого гнева обманутой жены, всё-таки восторжествовала над цинизмом и равнодушием. Но тут же, почти одновременно с этим облегчением, в душе читателя возникает и острая, мучительная тревога: что же теперь будет с этой некогда счастливой семьёй, что станется с детьми, которые совершенно не виноваты в грехах отца и которые больше всего пострадают от разрыва родителей? Финальная, короткая фраза монолога становится своеобразным мостом, перебрасывающим нас к дальнейшему, ещё более драматическому развитию событий, которые развернутся на страницах романа в последующих главах.

          С точки зрения восприятия так называемого наивного читателя, не искушённого в тонкостях психологического анализа и не знакомого с последующим развитием сюжета, этот внутренний монолог представляет Стиву в достаточно двойственном и противоречивом свете, не позволяя вынести ему однозначный моральный приговор. С одной, наиболее очевидной стороны, герой, при всей своей вине, кажется в значительной степени жертвой собственных глубоких заблуждений и самообмана, почти трогательным в своей удивительной слепоте и неспособности увидеть очевидные вещи. С другой же, гораздо менее привлекательной стороны, его непробиваемый цинизм и колоссальный эгоизм не могут не вызывать у читателя вполне закономерного и обоснованного отвращения, которое с каждой прочитанной фразой только усиливается. Толстой, как подлинный художник-реалист, никогда не даёт нам простого и однозначного морального приговора своим героям, он лишь с предельной объективностью и беспристрастием показывает нам сложную картину болезни, поразившей душу человека и разрушающей его семью. Мы начинаем ясно видеть, что герой, при всех его недостатках, отнюдь не является законченным злодеем или исчадием ада, он просто обыкновенный, слабый, подверженный соблазнам человек, каких много вокруг нас в повседневной жизни. Его подлинная трагедия, о которой он сам даже не догадывается, заключается в том, что он совершенно не способен подняться хотя бы на минимальную высоту над уровнем собственных примитивных инстинктов и сиюминутных желаний, чтобы увидеть ситуацию глазами другого человека. Он искренне хочет быть хорошим для всех окружающих, он старается всем нравиться и всем угождать, но он совершенно не готов платить за это звание хорошего человека настоящую цену, требующую от него самоограничения и верности.

          В финале нашего первого, предварительного знакомства с монологом Стивы мы неизбежно испытываем сложную гамму чувств, среди которых главными являются недоумение и глубокая, щемящая горечь от осознания всей сложности и запутанности человеческих отношений. Как же могло случиться, что взрослый, умный, в общем-то неплохой человек прожил с одной женщиной в законном браке целых девять лет и за это время так и не сумел по-настоящему узнать, понять и оценить её как личность? Что же такое странное и страшное происходит с людьми в браке, что они постепенно перестают видеть друг друга, превращаясь из любящих супругов в чужих людей, вынужденных жить под одной крышей и воспитывать общих детей? Толстой, как великий мастер психологического анализа, оставляет эти сложнейшие вопросы открытыми, не давая на них готовых и упрощённых ответов, а лишь приглашая нас к дальнейшему, более глубокому и всестороннему исследованию поставленных проблем. Мы начинаем понимать, что за этими несколькими, казалось бы, незначительными строчками текста скрывается целая вселенная человеческих чувств, переживаний, надежд и разочарований, которую нам только предстоит открыть для себя. Это и есть то самое пресловутое «несчастье по-своему», о котором так проницательно говорится в самой первой, знаменитой на весь мир фразе романа, ставшей его визитной карточкой. Каждая отдельно взятая несчастливая семья, как утверждает Толстой, действительно несчастлива по-своему, и источник этого глубокого несчастья очень часто кроется именно в таких вот, на первый взгляд незначительных, внутренних монологах, в тех мелких и незаметных мыслях, которые люди позволяют себе думать о самых близких своих родных. Нам с вами предстоит теперь значительно углубиться в текст романа и понять, какими именно художественными средствами великий писатель достигает такого мощного и неизгладимого впечатления на читателя, заставляя нас сопереживать даже такому, казалось бы, непривлекательному герою.


          Часть 2. Сослагательное наклонение как убежище: «Может быть, он сумел бы лучше скрыть свои грехи от жены»


          Словосочетание «может быть», с которого начинается этот пространный и глубокий внутренний монолог, открывает собою целую череду сослагательных конструкций и модальных выражений, в которых по преимуществу и существует сознание Стивы Облонского, не привыкшего иметь дело с неопровержимыми фактами и жёсткой реальностью. Эта маленькая, почти незаметная частица «бы» и вводное сочетание «может быть» позволяют герою самым ловким и незаметным образом уклоняться от прямой и недвусмысленной ответственности за все совершённые им предосудительные поступки, за которые он должен был бы отвечать по всей строгости нравственного закона. Сослагательное наклонение создаёт в сознании героя устойчивую и чрезвычайно удобную иллюзию существования каких-то альтернативных вариантов развития событий, возможности иного, более благоприятного для него исхода, при котором он сумел бы избежать неприятных последствий. В действительности же, с точки зрения объективной реальности, это начало долгого и извилистого пути в бесконечный и запутанный лабиринт самооправданий, из которого герою, по-видимому, уже никогда не суждено будет выбраться на свет Божий. Грамматическая форма сослагательного наклонения становится для нашего героя тем самым спасательным кругом, за который он отчаянно хватается в бушующем море житейских проблем и семейных неурядиц, чтобы не утонуть в них окончательно. Толстой с удивительной и беспощадной точностью фиксирует в тексте этот роковой момент ухода от суровой реальности в спасительный мир фантазий о том, «как могло бы быть», если бы он вёл себя иначе или если бы обстоятельства сложились по-другому. Вместо того чтобы мужественно принять случившееся как свершившийся факт и начать искать из него какой-то достойный выход, Стива немедленно начинает строить в своём воображении бесчисленные гипотезы, которые должны смягчить его вину и оправдать его перед самим собой. Так с первых же слов монолога в сознании героя запускается мощный и отлаженный механизм психологической защиты, который будет неуклонно работать на протяжении всего романа, всякий раз спасая его от необходимости принимать серьёзные и ответственные решения.

          Глагол «сумел бы», употреблённый здесь Толстым с поистине филигранной точностью, самым недвусмысленным образом указывает на то, что герой оценивает свои собственные поступки исключительно и только лишь с технической стороны, совершенно игнорируя их нравственное содержание и моральную оценку. Для него супружеская измена, совершённая им самым бессовестным образом в собственном доме с гувернанткой собственных детей, — это не столько моральное падение, сколько сложная многоходовая операция, требующая от исполнителя известной ловкости, мастерства и умения заметать следы. Как опытный и умелый чиновник, занимающий высокий пост в присутственном месте, он привык к тому, что главное в любом деле — это не его внутренний смысл, а правильное оформление, умение представить его в нужном свете начальству и сослуживцам. Точно таким же формальным, бюрократическим подходом он мерит и свою личную, семейную жизнь, где главным для него становится не сохранение любви и верности, а соблюдение внешних приличий, позволяющих избежать публичного скандала и сохранить репутацию в глазах света. «Суметь» для него в данном контексте означает не суметь сохранить верность жене, не суметь устоять перед соблазном, а суметь ловко и незаметно скрыть свои похождения, не доводя дело до разоблачения и скандала. Это чисто бюрократический, чиновничий подход к самым интимным и тонким отношениям между людьми, которые по самой своей природе не терпят никакого формализма и не поддаются простой регламентации. Здесь мы воочию видим ярчайшее отражение общих тенденций целой исторической эпохи, когда внешняя форма, видимость и репутация стали цениться значительно выше подлинного содержания, выше истины и правды в человеческих отношениях. Стива оказывается в изображении Толстого не просто супружеским изменником и лжецом, но и человеком, который сознательно и последовательно пытается превратить живую, сложную и многообразную жизнь в хорошо отлаженную и предсказуемую канцелярию, где всё подчинено писаным и неписаным правилам.

          Слово «лучше», органично вплетённое в ткань этого внутреннего монолога, звучит в данном контексте особенно двусмысленно, цинично и даже кощунственно по отношению к жене и детям, о которых герой, казалось бы, должен думать в первую очередь. Что же, спрашивается, может означать это «лучше скрыть» для человека, который только что своими глазами видел искренние слёзы жены, слышал её отчаянные рыдания и мучился от сознания собственной вины, пусть даже и недолго? Для Стивы, с его сугубо эгоцентрическим мировосприятием, понятие «лучше» относится исключительно и безраздельно к сфере его собственного психологического и физического комфорта, к его привычному образу жизни, который был так грубо и неожиданно нарушен. «Лучше» для него — это значит прожить этот день без скандала, без слёз, без необходимости оправдываться и унижаться перед женой, без нарушения привычного и такого приятного течения жизни с её утренним кофе, газетой и визитами в присутствие. Ему, по всей видимости, даже в голову не приходит, что «лучше» для Долли было бы, если бы он вообще никогда не изменял ей, если бы он оставался верным мужем и отцом, каким она, возможно, продолжала его считать до самого последнего момента. Этот маленький эпитет «лучше», вложенный Толстым в уста героя, обнажает колоссальную, почти непреодолимую пропасть, существующую между мужским и женским восприятием брака, семьи и супружеской верности в ту историческую эпоху. Для него «лучше» означает максимально возможное сохранение привычного status quo, для неё — сохранение любви, уважения и доверия, которые были грубо и безвозвратно растоптаны его поступком. Толстой снова и снова, на протяжении всего романа, показывает нам, как одни и те же, казалось бы, простые слова могут означать совершенно разные, порой прямо противоположные вещи для разных людей, в зависимости от их жизненного опыта и системы ценностей.

          «Свои грехи» — это словосочетание, в котором Стива, сам того не желая и не замечая, всё-таки невольно проговаривается, выдавая подспудное знание о том, что его поступки имеют под собой нравственное измерение и подлежат моральной оценке. Он всё-таки называет вещи своими именами, он употребляет слово «грехи», тем самым бессознательно признавая, пусть даже чисто номинально, нравственную неправоту и предосудительность своего поведения с точки зрения религии и общепринятой морали. Однако это запоздалое и неосознанное признание так и остаётся чисто формальным, внешним, не затрагивающим ни на йоту глубинных основ его души и не влекущим за собой никаких практических выводов или изменений в поведении. Он прекрасно знает, что церковь самым решительным образом осуждает и запрещает прелюбодеяние, называя его тяжким грехом, но это знание так и остаётся для него мёртвым, абстрактным грузом, не становясь реальным руководством к действию и не влияя на его повседневную жизнь. Религия, христианская мораль в его либеральном, поверхностном сознании существуют где-то на самой дальней периферии, как нечто устаревшее, архаичное, не имеющее никакого отношения к реальной жизни современного образованного человека. Однако само по себе употребление в монологе этого серьёзного, ёмкого слова «грехи» самым неоспоримым образом свидетельствует о том, что объективный нравственный закон, независимый от человеческих мнений и установлений, всё-таки существует и продолжает действовать, даже если люди предпочитают о нём не думать. Просто Стива, как и многие другие представители его круга и его поколения, предпочитает по возможности не думать о таких серьёзных материях слишком серьёзно, откладывая их на потом или перекладывая ответственность на кого-то другого. Так Толстой, исподволь, незаметно для читателя, вводит в роман одну из важнейших своих тем — тему религиозного сознания и нравственного закона, которая станет центральной, определяющей в финале всего этого грандиозного произведения.

          Предлог «от» в составе словосочетания «скрыть от жены» самым недвусмысленным образом указывает на то, что собственная жена воспринимается Стивой как некая внешняя, чуждая и враждебная инстанция, как надзиратель или судья, от которого во что бы то ни стало нужно прятать свои неблаговидные поступки и намерения. Долли для него в этом контексте — уже не близкий, любимый и родной человек, с которым его связывают годы совместной жизни и общие дети, а представитель контролирующей инстанции, от которого нужно уметь искусно заметать следы. Их некогда счастливый брак постепенно и незаметно для них обоих превратился в какую-то унизительную игру в прятки, в кошки-мышки, где муж выступает в роли ловкого нарушителя, а жена — в роли блюстительницы порядка, которая должна этот порядок охранять. Это глубочайше порочная и уродливая модель семейных отношений, при которой настоящая близость, доверие и взаимопонимание становятся абсолютно невозможными, уничтожаясь в самом зародыше постоянной ложью и неискренностью. Стива, при всей своей кажущейся проницательности, даже не отдаёт себе отчёта в том, насколько его собственная глубинная установка по отношению к жене оскорбительна и унизительна для неё, для женщины, которая его искренне любит и доверяет ему. Он привык относиться к супруге как к неизбежному злу, как к досадной помехе на пути его удовольствий, которую нужно уметь вовремя и ловко обманывать, чтобы она не мешала ему жить в своё удовольствие. Такая глубоко эгоистическая и циничная позиция самым решительным образом исключает саму возможность настоящей любви, подлинной близости и полного взаимопонимания между супругами, превращая брак в пустую формальность. Толстой на этом небольшом примере блестяще показывает, как из таких вот, казалось бы, мелких и незначительных внутренних установок и отношений постепенно складывается большая человеческая трагедия, разрушающая целую семью и калечащая души детей.

          В этой первой фразе монолога, при всей её кажущейся простоте и обыденности, уже самым недвусмысленным образом заложено зерно того будущего, принципиально иного конфликта, который развернётся между Левиным и Кити на страницах романа и будет разрешён совершенно по-другому. Левин, этот глубокий и цельный человек, в отличие от легкомысленного Стивы, вообще не мыслит себе счастливого брака без полной и абсолютной духовной открытости, без полного доверия и прозрачности в отношениях между мужем и женой. Он даже свои сокровенные юношеские дневники, полные самых интимных подробностей, отдаёт невесте перед свадьбой, не желая и не умея ничего скрывать от будущей жены, считая это необходимым условием для начала совместной жизни. Стива же, напротив, считает умение скрывать, ловко обманывать и заметать следы не просто нормой, но необходимым условием успешной и спокойной семейной жизни, позволяющим избегать ненужных сцен и скандалов. Два этих прямо противоположных, несовместимых подхода к пониманию брака и семейных отношений сталкиваются на страницах романа, представляя собой два совершенно разных, полярных мировоззрения, два взгляда на природу любви и долга. Для самого Толстого, переживавшего в те годы глубокий и мучительный духовный, мировоззренческий кризис, эта проблема имела глубоко личный, экзистенциальный характер и была для него чрезвычайно значима. Он сам, как художник и мыслитель, мучительно искал ответ на вопрос, который волновал его не меньше, чем его героев: возможна ли вообще полная, абсолютная правда в отношениях между мужчиной и женщиной, или же без маленькой, спасительной лжи семейная жизнь невозможна и неизбежно рухнет под тяжестью слишком суровой правды? Ответ, который даёт на этот вопрос Стива, и который с такой лёгкостью принимает за норму, для самого писателя, для его нравственного чувства, является абсолютно неприемлемым и даже отвратительным.

          Синтаксическое построение самой первой фразы этого внутреннего монолога, как справедливо отмечают многие исследователи творчества Толстого, является чрезвычайно сложным, запутанным и показательным для характеристики душевного состояния героя. Она представляет собой длинное, ветвистое предложение, изобилующее многочисленными придаточными частями, вводными словами, оговорками и отступлениями, которые отражают неуверенность и смятение мыслящего сознания. Это отнюдь не речь уверенного в себе, самодовольного человека, который твёрдо знает, что хочет сказать, а скорее сбивчивый лепет оправдывающегося ребёнка, пытающегося запутать следы и уйти от прямого ответа. Толстой сознательно и целенаправленно строит фразу именно таким сложным образом, чтобы читатель на подсознательном, почти физическом уровне почувствовал ту глубокую внутреннюю неуверенность и тот душевный раздрай, который испытывает герой и который он так старательно пытается заглушить своими рассуждениями. За кажущейся внешней логичностью и последовательностью его мыслей скрывается мощный внутренний конфликт, который Стива изо всех сил старается не замечать и который прорывается наружу в этих синтаксических сложностях и оговорках. Каждое новое слово в этой фразе как бы неохотно нанизывается на предыдущее, создавая вязкую, тягучую, почти осязаемую ткань самооправдания, в которой герой безнадёжно увязает с каждой минутой всё глубже и глубже. Это не прямая, последовательная речь человека, твёрдо знающего, чего он хочет, а именно поток сознания, та самая «диалектика души», которую великий писатель одним из первых ввёл в мировую литературу и довёл до совершенства. Форма фразы в этом отрывке как нельзя лучше и точнее соответствует её внутреннему содержанию, отражая ту мучительную борьбу, которая происходит в душе героя между желанием оправдаться и смутным сознанием собственной вины.

          В финале этого подробного и тщательного разбора первой фразы монолога мы с полной ясностью и отчётливостью видим, что она задаёт общий тон и определяет главное направление всему последующему размышлению героя на многие страницы вперёд. Она с порога, с первых же слов вводит нас в сложный и противоречивый внутренний мир человека, для которого главной и единственной ценностью в жизни является сохранение собственного комфорта и душевного спокойствия любой ценой, даже ценой самообмана и лжи. Стива, как мы теперь отчётливо понимаем, готов признать свою вину, но лишь в той самой мере, в какой эта вина реально мешает его привычному комфортному существованию и создаёт ему неудобства в отношениях с женой и окружающими. Он совершенно не собирается меняться внутренне, пересматривать своё поведение или становиться лучше, он хочет лишь немного усовершенствовать технику маскировки, научиться ещё лучше и незаметнее прятать концы в воду. Это глубочайшее и опаснейшее заблуждение, которое делает его в конечном счёте несчастным не меньше, чем его обманутую и страдающую жену, поскольку вечно прятаться, бояться разоблачения и жить в постоянном напряжении — тоже тяжёлый и изнурительный труд, отнимающий много душевных сил. Но Стива, по своему обыкновению, предпочитает не думать и об этой стороне своего двусмысленного положения, откладывая все серьёзные размышления на потом или вообще вытесняя их из сознания. Так, с этой, казалось бы, незначительной фразы начинается его долгий и мучительный путь к тому состоянию внутреннего опустошения и нравственной деградации, которое мы с вами будем наблюдать в поздних частях этого великого романа.


          Часть 3. Непредвиденные последствия как оправдание: «если б ожидал, что это известие так на неё подействует»


          Союз «если б», которым открывается вторая часть внутреннего монолога Стивы, самым непосредственным образом продолжает и развивает ту тему сослагательного наклонения, которая была задана в самом начале его размышлений и стала их основной грамматической и смысловой доминантой. Это грамматическая форма бегства от неумолимой и жестокой действительности, ухода в манящий и уютный мир иллюзий и фантазий, где всё можно переиграть и исправить задним числом, стоит только захотеть. Стива строит в своём воображении очередную гипотезу, которая, по его глубокому убеждению, должна существенно смягчить его вину и представить его в более выгодном свете в собственных глазах: он просто, видите ли, не предвидел и не мог предвидеть, какое сильное воздействие его поступок окажет на жену. Но всякий взрослый, зрелый и ответственный человек, проживший с женщиной девять лет и имеющий от неё пятерых детей, просто обязан предвидеть самые серьёзные последствия своих поступков, особенно таких, как супружеская измена. Толстой с беспощадной последовательностью показывает нам глубокий инфантилизм своего героя, который наотрез отказывается брать на себя какую бы то ни было ответственность за свои действия и их последствия для окружающих людей. Вместо того чтобы честно и мужественно сказать самому себе: «я виноват и должен отвечать за содеянное», он предпочитает придумывать жалкое оправдание: «я не ожидал, что так получится». Это классическая, избитая до пошлости уловка слабых и безответственных людей, которые при любых обстоятельствах умудряются оказаться невинными жертвами стечения роковых обстоятельств, а не активными деятелями, творящими свою собственную судьбу. Стиву, при желании, действительно можно искренне пожалеть и понять, если на время забыть, что он сам, своими собственными руками, создал все эти якобы трагические обстоятельства, в которых теперь так мучается и никак не может найти достойного выхода.

          Глагол «ожидал», выбранный Толстым для этого монолога с удивительной смысловой точностью, раскрывает перед нами ещё одну чрезвычайно важную и характерную черту личности Облонского, о которой мы уже отчасти догадывались по предыдущим сценам романа. Он вообще, по складу своего характера и по своим жизненным привычкам, не привык заглядывать далеко вперёд, прогнозировать развитие событий и продумывать возможные последствия своих поступков для себя и для окружающих. Его излюбленный и часто повторяемый девиз «надо жить потребностями дня, то есть забыться» означает по сути дела полный и осознанный отказ от всякого планирования, от всякой ответственности за будущее, которое предоставлено самому себе и может быть каким угодно. Это чрезвычайно удобная и комфортная жизненная позиция, позволяющая человеку не обременять себя лишними размышлениями о том, что будет завтра, послезавтра или через год, и что станется с его семьёй и детьми в отдалённой перспективе. Но эта же самая удобная позиция делает его совершенно беззащитным и беспомощным перед лицом любых жизненных неожиданностей, которые неизбежно случаются в жизни каждого человека и требуют от него быстрой и адекватной реакции. Стива, как щепка в бурном потоке, безвольно плывёт по течению жизни и искренне, почти по-детски удивляется, когда это самое течение неожиданно выносит его на острые камни и ставит перед необходимостью принимать серьёзные, ответственные решения. Отсутствие привычки к ответственности за будущее самым непосредственным образом оборачивается полным отсутствием контроля над собственной судьбой, которая теперь вершится помимо его воли и желания. Толстой на этом ярком примере показывает нам оборотную, неприглядную сторону гедонистической философии, проповедующей жизнь одним днём: полную беспомощность и растерянность человека перед лицом суровой и неумолимой реальности, которая не желает считаться с нашими желаниями и иллюзиями.

          Слово «известие», которое употребляет Стива для обозначения того, что его жена узнала о его измене, звучит в его устах как-то уж слишком официально, холодно и бездушно, словно речь идёт о какой-то малозначительной новости из газеты. На самом же деле речь в данном случае идёт не о каком-то абстрактном известии, а о настоящем предательстве, о грубейшем нарушении супружеской верности, о фактическом разрушении семьи, о растоптанной любви и доверии, которые строились долгие годы. Но герой самым сознательным образом предпочитает называть все эти страшные вещи нейтральными, ничего не значащими терминами, чтобы таким образом существенно снизить их истинную значимость и остроту в собственных глазах. «Известие» — это ведь нечто такое, что пришло к нему откуда-то извне, нечто, в чём он лично не виноват, а стал лишь жертвой обстоятельств и чьей-то злой воли. Он снова и снова самым ловким образом снимает с себя всякую ответственность за случившееся, превращая свою собственную вину в какой-то посторонний, не зависящий от него факт, который свалился на него как снег на голову. Такая характерная лексика, такие официальные, канцелярские обороты речи свойственны прежде всего чиновникам, людям, привыкшим иметь дело с бумагами и отчётами, а не с живыми людьми с их сложными чувствами и переживаниями. Стива и к своей семейной жизни, как мы уже не раз замечали, подходит точно с такой же меркой, как к служебному делу, которое можно уладить с помощью вовремя написанной докладной записки или удачного ходатайства перед нужным человеком. Но жизнь, как мы прекрасно знаем, по самой своей природе не терпит и не прощает такого упрощённого, формального подхода, и рано или поздно жестоко мстит тем, кто пытается свести её многообразие к нескольким канцелярским формулам.

          Местоимение «так», употреблённое в этой части монолога, на первый взгляд кажется совершенно незначительным и маловыразительным, но на самом деле оно скрывает в себе целую гамму сложнейших чувств и переживаний, которые совершенно недоступны пониманию Стивы и не вмещаются в его упрощённую картину мира. «Так на неё подействует» — что же именно означает это загадочное «так»? Что это за сила воздействия, которую он никак не мог предвидеть и предугадать заранее? Он и сам, по-видимому, не может этого как следует объяснить и осознать, потому что его душевный опыт не даёт ему ключа к пониманию таких сложных вещей. Он совершенно не в состоянии понять силу её праведного гнева, глубину её искреннего отчаяния, остроту её душевной боли, вызванной его предательством и ложью. Для него самого все эти переживания — лишь досадное недоразумение, временное помешательство, которое со временем обязательно пройдёт, и всё вернётся на круги своя. «Так» в этом контексте — это та самая непреодолимая пропасть, которая разверзлась между ним и женой, но которую он даже не пытается измерить и перешагнуть, предпочитая просто её не замечать. Он, оказывается, прожив с женщиной девять лет, совершенно не знает своей собственной жены, не знает, что для неё в этой жизни свято и дорого, а что абсолютно невыносимо и уничтожает её как личность. Это короткое, ничего не значащее на первый взгляд слово «так» с ужасающей ясностью указывает на полное отсутствие у героя элементарной эмпатии, на его глубочайшую эмоциональную глухоту и неспособность представить себя на месте другого человека, особенно на месте женщины, которую он когда-то клялся любить и беречь.

          Частица «бы», которая неотступно сопровождает все рассуждения Стивы на протяжении всего этого монолога и встречается в них с завидной регулярностью, является, пожалуй, главным ключом к пониманию всего его сложного и противоречивого характера. Она встречается в его внутренней речи постоянно и повсеместно, выдавая в нём человека, который привык жить преимущественно в мире собственных фантазий и гипотез, а не в мире суровой и неумолимой реальности. «Если бы я знал заранее», «если бы она только поняла», «если бы всё как-нибудь само собой устроилось» — все эти бесконечные конструкции с частицей «бы» создают вокруг него защитную ауру иллюзорности и нереальности происходящего. Реальность для него всегда оказывается не такой, какой он её себе заранее представлял и какой ему хотелось бы её видеть, и он никак не может с этим смириться и принять её такой, какая она есть на самом деле. Он не желает принимать жизнь во всей её сложности и противоречивости, а постоянно и безуспешно пытается её перекроить, переделать под себя, под свои удобные и комфортные представления о том, как должно быть. Но перекроить и переделать он хочет не себя самого, не своё поведение и свои привычки, а исключительно внешние обстоятельства и других людей, которые, по его мнению, обязаны под него подстраиваться. Это верный и неизбежный путь к бесконечным разочарованиям и к бесконечным, никогда не сбывающимся иллюзиям, которые с каждым разом будут становиться всё более призрачными и несбыточными. Толстой с беспощадной ясностью показывает нам на примере своего героя человека, который, прожив почти сорок лет, так и не сумел повзрослеть по-настоящему и продолжает цепляться за детские представления о том, что мир должен вращаться вокруг него и исполнять все его желания.

          В широком контексте всего романа, охватывающего судьбы многих людей и несколько лет их жизни, эта конкретная фраза Стивы самым неожиданным и трагическим образом перекликается с будущей судьбой его родной сестры, Анны Карениной. Она ведь тоже, начиная свой роман с Вронским, никак не ожидала и не могла предположить, что её глубокая и искренняя страсть к блестящему офицеру приведёт в конечном счёте к таким чудовищным и необратимым последствиям, к полному разрушению её собственной жизни и к гибели под колёсами поезда. Но при этом существует и колоссальная, принципиальная разница между этими двумя ситуациями, которая заключается в том, что Анна в конце концов платит за свою роковую ошибку самой дорогой ценой — собственной жизнью, а Стива отделывается лишь несколькими днями душевного дискомфорта и необходимостью просить прощения у жены. Толстой как бы ставит в романе своеобразный психологический и социальный эксперимент: как по-разному, в соответствии с какими несправедливыми законами, одни и те же моральные правила действуют в отношении мужчин и женщин в этом обществе. Для мужчины, как мы видим на примере Стивы, супружеская измена — это всего лишь «минута увлеченья», о которой можно пожалеть и которую можно простить, не меняя всей жизни. Для женщины же аналогичный поступок оказывается поистине смертным грехом, за который общество карает её беспощадно и безоговорочно, не оставляя никаких шансов на прощение и нормальную жизнь. Стива самым циничным образом пользуется этой глубокой социальной несправедливостью и даже не задумывается о ней, принимая её как должное, как естественный и не подлежащий обсуждению порядок вещей. Его легкомысленное «не ожидал» — это привилегия представителя сильного пола, который с детства привык к своей безнаказанности и к тому, что ему всё сойдёт с рук, стоит только немного покаяться и попросить прощения. Анна же, напротив, всю свою недолгую жизнь, с самого начала своего романа, подсознательно ждёт сурового наказания за свой грех и в конце концов сама находит его в смерти.

          В этой многозначительной фразе Стивы, помимо всего прочего, скрыт также и довольно прозрачный намёк на то, что его жена Долли, по его глубокому убеждению, могла бы и должна была бы вести себя в этой ситуации совершенно иначе, более благоразумно и снисходительно. Если бы она только была другой женщиной, более светской, более опытной, более равнодушной к таким вещам, как супружеская верность, то всё, возможно, обошлось бы малыми потерями и не привело бы к такому грандиозному скандалу. Стива самым неосознанным образом сравнивает свою жену с теми женщинами своего круга, которые, как ему известно, давно уже смотрят на измены мужей «сквозь пальцы» и не устраивают по этому поводу трагедий, сохраняя внешнее благополучие семьи. Он в глубине души хочет, чтобы его собственная жена вела себя точно так же, как его любовницы или как светские знакомые — легко, бездумно, без всяких сложных моральных обязательств и претензий. Но Долли, как мы прекрасно понимаем, — мать пятерых его детей, и она просто не может, по самой своей природе и по своему глубокому внутреннему убеждению, относиться к браку и семье как к лёгкой и ни к чему не обязывающей игре. Это трагическое столкновение двух разных типов женственности, двух разных представлений о женском долге и предназначении станет одной из важных тем романа, которая будет развиваться и углубляться на протяжении всего повествования. Стива, сам того не подозревая, оказывается заложником собственных внутренних противоречий и взаимоисключающих желаний: он хочет одновременно иметь и святую жену, хранительницу домашнего очага, и развратную любовницу, не обременяющую его никакими обязательствами. Но жизнь, как известно, не предлагает человеку такого удобного меню, где можно выбрать всё сразу и без всяких последствий, и рано или поздно приходится делать нелёгкий выбор.

          Завершая наш подробный анализ этой важнейшей фразы монолога, мы с полной отчётливостью понимаем, что Стива Облонский находится в пожизненном и, по-видимому, добровольном плену у собственных детских, инфантильных иллюзий и представлений о жизни и о людях. Он всё ещё наивно полагает, что жизнь можно легко переиграть задним числом, стоит только немного изменить своё поведение в будущем или по-другому расставить акценты в прошлом. Но неумолимое прошлое, как известно, не вернуть назад, и те страшные слова, которые были сказаны жене в минуту ссоры, уже нельзя взять обратно, как нельзя стереть из её памяти воспоминание о его предательстве. Его запоздалое и неискреннее раскаяние пришло слишком поздно и потому оказывается совершенно бесполезным, неспособным ничего исправить и изменить в сложившейся ситуации. Единственное, что он реально мог бы сейчас сделать, чтобы загладить свою вину — это мужественно принять на себя все тяжкие последствия своих необдуманных поступков и начать строить новые отношения с женой на совершенно иной, более честной основе. Но именно этого, самого необходимого и единственно правильного, он делать как раз и не хочет, предпочитая и дальше оставаться в плену своих удобных иллюзий и самооправданий. Так эта, казалось бы, незначительная фраза «если б ожидал» превращается в мощный символ его глубокого нежелания взрослеть, брать на себя ответственность и становиться, наконец, настоящим мужчиной, а не вечным мальчиком, ищущим лёгких путей. Мы с вами оставляем героя в этом мучительном и неопределённом состоянии ожидания, которое, впрочем, по свойству его натуры, очень скоро пройдёт, не оставив в его душе глубокого следа.


          Часть 4. Приговор самому себе: «Ясно он никогда не обдумывал этого вопроса»


          Слово «ясно», с которого начинается эта часть внутреннего монолога Стивы, звучит в контексте его размышлений как неожиданный и суровый приговор, который герой, сам того не подозревая, выносит самому себе с беспощадной и неумолимой откровенностью. Это тот редкий и краткий момент прозрения, когда правда о себе самом на мгновение прорывается сквозь плотную завесу самооправданий и иллюзий, которую он так старательно возводил вокруг себя на протяжении многих лет. «Ясно» — это значит очевидно, бесспорно, не требует никаких дополнительных доказательств, это констатация факта, с которым невозможно спорить и который нельзя оспорить никакими софизмами. Герой на какую-то долю секунды перестаёт играть привычную для него роль добродушного и беззаботного барина и вдруг видит себя со стороны, словно чужими, беспристрастными глазами, оценивающими его поведение без всяких скидок на обстоятельства. Но это мучительное отрезвление длится лишь одно короткое мгновение, после чего с новой силой начнётся спасительный процесс самообмана, который должен вернуть ему утраченное душевное равновесие и веру в собственную безупречность. Толстой с удивительным психологическим мастерством фиксирует в тексте этот краткий, но чрезвычайно важный миг истины, чтобы мы, читатели, знали и понимали: Стива отнюдь не глуп, не туп и не лишён способности к самокритике, он всё прекрасно понимает и осознаёт. Просто он, по своей глубокой внутренней слабости, сознательно и целенаправленно предпочитает не понимать, не замечать и не думать о том, что ему неприятно и невыгодно, потому что так ему гораздо удобнее и комфортнее жить. Эта секундная, мимолётная вспышка самоосознания делает его фигуру гораздо более сложной, многомерной и трагической, чем это может показаться при поверхностном, беглом знакомстве с текстом романа.

          Наречие «никогда», употреблённое в этой фразе, обладает в русском языке особой, ни с чем не сравнимой выразительной силой и смысловой ёмкостью, подчёркивающей абсолютный, не знающий исключений характер описываемого явления или действия. Оно означает в данном контексте, что за целых девять лет совместной супружеской жизни герой ни разу, ни единого раза за все эти долгие годы не позволил себе задуматься о том, что чувствует его жена, что творится в её душе, как она относится к его поведению и к их семейной жизни в целом. Это не просто невнимательность или рассеянность, которую можно было бы извинить занятостью или усталостью, это систематическое, сознательное и последовательное игнорирование другого человека, с которым ты связан самыми тесными узами. Девять лет ежедневного, самого тесного общения, совместного проживания под одной крышей, воспитания общих детей, и за всё это время — ни одного серьёзного, глубокого разговора о самом главном, о том, что составляет сущность их отношений. Толстой с потрясающей силой показывает нам, как люди могут жить рядом, спать в одной постели, растить общих детей и при этом оставаться абсолютно чужими друг другу, не имея ни малейшего понятия о внутреннем мире самого близкого человека. «Никогда» — это страшное слово, которое одним махом перечёркивает всё то хорошее и светлое, что, возможно, было в их отношениях за эти девять лет совместной жизни. Оказывается, что всё это долгое время относительного счастья и благополучия было построено, по сути дела, на песке, на зыбком фундаменте взаимного непонимания и отсутствия подлинной душевной близости. Достаточно было одного-единственного удара, одного рокового события, чтобы это непрочное здание, возводившееся годами, в одно мгновение рухнуло, не оставив камня на камне от их прежней жизни.

          Сочетание «не обдумывал» выбрано Толстым для характеристики своего героя отнюдь не случайно, а с величайшей смысловой точностью, предполагающей совершенно определённые психологические обертоны и коннотации. Можно ведь просто не знать чего-то, не иметь информации, не располагать фактами, и это было бы вполне извинительно для человека, особенно если речь идёт о чём-то далёком и малознакомом. Но можно, и это совершенно другое состояние, сознательно избегать каких-либо размышлений на определённую, неудобную или неприятную тему, предпочитая вообще о ней не думать, не допускать её в своё сознание. Стива, по всей вероятности, интуитивно, на каком-то подсознательном уровне всегда чувствовал, что думать о чувствах жены, о её возможной реакции на его поведение — опасно, чревато неприятными открытиями и выводами, которые могут нарушить его безмятежное существование. Он сознательно, сам того, может быть, не отдавая себе отчёта, предпочитал жить, не задавая себе неудобных и опасных вопросов, которые могли бы потребовать от него принятия серьёзных и ответственных решений. Это классическая, хорошо известная психологам позиция страуса, который в минуту опасности прячет голову в песок, наивно полагая, что если он не видит опасности, то и её для него не существует. «Не обдумывал» в устах Толстого означает не просто отсутствие мыслительного процесса, а сознательный и целенаправленный отказ от анализа собственной жизни, от попытки понять её подлинный смысл и направление. Герой всеми силами своей души боится правды, потому что правда эта, если он её узнает, неизбежно потребует от него каких-то действий, каких-то перемен, какого-то напряжения душевных сил. А действовать, напрягаться и меняться он не привык и совершенно не любит, предпочитая плыть по течению, не задумываясь о том, куда оно его вынесет.

          Слово «вопрос», которым Стива обозначает всю сложную и запутанную ситуацию, связанную с его отношениями с женой и её возможной реакцией на его измены, снова и снова возвращает нас к его чиновничьему, формальному складу мышления, о котором мы уже не раз говорили. Для него, судя по этой лексике, ситуация является не живой человеческой драмой, не трагедией любви и предательства, а всего лишь неким отвлечённым, теоретическим вопросом, который можно и нужно решить с помощью логики и здравого смысла. Он совершенно не чувствует и не осознаёт боли своей жены, не видит её слёз, не слышит её горьких вздохов и жалоб, не воспринимает её как живого, страдающего человека. Всё это многообразие человеческих переживаний и эмоций оказывается для него лишь абстрактной задачей, которую можно на время отложить в долгий ящик в надежде, что она когда-нибудь решится сама собой, без его активного участия. Так опытный и умудрённый чиновник поступает со сложным и запутанным делом, которое не сулит ему никаких выгод, а только лишние хлопоты и неприятности: он аккуратно подшивает его в самую дальнюю папку и старается о нём не вспоминать до тех пор, пока это вообще возможно. Но человеческие отношения, в отличие от канцелярских бумаг, не терпят и не прощают такого пренебрежительного, формального отношения к себе. В них каждый нерешённый, необдуманный, проигнорированный вопрос имеет обыкновение накапливаться, как снежный ком, который с каждым днём становится всё больше и тяжелее, грозя в конце концов обрушиться на голову того, кто так легкомысленно его игнорировал. И вот теперь этот ком, наконец, обрушился на голову самого Стивы, и он с ужасом и недоумением обнаруживает, что его благополучная и беззаботная жизнь в одночасье превратилась в сущий ад. «Не обдумывал вопроса» — вот истинная, глубинная причина всех его сегодняшних бед и страданий, которую он, впрочем, так до конца и не осознаёт.

          В этой многозначительной фразе внутреннего монолога мы слышим явственные интонации самоосуждения, самокритики, но это самоосуждение, при ближайшем рассмотрении, оказывается чрезвычайно поверхностным и не идёт ни в какое сравнение с той глубиной вины, которая на нём лежит на самом деле. Стива как бы мимоходом, между прочим, роняет: «Я был не прав, что не думал об этом», имея в виду исключительно техническую сторону дела. Но он ни разу не произносит и даже не допускает мысли: «Я был не прав, что изменял жене и предавал её доверие». Объект его запоздалого и неглубокого сожаления — не сам по себе его предосудительный поступок, а лишь его недостаточная предусмотрительность, неумение скрыть концы в воду и вовремя заметать следы. Это снова и снова уводит нас от подлинно моральной оценки его поведения к оценке чисто технической, инструментальной, рассматривающей его поступки лишь с точки зрения их эффективности и успешности. Герой, как мы видим, готов без особого труда признать за собой ошибку в расчётах, в планировании, в исполнении задуманного, но он ни за что не признает за собой настоящего греха, нравственного падения, за которое ему должно быть стыдно перед самим собой. Такая половинчатость, такая внутренняя раздвоенность и недоговорённость и есть, пожалуй, самая главная, определяющая черта его сложного и противоречивого характера, делающая его одновременно и симпатичным, и отталкивающим. Он всегда, в любой самой сложной ситуации, останавливается на полпути к истине, не решаясь заглянуть в самую глубину собственной души и увидеть там то, что действительно требует исправления и очищения.

          С точки зрения глубинной поэтики романа, то есть с точки зрения системы художественных приёмов и способов построения образов, эта конкретная фраза Стивы самым непосредственным образом отсылает нас к фигуре Алексея Александровича Каренина, его свояка и мужа его сестры Анны. Алексей Александрович, в противоположность легкомысленному и бездумному Стиве, напротив, имеет привычку всё слишком тщательно, до мельчайших подробностей, обдумывать и анализировать, прежде чем принять какое-либо решение. Он самым скрупулёзным образом анализирует каждую мелочь, каждое неосторожное слово, каждый подозрительный взгляд, пытаясь построить на этом основании стройную и логически непротиворечивую картину происходящего. Но и эта крайность, это чрезмерное доверие к рассудку и полное пренебрежение к голосу сердца, не спасает его от столь же сокрушительной семейной катастрофы, которая разрушает его жизнь не менее жестоко, чем измена жены. Толстой, великий мастер противопоставлений и контрастов, показывает нам таким образом две прямо противоположные, но одинаково гибельные крайности человеческого поведения: бездумность и легкомыслие Стивы и гипертрофированную рациональность, холодную рассудочность Каренина. Истина, подлинная мудрость жизни, очевидно, должна находиться где-то посередине, в гармоничном сочетании чувства и разума, сердца и рассудка, но никто из главных героев романа, к сожалению, не может её обрести и воплотить в своей жизни. Оба они, и Стива, и Каренин, терпят сокрушительное поражение в своей семейной жизни, хотя и терпят его по совершенно разным, даже противоположным причинам, которые, впрочем, одинаково губительны для счастья и гармонии. Так через одного героя, через его мысли и поступки, Толстой умело и ненавязчиво освещает и проясняет характер другого, создавая сложную систему зеркальных отражений и взаимных дополнений.

          Чрезвычайно важным и показательным представляется также и тот факт, что эта глубокая и, казалось бы, самокритичная мысль приходит в голову Стиве только лишь на третий день после роковой ссоры с женой, после трёх дней мучительных переживаний и бесплодных попыток найти выход из создавшегося положения. Три долгих дня он метался, страдал, искал утешения и поддержки у окружающих и только теперь, наконец, удостоил себя чести задуматься над тем, что же, собственно, произошло и в чём причина всех его бед. Но задумался он, как мы уже успели заметить, опять не о том, как загладить свою вину и исправить причинённое зло, а лишь о том, как в будущем избежать подобных неприятных ситуаций и не попадаться больше с поличным. Он, судя по всему, уже практически полностью смирился с создавшимся положением вещей и теперь ищет лишь способы к нему приспособиться, адаптироваться, не меняя себя и не пересматривая своего поведения. Его могучий интеллект, его житейская сметка работают сейчас в привычном и хорошо налаженном режиме: как сделать свою собственную жизнь максимально комфортной и приятной, несмотря ни на какие внешние препятствия и обстоятельства? Настоящего, глубокого раскаяния, очищающего душу и меняющего человека изнутри, здесь нет и в помине, как нет и намёка на него во всём этом пространном монологе. Есть лишь вполне понятная и естественная досада на собственную оплошность, на свою неловкость, на свою неспособность предвидеть всё заранее и вовремя принять необходимые меры предосторожности. Толстой снова и снова, настойчиво и последовательно, показывает нам колоссальную, принципиальную разницу между подлинным покаянием грешника и простым, житейским сожалением о допущенной ошибке, которая испортила ему настроение и нарушила привычный уклад жизни.

          В финале нашего подробного и тщательного анализа этой важнейшей фразы мы неизбежно приходим к глубокому и печальному выводу о трагической иронии человеческой судьбы, которая самым жестоким образом наказывает нас за наше легкомыслие и нежелание думать о самом главном. Человек, который на протяжении девяти лет сознательно и последовательно отказывался думать о самом важном в своей жизни — о чувствах и переживаниях самого близкого человека, — вдруг самым неожиданным образом оказывается лицом к лицу с жесточайшей жизненной катастрофой, которая не оставляет ему никаких шансов на спасение. Жизнь, словно разгневанная богиня, мстит ему за его непростительное легкомыслие и равнодушие самым жестоким и неумолимым образом, разрушая всё, что он считал незыблемым и вечным. Но даже теперь, когда катастрофа уже свершилась и от прежней жизни остались одни воспоминания, он всё равно не делает из случившегося правильных, глубоких выводов, которые могли бы изменить его самого и его отношение к людям. Его сознание, как и прежде, скользит по самой поверхности событий, не проникая в их глубинную суть, не вскрывая подлинных причин происшедшего. «Ясно он никогда не обдумывал» — это не только простая констатация печального факта его биографии, но и суровый, окончательный приговор человеку, который так и не сумел за всю свою долгую жизнь стать настоящим человеком в высоком смысле этого слова. Мы с вами оставляем его на этой стадии мучительного, но всё ещё поверхностного самопознания, чтобы двинуться дальше в нашем исследовании глубин его сложной и противоречивой души.


          Часть 5. В тумане иллюзий: «но смутно ему представлялось»


          Противительный союз «но», с которого начинается эта важнейшая часть внутреннего монолога Стивы, выполняет здесь чрезвычайно важную композиционную и смысловую функцию, противопоставляя предыдущее, ясное и отчётливое осознание собственной вины последующему, смутному и неопределённому представлению о том, как всё должно было бы быть на самом деле. С одной стороны, герой только что с полной ясностью осознал и даже сформулировал для себя факт собственной непростительной небрежности и невнимания к жене. С другой же стороны, он тотчас же с облегчением погружается в спасительный туман фантазий и предположений, которые должны смягчить остроту этого болезненного осознания и вернуть ему утраченное душевное равновесие. Это характерное и очень важное движение от суровой и неприятной реальности к уютной и манящей иллюзии, которое мы уже не раз наблюдали в его размышлениях на протяжении этого монолога. «Но» в данном контексте играет роль своеобразного мостика, по которому Стива поспешно и с явным облегчением переходит от болезненной, неудобной правды к успокоительной и комфортной лжи, которую он готов принять за чистую монету. Он, как оказалось, совершенно не в силах выдержать даже кратковременного пребывания в зоне ясности и определённости и сразу же, рефлекторно ищет убежища в смутном и неопределённом, где можно спрятаться от самого себя. Так могучий и сложный механизм человеческой психики, о котором мы уже говорили, защищает человека от непереносимых, слишком тяжёлых для него душевных переживаний и страданий, подсовывая ему вместо правды успокоительную иллюзию. Толстой, с присущим ему гениальным психологизмом, показывает нам работу этого сложнейшего защитного механизма практически в реальном времени, на глазах у изумлённого читателя, который становится свидетелем самого интимного процесса человеческой души. Мы воочию видим, как человек буквально на наших глазах, за несколько секунд, уходит от мучительной истины в спасительный туман самообмана, предпочитая сладкую ложь горькой правде.

          Наречие «смутно», которое Толстой помещает в самую сердцевину этого монолога, становится, без всякого сомнения, одним из ключевых, определяющих слов для глубокого понимания сложной психологии Стивы Облонского и его отношения к жизни вообще. Он, как мы уже могли не раз заметить, решительно предпочитает неопределённость, размытость, туманность во всех жизненно важных вопросах чётким, ясным и недвусмысленным контурам реальности, которые требуют от него определённой реакции и принятия решений. В этом спасительном, манящем тумане смутных представлений и догадок можно утонуть, можно спрятаться от самого себя и от требований окружающих, можно наконец перестать отвечать за свои собственные слова и поступки, переложив всю ответственность на неопределённость обстоятельств. «Смутно ему представлялось» — это в переводе на простой, понятный язык означает, что он никогда не проверял свои более чем смелые догадки и предположения на практике, не говорил с женой откровенно, не выяснял, что же она на самом деле думает и чувствует по поводу его поведения. Он все эти долгие годы жил исключительно в мире собственных фантазий и иллюзий, не имеющих ничего общего с реальностью, и теперь с удивлением и горечью обнаруживает, что эти его фантазии самым жестоким образом обманули его. Это, без сомнения, верный и неизбежный путь к полной и окончательной потере связи с реальностью, к постепенному погружению в мир грёз, из которого рано или поздно приходится с мукой пробуждаться. Стива шаг за шагом, незаметно для самого себя, превращает свою собственную жизнь в какой-то бесконечный, запутанный сон, из которого его так грубо и неожиданно вырвали реальностью, что он теперь не знает, куда деваться от боли и стыда. Но сны, как известно каждому из нас, имеют одно неприятное свойство: они рано или поздно заканчиваются самым неожиданным и часто мучительным пробуждением.

          Глагол «представлялось», употреблённый в этой фразе, самым недвусмысленным образом указывает на преимущественную работу воображения героя, а не его здравого смысла и рассудка, которые, казалось бы, должны были подсказать ему более правильное и адекватное поведение. Стива на протяжении всех этих лет не анализировал поведение своей жены, не пытался понять логику её поступков и мотивы её решений, он просто представлял себе, воображал, фантазировал на тему того, что она может думать и чувствовать. Он самым бессознательным образом приписывал ей, проецировал на неё свои собственные мысли, свои собственные желания, свои собственные представления о жизни и о том, как должно быть устроено счастливое супружество. Это классический, хорошо известный психологам механизм проекции, когда человек, сам того не замечая, видит в другом человеке лишь собственное отражение, лишь зеркало собственной души, а не живую, самостоятельную личность со своим уникальным внутренним миром. Ему, судя по всему, искренне казалось, что Долли, по складу своего характера, должна быть точно такой же легкомысленной, снисходительной и не склонной к драматизму, какой был он сам на протяжении всей своей жизни. Но она, к его величайшему изумлению и негодованию, оказалась совершенно другой, глубокой, страдающей, способной на сильные и глубокие чувства, и это неожиданное открытие буквально потрясло его до глубины души. «Представлялось» — это та самая опасная ловушка, в которую, к сожалению, попадают очень и очень многие люди, особенно в близких, семейных отношениях, требующих от нас постоянного усилия по пониманию другого человека. Они, эти люди, постоянно забывают простую, но важную истину: другие живут своей собственной, отдельной от нас жизнью, и у них есть полное право думать, чувствовать и поступать не так, как нам бы этого хотелось.

          В этой короткой, но чрезвычайно ёмкой фразе внутреннего монолога чрезвычайно важно также обратить самое пристальное внимание на временной план, в котором употреблён глагол «представлялось», указывающий на длительное, многократно повторявшееся действие в прошлом. Это означает, что «представлялось» ему таким образом на протяжении долгого времени, фактически всех девяти лет его супружеской жизни с Долли, а не явилось сиюминутным, случайным заблуждением. Это, следовательно, не мимолётное, случайное недоразумение, которое можно легко исправить простым разъяснением, а устойчивая, годами складывавшаяся система мировосприятия, целостный и последовательный взгляд на мир и на отношения с женой. Стива, как мы теперь понимаем, долгие годы, целое десятилетие, жил в прочном и, казалось бы, незыблемом плену собственных иллюзий, даже не подозревая об этом и не предпринимая никаких попыток выбраться из этого плена на свет Божий. И никто из окружающих, включая и саму Долли, которая страдала молча, не пытался вывести его из этого опасного заблуждения, развеять его иллюзии и открыть ему глаза на истинное положение дел. Она всё это время мужественно молчала, терпела, надеялась, а он, соответственно, пребывал в блаженном неведении и воображал себе невесть что, считая, что так и должно быть. Её многолетнее, выстраданное молчание он по своему легкомыслию принимал за полное согласие и одобрение, а её нечеловеческое терпение и самоотверженность — за равнодушие и отсутствие глубоких чувств. Это подлинно трагическое, хотя и такое обыденное, повседневное взаимное непонимание между самыми близкими людьми, ставшее для них обоих привычкой, которую они даже не замечали, пока гром не грянул.

          С точки зрения глубинной философской проблематики романа, того сложного мира идей, который в нём разворачивается, это толстовское «смутное» самым решительным образом противостоит тому ясному и недвусмысленному нравственному закону, который на протяжении всего повествования мучительно ищет и в конце концов обретает Константин Лёвин. Лёвин, как мы знаем из последующих глав, мучительно, доходя до отчаяния, терзается самыми сложными, экзистенциальными вопросами бытия, он хочет во что бы то ни стало всё понять, объяснить и найти для себя твёрдую нравственную опору в этом хаотичном и противоречивом мире. Стива же, напротив, всеми силами своей души предпочитает оставаться в тумане неопределённости, где нет чётких и ясных границ между добром и злом, где можно не делать трудного выбора и не отвечать за свои поступки перед собственной совестью. Это две принципиально разные, полярные стратегии отношения человека к собственной жизни и к миру в целом, которые Толстой исследует на страницах своего романа с одинаковым вниманием и глубиной. Одна из этих стратегий, лёвинская, неизбежно ведёт человека к духовному росту, к нравственному совершенствованию и, в конечном счёте, к обретению подлинного смысла существования. Другая же, стратегия Стивы, ведёт с той же неизбежностью к постепенной нравственной деградации, к внутреннему опустошению и к полной потере себя как личности. Толстой, при всём своём внешнем добродушии и снисходительности к слабостям героя, никогда не осуждает его прямо и открыто, но через его «смутные представления», через эту его постоянную неопределённость и нежелание прояснять для себя жизненно важные вопросы, он с удивительной ясностью показывает всю его внутреннюю ущербность и несостоятельность. Человек, который всю свою сознательную жизнь боится ясности и определённости, никогда, ни при каких обстоятельствах не сможет стать по-настоящему счастливым и гармоничным, он обречён навеки блуждать в потёмках собственного невежества и самообмана.

          В широком историческом и социальном контексте бурной и противоречивой эпохи 1870-х годов, когда создавался роман, эта характерная «смутность» Стивы приобретает не только личное, но и глубокое социальное, даже политическое звучание и значение. Это было время глубочайшего кризиса старых, привычных идеалов и ценностей, время мучительной неясности и неопределённости во всех сферах общественной и частной жизни, когда старое уже умирало, а новое ещё не родилось. Очень многие современники Толстого, особенно из числа образованного дворянства и чиновничества, жили точно так же, как и Стива, не задавая себе по-настоящему серьёзных, глубоких вопросов о смысле жизни, о добре и зле, о долге и ответственности. Они, как и он, предпочитали бездумно плыть по течению жизни, довольствуясь самыми смутными, приблизительными представлениями о том, что такое хорошо и что такое плохо в этом сложном и противоречивом мире. Облонский в изображении Толстого становится, таким образом, не просто индивидуальным, частным характером, но собирательным, типическим образом целого поколения русских либералов, людей 1860-1870-х годов, утративших старую веру, но так и не обретших новой. Их главная беда, как показывает писатель, заключалась отнюдь не в злой воле или в сознательном стремлении к разрушению, а в полном отсутствии твёрдой воли к ясности, к истине, к определённости, в предпочтении смутного и удобного комфорта ясной и требовательной истине. Они, эти люди, в массе своей предпочли комфорт и привычные удовольствия мучительному поиску истины и в конечном итоге, как показывает Толстой, потеряли и то, и другое, оставшись у разбитого корыта собственной никчёмной жизни. Роман «Анна Каренина» в этом смысле является не только глубоким психологическим исследованием, но и грозным предупреждением всем тем, кто предпочитает жить «смутно», не задумываясь о последствиях.

          Синтаксически, с точки зрения построения фразы, это ключевое слово «смутно» помещено Толстым в самую сильную, акцентированную позицию, что сразу же привлекает к нему особое внимание читателя и заставляет задуматься о его глубинном смысле. Оно выделено интонационно и по своему содержанию, по своему значению самым прямым и непосредственным образом противостоит предыдущему, столь же сильному слову «ясно», которое мы только что анализировали. В сознании героя, таким образом, происходит постоянное, мучительное колебание, некое психологическое качели, на которых его душа раскачивается между ясным осознанием своей вины и смутным желанием эту вину оправдать и смягчить. То он на краткий миг прозревает и видит истину, то снова с головой погружается в спасительный туман самообмана и иллюзий, не желая признавать очевидного. Такое непрерывное колебание между истиной и ложью, между правдой и самообманом и является, по-видимому, его нормальным, естественным состоянием, в котором он пребывает на протяжении всей своей жизни. Толстой, как великий мастер психологического анализа, с необычайным мастерством передаёт в тексте эту мучительную неустойчивость, эту непрерывную вибрацию человеческой психики, не знающей покоя и определённости. Мы видим перед собой не статичный, раз и навсегда застывший психологический портрет, а живой, непрерывно меняющийся, пульсирующий процесс мысли, в котором отражается вся сложность и противоречивость человеческой натуры. Это и есть та самая знаменитая «диалектика души», о которой в своё время так проницательно писал великий критик Чернышевский, характеризуя новаторство молодого Толстого и которая получила своё наивысшее развитие в «Анне Карениной».

          Завершая наш подробный и тщательный разбор этой важнейшей фразы, мы должны непременно отметить её исключительно важную роль в общей композиции всего этого внутреннего монолога, который мы сейчас исследуем с таким пристрастием. Она, эта фраза, служит в нём своеобразным переходным мостиком, связующим звеном между двумя основными, противоположными по направленности частями его размышлений: между самокритикой, пусть и поверхностной, и самооправданием, которое становится главным содержанием монолога. Стива как бы говорит самому себе в утешение: «Да, я действительно виноват и даже сам это прекрасно понимаю, но, с другой стороны, у меня были достаточно веские основания так думать и так поступать, как я поступал». Он пытается всеми силами смягчить, уменьшить свою неоспоримую вину, переложив хотя бы часть ответственности за случившееся на не зависящие от него обстоятельства, на особенности характера жены, на свои собственные, не оправдавшиеся ожидания. Но эти самые «основания», которые он пытается представить как объективные и не зависящие от него, при ближайшем рассмотрении оказываются всего лишь плодом его собственного, разыгравшегося воображения, не имеющим никакой опоры в реальной действительности. Круг, таким образом, самым фатальным образом замыкается: его смутные, ни на чём не основанные представления породили в нём ложную уверенность в безнаказанности, а эта уверенность, в свою очередь, привела его к неминуемой семейной катастрофе. И теперь эта самая катастрофа, в которую он угодил по собственной глупости и легкомыслию, рождает в его уме новые, ещё более смутные и неопределённые представления о том, как из неё выпутаться и как жить дальше. Этот порочный, замкнутый круг самообмана и бегства от реальности будет, по-видимому, сопровождать этого незадачливого героя до самого финала романа, не давая ему ни малейшего шанса на подлинное прозрение и нравственное возрождение.


          Часть 6. Проекция как способ не знать правду: «что жена давно догадывается, что он не верен ей»


          Слово «догадывается», которое Стива употребляет по отношению к своей жене, звучит в контексте его размышлений почти как похвала, как признание её ума и проницательности, на которое он, впрочем, не очень-то и рассчитывал раньше. Он считает Долли достаточно умной и наблюдательной женщиной, чтобы суметь самостоятельно, без его признаний, понять и осознать очевидный факт его супружеской неверности, который, по его мнению, должен был быть заметен невооружённым глазом. Но при этом необходимо учитывать, что глагол «догадывается» имеет в русском языке особый смысловой оттенок, отличающий его от таких слов, как «знает» или «уверена». Догадывается — это значит, что её знание не является точным, достоверным, подтверждённым фактами, а основано лишь на интуиции, на подозрениях, на отдельных, может быть, случайных наблюдениях. Герой, употребляя это слово, оставляет для себя таким образом маленькую, но очень важную лазейку: ведь догадка — это ещё не доказательство, это всего лишь предположение, которое можно оспорить или опровергнуть, если понадобится. Он как бы говорит самому себе в утешение: «Она, конечно, могла о чём-то подозревать и догадываться, но она никогда не была уверена наверняка, не имела неопровержимых доказательств моей вины». Это, в свою очередь, существенно снижает в его собственных глазах степень его вины и ответственности за случившееся: ведь он не был пойман с поличным, не был уличен самым постыдным образом, его просто заподозрили на основании каких-то смутных догадок. Здесь снова, в который уже раз, работает всё тот же хорошо отлаженный механизм самооправдания: я, мол, не обманывал и не предавал, просто она сама догадывалась о том, чего, может быть, и не было вовсе. Но для любящей и глубоко чувствующей женщины, каковой, без сомнения, является Долли, такая мучительная догадка, такое подозрение часто бывает во сто крат страшнее и мучительнее, чем твёрдая, неопровержимая уверенность, потому что оставляет место для надежды и одновременно терзает неизвестностью.

          Наречие «давно», которое органично вплетается в ткань этой фразы и занимает в ней важное место, самым существенным образом расширяет временные границы этого затянувшегося семейного конфликта, о котором мы только начинаем догадываться. Оказывается, что то, что произошло три дня назад и привело к такому грандиозному скандалу, отнюдь не было случайной вспышкой, внезапным взрывом на пустом месте, а явилось лишь закономерным итогом давно назревавшей и развивавшейся болезни. Долгие, мучительные годы Долли, по всей видимости, носила в своей душе эту страшную боль, эти тяжкие подозрения, эти мучительные сомнения, а Стива, поглощённый собой и своими удовольствиями, даже не замечал этого. «Давно» в устах Стивы звучит как суровое и неопровержимое обвинение не только в супружеской измене как таковой, но и в непростительной невнимательности к жене, в неспособности заметить и понять её состояние на протяжении многих лет. Если бы он был хоть сколько-нибудь чутким и внимательным мужем, если бы он хоть иногда задумывался о том, что творится в душе его жены, он непременно заметил бы происходящие в ней перемены, уловил бы признаки её глубоких душевных страданий. Но он, к сожалению, был слишком занят собой, своими удовольствиями, своей карьерой, чтобы хоть изредка обращать внимание на состояние самого близкого ему человека. «Давно» в этом контексте самым выразительным образом подчёркивает хронический, застарелый, запущенный характер этой семейной драмы, которая развивалась исподволь, незаметно, но неуклонно на протяжении многих лет. Это, если продолжать медицинскую аналогию, не внезапная простуда, которую можно вылечить за несколько дней, а опасная, запущенная болезнь, можно сказать — рак семейных отношений, который развивался годами и теперь грозит разрушить всё окончательно.

          Весьма показательным и важным для понимания внутреннего состояния героя является также и то, что глагол «не верен» повторяется в его внутреннем монологе дважды, на очень небольшом отрезке текста, что не может быть простой случайностью или стилистической небрежностью автора. Стива, судя по всему, как бы пробует это непривычное и неприятное для него слово на вкус, пытаясь постепенно привыкнуть к нему и примириться с той ситуацией, в которой он оказался по собственной вине. Но для него, при всём при том, словосочетание «не верен ей» — это отнюдь не обозначение тяжкого предательства и греха, а всего лишь сухая, бесстрастная констатация некоторого малоприятного, но вполне поправимого факта его биографии. В его устах это выражение звучит почти как какой-то технический термин, лишённый какого бы то ни было эмоционального содержания и нравственной оценки. Полное отсутствие какой-либо эмоциональной окраски в этом важнейшем для семейной жизни понятии самым недвусмысленным образом выдает его подлинное, глубоко циничное отношение к этой серьёзной проблеме, которую он даже не считает нужным как-то эмоционально переживать. Он говорит о собственной неверности точно так же, как говорят о сломанном стуле, о прохудившейся крыше или о другой мелкой бытовой поломке, которую можно без труда исправить, вызвав соответствующего мастера. Это вещь, которую, по его мнению, можно относительно легко «починить», стоит только немного постараться и приложить некоторые усилия, а отнюдь не глубочайшая нравственная трагедия, которую нужно пережить, перестрадать и из которой нужно извлечь серьёзные уроки на будущее. Такое легкомысленное, поверхностное, почти кощунственное отношение к супружеской неверности оскорбительно для его жены вдвойне, потому что лишает её даже права на глубокое, искреннее страдание.

          В этой короткой, но очень насыщенной по смыслу фразе чрезвычайно важно также обратить самое пристальное внимание на местоимение «ей», которое указывает на конкретного адресата его неверности, на того самого человека, против которого и было направлено его предательство. Он, как мы видим, не верен ей, Долли, своей законной жене, матери его пятерых детей, женщине, с которой он связан самыми тесными и ответственными узами брака. Неверность, таким образом, в данном случае самым непосредственным образом персонифицирована, она имеет конкретного адресата и направлена против конкретного, самого близкого ему человека. Но Стива, при всём своём уме и проницательности, совершенно не чувствует и не осознаёт этого глубоко личного, интимного измерения своего поступка, которое делает его особенно тяжким и непростительным. Для него, как мы уже не раз замечали, супружеская измена — это некое абстрактное действие, совершаемое в безвоздушном пространстве, не имеющее конкретного адресата и потому как бы и не задевающее никого лично. Он, по своему глубокому душевному устройству, совершенно не способен понять и почувствовать, что каждую проведённую с другой женщиной ночь, каждый поцелуй и каждое ласковое слово, сказанное любовнице, он самым непосредственным образом адресовал и своей жене, причиняя ей невыразимую боль и унижение. Это удивительное отсутствие эмпатии, этой способности поставить себя на место другого человека и почувствовать его боль, как свою собственную, делает его поступки, при всей их кажущейся незлобивости, ещё более циничными и непростительными. Он предаёт жену самым жестоким образом, день за днём, год за годом, но при этом совершенно не видит и не осознаёт того человека, которого он с такой лёгкостью и беззаботностью предаёт.

          С точки зрения господствовавших в то время правовых норм и общественной морали середины девятнадцатого века, мужская супружеская неверность, к сожалению, считалась вполне простительной и даже в какой-то степени естественной мужской слабостью, на которую общество предпочитало закрывать глаза. Высший свет, великосветское общество, в котором вращался Стива и которое задавало тон в вопросах морали, смотрело на такие вещи, как правило, «сквозь пальцы», как раз именно так, как и предполагал наш герой в своих рассуждениях. Но Лев Толстой, как великий писатель-гуманист и моралист, самым сознательным и последовательным образом вступает в острую полемику с этой глубоко несправедливой и лицемерной точкой зрения, господствовавшей в его время. Он на страницах своего романа с беспощадной ясностью показывает и доказывает, что для семьи, для детей, для любящей женщины супружеская измена мужа — это всегда, при любых обстоятельствах, глубочайшая трагедия, которая разрушает жизнь и калечит души. Он самым решительным образом разрушает и развенчивает этот успокоительный миф о том, что мужчина якобы имеет неотъемлемое право на какие-то там «минуты увлечения» и может позволять себе то, что строжайше запрещено женщине. Через яркий и запоминающийся образ страдающей Долли, через её глубокую, искреннюю боль, он со всей страстью художника и мыслителя утверждает идею равной нравственной ответственности обоих супругов за сохранение семьи и супружеской верности. Эта гуманистическая позиция, этот взгляд на брак как на равноправный союз двух любящих людей была для своего времени поистине новаторской и смелой, бросавшей вызов всему патриархальному, косному укладу тогдашней жизни. Толстой своим романом открыто бросает вызов всему лицемерному, прогнившему общественному устройству, которое позволяет мужчинам всё, а женщинам — ничего.

          В романе «Анна Каренина» мы встретим ещё немало примеров супружеской неверности и измены, которые будут описаны автором с разной степенью подробности и с разных точек зрения. Но интересно и показательно, что ни одна из этих многочисленных измен не будет описана в тексте так легко, так беззаботно и почти шутливо, как это делает в своих мыслях Стива Облонский, для которого это, судя по всему, дело самое обычное и привычное. Анна, его родная сестра, заплатит за свою глубокую, искреннюю любовь к Вронскому самую страшную цену — собственной жизнью, погибнув под колёсами поезда в припадке отчаяния и ревности. Вронский, её возлюбленный, поплатится за эту связь своей блестящей военной карьерой, своим положением в обществе и, что самое главное, своим душевным покоем и счастьем, которых он так и не обретёт до конца романа. Даже легкомысленная и, казалось бы, совершенно бессердечная княгиня Бетси Тверская, законодательница мод великосветского общества, и та будет страдать от злых сплетен и пересудов, которые неизбежно сопровождают всякое нарушение неписаных светских правил. Только один Стива, при всех его многочисленных грехах и изменах, выйдет из всех этих передряг, по сути дела, сухим из воды, сохранив и семью, и любовь жены, и своё высокое положение в обществе, и уважение окружающих. Эта вопиющая социальная несправедливость, это неравенство перед лицом морального закона также входит в глубокий и продуманный замысел Толстого, который показывает нам, как на самом деле устроен этот лицемерный мир: сильным мира сего, мужчинам, всё прощается и всё сходит с рук. Но финал романа, трагическая гибель Анны и нравственные муки других героев, всё-таки расставит всё по своим местам и восстановит, пусть и ценой страданий, попранную справедливость.

          Глагол «догадывается», употреблённый Толстым в настоящем времени, создаёт в тексте уникальный и очень сильный эффект непосредственного присутствия читателя в самой гуще событий, в самый момент совершающегося внутреннего монолога героя. Мы как будто бы воочию слышим и воспринимаем мысли Стивы именно в ту самую секунду, когда они впервые возникают и оформляются в его голове, а не получаем их в виде уже готового, отстоявшегося пересказа. Это чрезвычайно усиливает психологическую достоверность и убедительность всей этой сцены, заставляя нас поверить в реальность происходящего и сопереживать герою, даже если мы его не одобряем. Читатель в этот момент становится как бы непосредственным соучастником самого интимного, самого сокровенного диалога, который герой ведёт с самим собой, со своей душой и совестью. Он не просто наблюдает за происходящим со стороны, как посторонний зритель в театре, а проникает в самую глубину человеческого сознания, становясь свидетелем работы самых тонких и сложных его механизмов. Такой художественный приём, такое изображение внутреннего мира человека было для литературы XIX века поистине революционным открытием, которое совершил именно Лев Толстой, опередив своё время на много десятилетий. Он открыл для мировой литературы новые, невиданные доселе возможности для глубокого и всестороннего изображения человеческой психики, её самых потаённых глубин и противоречий. Этим гениальным открытием, этим приёмом будут впоследствии пользоваться и развивать все последующие поколения великих писателей, от Достоевского до Пруста и Джойса, создавших на этой основе литературу XX века.

          В финале нашего подробного и всестороннего анализа этой важнейшей фразы мы с полной ясностью и отчётливостью осознаём всю глубину трагического заблуждения, в котором пребывает Стива Облонский на протяжении многих лет своей семейной жизни. Он наивно и самоуверенно полагает, что его жена только «догадывается» о его похождениях, но на самом деле она, как мы понимаем из её поведения и из её реакции, точно знает о них уже давно и мучительно страдает от этого знания. Она знает, но долгие годы мужественно молчала, терпела и надеялась, что это трудное время как-нибудь пройдёт, что муж одумается и всё вернётся на круги своя, что семья будет спасена. Её многолетнее, героическое молчание было отнюдь не равнодушием к его поведению и не согласием с ним, как он думал, а величайшей душевной мукой, ежедневным страданием, которое она скрывала ото всех ради сохранения семьи и детей. Стива же, по своему обыкновению, с лёгкостью и бездумностью принял это её выстраданное молчание за своеобразную индульгенцию, за разрешение и впредь грешить безнаказанно, не опасаясь никаких последствий. Так трагическое, глубочайшее взаимное непонимание между самыми близкими людьми достигает в этой сцене поистине космических масштабов, когда каждый из супругов живёт в своём собственном, отдельном мире и совершенно не представляет себе, что творится в душе другого. И вот теперь, когда суровая правда наконец-то открылась и прорвалась наружу, она сметает всё на своём пути, как бурный горный поток, не оставляя камня на камне от их прежней, казавшейся такой благополучной жизни. Стива в одночасье оказывается погребённым под обломками собственных иллюзий и заблуждений, из-под которых ему, по-видимому, уже никогда не суждено будет выбраться на свет Божий.


          Часть 7. Лицемерие как норма жизни: «и смотрит на это сквозь пальцы»


          Фразеологизм «смотреть сквозь пальцы», который Стива употребляет в своём внутреннем монологе для характеристики предполагаемого поведения жены, является чрезвычайно важным и показательным для понимания всей системы нравственных ценностей и поведенческих норм той великосветской среды, к которой принадлежит герой. Это устойчивое, давно вошедшее в язык выражение очень точно и ёмко описывало то типичное, почти образцовое поведение, которое светские жены, по неписаным правилам, должны были демонстрировать в подобных щекотливых ситуациях. Общество, великосветское общество, требовало от женщины, от законной супруги, прежде всего и главным образом сохранения внешних приличий, видимости благополучия любой ценой, даже ценой собственного достоинства и счастья. Можно было прекрасно знать, даже быть абсолютно уверенной в изменах мужа, но нельзя было ни в коем случае этого показывать, нельзя было выносить сор из избы и устраивать публичные скандалы, роняющие репутацию семьи. «Смотреть сквозь пальцы» в данном контексте означало делать вид, искусно притворяться, что ничего особенного не происходит, что жизнь идёт своим чередом и всё в полном порядке. Это была, по сути дела, молчаливая, негласная сделка, которую общество предлагало женщине: муж получает полную свободу поведения и право на измены, а жена взамен сохраняет свой социальный статус, положение в свете и материальное благополучие. Стива, как истинный и неисправимый сын своего времени и своего круга, считал такую унизительную для женщины сделку не только возможной, но и вполне справедливой, единственно правильной и разумной при сложившихся обстоятельствах. Он, при всей своей кажущейся доброте, совершенно не способен был понять и принять, что его Долли, мать его детей, по своему характеру и убеждениям, никогда не принадлежала и не могла принадлежать к тому типу женщин, которые способны на такое унизительное притворство.

          Сам по себе образ «пальцев», сквозь которые человек, согласно этой идиоме, смотрит на происходящее, является чрезвычайно выразительным и многозначительным, открывающим широкие возможности для различных толкований и интерпретаций. Это характерный жест человека, который ладонью или пальцами загораживает себе глаза, пытаясь тем самым скрыть истинное выражение своего лица и своих глаз от окружающих. Человек, который смотрит на жизнь «сквозь пальцы», как бы искусственно отгораживается от суровой реальности, создаёт себе защитный экран, за которым можно спрятаться от неприятных и болезненных впечатлений. Он при этом, безусловно, видит происходящее, прекрасно осознаёт его, но при этом делает вид, что не видит, не замечает, не придаёт значения, чтобы сохранить душевное равновесие и не вступать в открытый конфликт. Это, без сомнения, позиция глубокого лицемерия, сознательного самообмана и притворства перед самим собой и перед окружающими, которая была так характерна для высшего света того времени. Стива, как мы видим, всей душой желал и ждал от своей жены именно такого лицемерного, притворного поведения, которое позволило бы ему и дальше безнаказанно грешить и наслаждаться жизнью, не опасаясь никаких последствий. Он хотел, чтобы она, его Долли, искусно притворялась, делала вид, что всё в их семье обстоит благополучно, что она счастлива и ничего не замечает, несмотря на его очевидные измены. Но Долли, к его величайшему изумлению и разочарованию, оказалась совершенно неспособной на такую сложную и унизительную игру, требующую ежедневного и ежечасного притворства и лицемерия, на которые она была не способна по своей честной и прямой натуре.

          Чрезвычайно важно и показательно, что этот ёмкий фразеологизм, эта готовая речевая формула принадлежит в данном отрывке текста самому Стиве, а не автору-повествователю, который мог бы употребить её для характеристики своего героя. Это означает, что сам герой, Степан Аркадьич Облонский, мыслит, рассуждает и оценивает окружающую действительность не самостоятельно, не своими собственными словами, а готовыми, давно затверженными штампами и клише, принятыми в его великосветском кругу. У него, по сути дела, нет своего собственного, индивидуального языка для описания и оценки самых важных, самых интимных сторон человеческой жизни — любви, брака, семьи, верности и измены. Он пользуется теми же самыми, ничего не значащими и стёртыми от частого употребления фразами, которые приняты и распространены среди его сослуживцев, родственников и светских знакомых. Это с неопровержимой ясностью показывает глубокую ограниченность его мышления, его сильнейшую зависимость от мнения и оценок окружающей его среды, от которой он не в силах освободиться даже в самых сокровенных своих мыслях. Он даже думает, даже размышляет наедине с собой не своими собственными, выстраданными словами, а чужими, заёмными, мёртвыми словами своего класса, своего круга, своей среды. Толстой с удивительным мастерством разоблачает и обнажает перед нами эту страшную подмену живого, искреннего чувства мёртвыми, ничего не значащими формулами светского обихода. Стива, сам того не подозревая, становится жертвой того самого языка, на котором он привык мыслить, и который не позволяет ему выразить и осознать глубину и сложность происходящего.

          С точки зрения широкого историко-культурного контекста, этот выразительный фразеологизм «смотреть сквозь пальцы» описывает и характеризует собой, по сути дела, целую огромную историческую эпоху в развитии русского общества и его нравов. Восемнадцатый век и первая половина века девятнадцатого были, как известно, временем наивысшего расцвета великосветского лицемерия и ханжества, когда внешняя форма, видимость благополучия ценилась неизмеримо выше подлинного содержания жизни. Браки в ту пору заключались по расчёту, по воле родителей, по соображениям карьеры и состояния, а отнюдь не по взаимной любви и склонности, и измены в таких браках были самым обычным, повсеместным и даже ожидаемым делом. Главным в этой системе ценностей было отнюдь не быть на самом деле честным, верным и порядочным человеком, а лишь казаться таким в глазах окружающих, сохранять безупречную репутацию в свете. К 1870-м годам, когда создавался роман Толстого, эта старая, лицемерная система, державшаяся на притворстве и двойных стандартах, начала понемногу рушиться и давать серьёзные трещины. Женщины нового поколения, подобные Долли Облонской и Анне Карениной, уже не желали больше мириться с унизительной ложью и притворством, не хотели играть по старым, несправедливым правилам, которые позволяли мужчинам всё, а женщинам — ничего. Они требовали от жизни, от брака, от любви искренности, правды и подлинного чувства, а не лицемерного соблюдения внешних приличий, за которыми скрывается пустота и разврат. Толстой своим гениальным романом запечатлел и художественно исследовал этот важнейший переломный момент в истории русского общества и русского семейного уклада, момент крушения старых идеалов и мучительного рождения новых.

          В романе «Анна Каренина» мы встретим, помимо Долли, и другой, прямо противоположный пример пресловутого «смотрения сквозь пальцы» — княгиню Бетси Тверскую, которая является полной и законченной противоположностью главной героине в этом отношении. Бетси, как мы увидим в дальнейшем, идеально, органично и без малейших усилий вписывается в эту традиционную модель светского поведения, основанного на лицемерии и внешних приличиях. Она, без сомнения, знает обо всём, что происходит вокруг неё и в её собственном кругу, знает обо всех изменах, интрижках и scandal-ах, но никогда и ни при каких обстоятельствах не подаёт виду, что ей что-то известно. Её жизнь, при ближайшем рассмотрении, оказывается сплошной, непрерывной и виртуозной игрой, где главное и единственное правило — ни при каких обстоятельствах не нарушать неписаных правил этой игры, сохранять лицо и репутацию любой ценой. Долли Облонская и Анна Каренина самым решительным образом противопоставлены ей в романе как женщины принципиально новой, нарождающейся формации, которым тесно и душно в рамках старой, лицемерной морали. Они, по самой своей природе, не умеют и не хотят больше играть по старым, прогнившим правилам, они требуют от жизни искренности и правды, даже если эта правда грозит им гибелью. Их глубочайшая трагедия заключается в том, что новые, справедливые и человечные правила ещё не созданы, не выработаны обществом, и они, эти женщины-пионерки, разбиваются о старые, косные стены, пытаясь их проломить собственными головами. Они оказываются между молотом старой, лицемерной морали и наковальней новой, ещё не родившейся нравственности, и этот разрыв, это промежуточное положение разрывает им души и губит их жизни.

          Глагол «смотрит», употреблённый в этой фразе в настоящем времени, снова, как и в предыдущих случаях, создаёт в тексте уникальный эффект присутствия, сиюминутности, непосредственного восприятия происходящего в сознании героя. Стива самым живым и непосредственным образом представляет себе, воображает, как именно его жена, Долли, смотрит на его многочисленные проделки и похождения, каким именно взглядом она их оценивает и сопровождает. Он в своём богатом воображении рисует себе этот её гипотетический взгляд — непременно снисходительный, понимающий, почти одобрительный, спокойный и мудрый, как у женщины, многое повидавшей на своём веку и ко многому относящейся философски. Но реальный, подлинный взгляд Долли, который он имел несчастье лицезреть во время их недавнего бурного объяснения, этот взгляд был наполнен совершенно иными чувствами — болью, ненавистью, отчаянием и презрением, и он самым решительным образом разрушил все его радужные фантазии и построения. Конфликт между тем, что герой воображает, представляет себе в уме, и тем, что имеет место в суровой реальности, является главной движущей пружиной, основным двигателем всего этого замечательного внутреннего монолога. Стива, как мы теперь отчётливо понимаем, всю свою сознательную жизнь прожил в мире собственных галлюцинаций и иллюзий, которые с завидным постоянством разбивались о жестокую и неумолимую действительность, причиняя ему страдания и боль. Читатель в этом монологе имеет уникальную возможность видеть одновременно и то, что герой себе воображает, и то, что происходит на самом деле, и это создаёт мощнейшее драматическое напряжение, заставляя нас сопереживать и понимать всю сложность ситуации.

          В этой ёмкой фразе чрезвычайно важно также обратить самое пристальное внимание на интонационное и смысловое ударение, которое падает на местоимение «это», занимающее в предложении сильную, выделенную позицию. «Смотрит на это» — на что именно, спрашивается, по мнению Стивы, должна смотреть его жена сквозь пальцы? Разумеется, на его многочисленные измены, на его бесконечную ложь, на его предательство по отношению к ней и к семье, которые он совершает с завидной регулярностью. Стива в этом коротком слове «это» сводит всю бесконечную сложность и многогранность человеческих отношений, всю глубину семейной драмы к одному-единственному, пусть и очень важному факту — к факту его собственной супружеской неверности. Он при этом совершенно не думает и не задумывается о том, что стоит за этим фактом, что за ним скрывается: её горькое одиночество, её ежедневные слёзы, её унижение, её растоптанная любовь и вера в него. Для него, для его упрощённого сознания, «это» — лишь один-единственный, хотя и досадный, эпизод в длинной и в общем-то благополучной череде событий его беззаботной и приятной жизни. Для Долли же, для его жены, «это» является не просто досадным эпизодом, а полным и окончательным крушением всей её жизни, всего того, что составляло её смысл и содержание на протяжении долгих девяти лет. Снова и снова, в который уже раз, мы сталкиваемся с трагическим несовпадением масштабов восприятия одних и тех же событий разными людьми, с их неспособностью понять и почувствовать то, что чувствует и переживает другой. И эта роковая разница масштабов, эта неспособность встать на точку зрения другого человека делает их примирение и восстановление прежних отношений делом практически невозможным, почти безнадёжным.

          Завершая наш подробный анализ этой важнейшей фразы, мы не можем не отметить, что этот выразительный фразеологизм — «смотреть сквозь пальцы» — станет в романе одним из важнейших лейтмотивов, который будет проходить через всё повествование и объединять судьбы разных героев. Многие персонажи романа, каждый по-своему, будут смотреть сквозь пальцы на то, что происходит вокруг них и в их собственной жизни, предпочитая не замечать очевидного. Алексей Александрович Каренин, муж Анны, будет самым тщательным образом закрывать глаза, делать вид, что не замечает стремительно развивающихся отношений своей жены с Вронским, пока это уже станет невозможно скрывать от окружающих. Великосветское общество в целом будет долгое время делать вид, что не замечает этой скандальной связи, пока она не станет слишком явной и вызывающей, угрожающей самим устоям. Но в трагическом финале романа всем без исключения героям, каждому по-своему, придётся в конце концов открыть глаза и увидеть неприглядную правду, которую они так старательно не замечали и от которой прятались. Эта горькая правда окажется настолько ужасной и невыносимой для некоторых из них, что буквально уничтожит Анну, погубит её под колёсами поезда, не оставив ей никакого шанса на спасение и прощение. «Смотреть сквозь пальцы», как показывает Толстой на примере своих героев, — это чрезвычайно опасная и рискованная игра с реальностью, которая рано или поздно может стоить человеку жизни, если он вовремя не одумается и не взглянет правде в глаза. Стива, к его великому счастью, пока ещё не подозревает и не догадывается, чем именно может закончиться для его сестры и для многих других такая опасная игра в прятки с собственной совестью и с общественным мнением.


          Часть 8. Портрет жены глазами мужа: «Ему даже казалось, что она, истощённая, состаревшаяся, уже некрасивая женщина»


          Усилительная частица «даже», которой открывается эта часть внутреннего монолога Стивы, самым решительным образом подчёркивает и усиливает степень его самоуверенности, глубину его самообмана и убеждённости в собственной правоте. Ему не просто так казалось, не просто иногда приходило в голову, ему даже казалось — то есть он был глубоко, до конца убеждён в этом, не допуская и тени сомнения в правильности своих суждений. Это маленькое, почти незаметное слово «даже» с поразительной наглядностью показывает, как далеко, до каких опасных пределов зашёл в своём развитии этот губительный процесс самообмана, в котором пребывает герой на протяжении многих лет. Стива уже не просто предполагает, не просто строит догадки и гипотезы, он самым категорическим образом утверждает, настаивает на том, что его представления о жене и об их отношениях являются единственно верными и не подлежащими никакому сомнению. «Даже» в данном контексте самым недвусмысленным образом подчёркивает крайнюю, запредельную степень его опасного заблуждения, за которым он уже не видит и не различает реального человека. Он настолько непоколебимо и самоуверенно убеждён в своей абсолютной правоте, что даже не допускает в своё сознание возможности иного, отличного от его, взгляда на вещи. Эта фатальная самоуверенность, эта гордыня ума делает его особенно уязвимым и беззащитным перед лицом неожиданной и жестокой реальности, которая не считается с его мнением. Чем выше и увереннее он взлетает в своих фантазиях и иллюзиях, тем больнее и мучительнее будет его неизбежное падение с этой искусственно возведённой высоты на грешную землю.

          Первое определение, которое Стива даёт своей жене Долли в этом уничижительном портрете, — это прилагательное «истощённая», которое выбрано им отнюдь не случайно, а с глубоким, хотя и неосознанным смыслом. Истощена она, без всякого сомнения, тяжкими, изнурительными родами, которых было семеро за девять лет брака, бесконечными заботами о многочисленных детях, бессонными ночами, проведёнными у постели больных малышей, и постоянным нервным напряжением, связанным с ведением большого и сложного хозяйства. Он, Стива, сам является главной и непосредственной причиной этого её истощения, этого увядания и преждевременного старения, но он, по своему обыкновению, совершенно не видит и не осознаёт своей прямой ответственности за это. Для него это печальное обстоятельство — лишь голый, объективный факт, характеризующий её внешность с непривлекательной стороны, не более того. Он ни на секунду не задумывается и не связывает в своём уме её постоянную усталость, её измождённый вид с тем, что она родила ему и вырастила семерых детей, посвятив им всю свою жизнь без остатка. Истощение в его глазах становится, таким образом, простым и понятным синонимом полной непривлекательности, утраты тех внешних данных, которые когда-то могли привлечь его внимание. Здесь снова и снова, в который уже раз, проявляется его сугубо потребительское, эгоистическое отношение к женщине, которая должна быть красивой и свежей, независимо от того, сколько сил она отдала ему и его детям.

          «Состаревшаяся» — это второе, ещё более безжалостное и жестокое слово, которое Стива находит для характеристики собственной жены, матери своих детей. Он самым бессовестным образом сравнивает Долли, в своих мыслях, с теми молодыми, свежими и привлекательными женщинами, которые окружают его в свете и которые служат для него эталоном женской привлекательности. Он, при этом, совершенно не понимает и не желает понимать той простой истины, что старение — это естественный, неизбежный и неумолимый биологический процесс, которого не может избежать ни один живой человек на земле, включая и его самого. Для него, для его поверхностного восприятия, возраст жены — это не естественный результат прожитых лет и выстраданных испытаний, а её личный недостаток, за который она должна перед ним извиняться и который она обязана как-то компенсировать своей снисходительностью. Он как бы негласно, про себя, ведёт с ней такой безмолвный диалог: «Ты уже немолода и некрасива, поэтому ты просто обязана быть снисходительной к моим маленьким слабостям и не мешать мне наслаждаться жизнью с молодыми и красивыми». Эта чудовищная в своей простоте и цинизме логика обнажает всю глубину его нравственного падения и неспособности к состраданию. Получается, по его извращённой логике, что молодость женщины даёт мужчине неотъемлемое право на измены и предательство, а старость, напротив, обязывает женщину безропотно всё это терпеть и прощать. Толстой с потрясающей силой и убедительностью показывает всю абсурдность, нелепость и вопиющую несправедливость такого подхода к человеческим отношениям, который, увы, был широко распространён в ту эпоху.

          «Уже некрасивая женщина» — это вершина, апогей этого уничижительного, жестокого и несправедливого портрета, который Стива рисует в своём воображении, глядя на жену как бы посторонними, чужими глазами. Слово «уже» в этом контексте самым недвусмысленным образом указывает на необратимость, окончательность происшедших с ней изменений: красота, по его мнению, ушла навсегда и безвозвратно, и вернуть её уже невозможно никакими усилиями. Он, таким образом, выносит своей жене, женщине, которую когда-то любил и которая родила ему семерых детей, окончательный и бесповоротный приговор, не оставляя ей никакой надежды на снисхождение с его стороны. Для человека, который когда-то, девять лет назад, был от неё без ума, делал ей предложение и клялся в вечной любви, такие слова звучат особенно цинично, кощунственно и оскорбительно. Он самым бессовестным образом забыл, какой она была в те далёкие времена, когда он впервые увидел её и полюбил, забыл, какой светилась тогда её юная красота и свежесть. Он теперь видит и замечает в ней только то, что безвозвратно потеряно, утрачено, ушло, и совершенно не желает замечать того, что приобретено за эти годы: мудрости, терпения, самоотверженной любви к детям и преданности семье. Её богатейший внутренний мир, её душевная красота, её доброта, самоотверженность и преданность для него, для его поверхностного взгляда, не значат ровным счётом ничего. Внешность, физическая привлекательность становятся в его глазах единственным и главным критерием ценности человека, особенно женщины, что свидетельствует о крайней степени его духовного и нравственного оскудения.

          Этот жестокий и несправедливый портрет Долли, данный в романе глазами её собственного мужа, самым разительным и поразительным образом контрастирует с тем её образом, который мы, читатели, составили себе, знакомясь с предыдущими главами этого великого произведения. Мы уже имели возможность видеть Долли в её собственной комнате, сразу после тяжёлого объяснения с мужем, — страдающую, убитую горем, но при этом сохраняющую внутреннее благородство и достоинство. Мы видели её трогательную и самоотверженную заботу о детях, её искренние попытки, несмотря ни на что, сохранить семью и восстановить мир в доме ради них. Для нас, для читателей, она является не просто функцией, не просто «матерью семейства», как называет её муж, а живым, сложным, страдающим человеком, вызывающим глубокое уважение и искреннее сочувствие. Для Стивы же она, как мы теперь отчётливо видим, — лишь некая функция, необходимое приложение к дому, к детям, к хозяйству, не имеющее собственной ценности и не заслуживающее отдельного внимания. Этот разительный, вопиющий контраст между тем, что видим и чувствуем мы, читатели, и тем, что видит и чувствует герой, создаёт в романе мощнейший нравственный, этический эффект, заставляя нас задуматься о природе человеческого восприятия. Читатель, знакомый с истинным положением дел, испытывает законное возмущение степенной несправедливостью и чёрствостью героя, не желающего замечать очевидного. Толстой, таким образом, самыми простыми и доступными средствами, достигает своей главной цели: мы, читатели, всем сердцем на стороне несчастной, обманутой и униженной Долли, против её самодовольного и эгоистичного мужа.

          С точки зрения объективных данных медицины и физиологии девятнадцатого века, это описание Долли, данное её мужем, является, к сожалению, вполне точным и реалистичным отражением той тяжёлой женской доли, которая была типична для той эпохи. Многократные, следующие одна за другой беременности и роды действительно самым серьёзным образом истощали и изнуряли женский организм, лишая его сил и здоровья на долгие годы. Отсутствие сколько-нибудь надёжных средств контрацепции, полная зависимость женщины от репродуктивной функции делали постоянные беременности нормой, а не исключением для замужней женщины того времени. Толстой, как величайший реалист и внимательнейший наблюдатель жизни, с документальной точностью фиксирует в своём романе эту суровую и печальную реальность, нисколько не приукрашивая и не смягчая её. Но он не просто констатирует этот объективный, медицинский факт, как это сделал бы любой добросовестный статистик, он самым тщательным образом его оценивает и осмысливает с нравственной точки зрения. Он со всей силой своего художественного гения показывает, как эта объективная, физиологическая реальность самым непосредственным и трагическим образом влияет на человеческие отношения, на любовь, на взаимопонимание между супругами. Женщина, по Толстому, становится в этом обществе жертвой не только своей собственной физиологии, не только законов природы, но и жестокого, равнодушного эгоизма собственного мужа, который не желает замечать её подвига и жертвы. Это одновременно и глубокий социальный, и точный медицинский диагноз, который писатель ставит современному ему обществу, разоблачая его лицемерие и несправедливость по отношению к женщине.

          Чрезвычайно интересным и показательным представляется также и тот факт, что Стива, думая о своей жене в этом монологе, говорит о ней исключительно в третьем лице — «она», «ей», как о каком-то постороннем, далёком и чужом ему человеке. Он в своих мыслях как бы рассматривает её со стороны, отстранённо и холодно, как посторонний, случайный наблюдатель, а не как любящий муж, каким он, возможно, когда-то был. Это отчуждение, эта душевная отдалённость от собственной жены достигла, как мы видим, своей крайней, последней степени, за которой уже ничего нет, кроме пустоты и равнодушия. Он даже мысленно, в самых сокровенных глубинах своего сознания, не может и не хочет обратиться к ней как к близкому, родному, любимому человеку, с которым его связывают долгие годы совместной жизни и общие дети. «Она» для него в этом контексте — это уже не Долли, не его жена, не мать его детей, а кто-то чужой, далёкий, почти враждебный, с кем у него нет и не может быть ничего общего. Такое полное, абсолютное отчуждение, такая душевная пустота там, где когда-то была любовь, страшнее и непоправимее любой физической измены, потому что оно убивает самую душу брака, самую его суть. Оно убивает семейные отношения задолго до того, как происходит первая физическая измена, задолго до того, как муж впервые изменяет жене с другой женщиной. Стива, поглощённый собой и своими удовольствиями, даже не замечает, как далеко, в какую пропасть равнодушия и непонимания он зашёл в своём отношении к самому близкому человеку.

          Завершая наш подробный и тщательный анализ этого потрясающего по своей психологической глубине пассажа, мы с полной ясностью и отчётливостью понимаем его исключительно важную роль во всей художественной структуре романа, в его идейном замысле. Толстой создаёт здесь, на этих немногих страницах, обобщённый, собирательный образ женщины, которая была самым жестоким образом обесценена, унижена и оскорблена собственным мужем, не нашедшим в себе сил и желания понять и оценить её подлинную ценность. Эта важнейшая тема женского унижения, женской несправедливой доли получит своё дальнейшее, трагическое развитие в судьбе Анны Карениной, которую также в конце концов обесценят и растопчут те, кого она любила и кому доверяла. Но Анна, при всей трагичности её судьбы, хотя бы знала в своей жизни моменты настоящей, всепоглощающей страсти, подлинной, пусть и запретной, любви, которая озарила её жизнь ярким, хоть и недолгим светом. Долли же, бедная Долли, не получила от жизни даже этого жалкого утешения — только долгие годы унижений, только ежедневное пренебрежение и равнодушие со стороны человека, которому она отдала всю себя без остатка. Её история, на первый взгляд такая тихая и незаметная, на самом деле является, пожалуй, самой горькой и безнадёжной во всём романе, потому что в ней нет даже проблеска света, даже намёка на возможное счастье, которое могло бы искупить все её страдания. Стива, сам того не ведая и не желая, рисует в этом коротком монологе потрясающий по своей силе портрет общечеловеческой трагедии, которая разыгрывается каждый день, в каждом городе, в каждой семье, и которую никто, как правило, не замечает и не хочет замечать.


          Часть 9. Обесценивание подвига: «и ничем не замечательная, простая, только добрая мать семейства»


          Слово «ничем», с которого начинается эта часть уничижительной характеристики, звучит в контексте монолога как окончательный и бесповоротный приговор, который Стива выносит своей жене, не оставляя ей никаких шансов на признание с его стороны. «Ничем не замечательная» — это значит, по его глубокому убеждению, лишённая каких-либо выдающихся талантов, ярких способностей, блестящих качеств, которые могли бы привлечь к ней внимание окружающих и заставить их восхищаться ею. Стива, вращаясь в великосветском обществе, привык оценивать людей, и особенно женщин, по совершенно определённым, светским меркам: умна ли, остроумна ли, блестяща ли в разговоре, умеет ли себя подать, производит ли впечатление в обществе. Он совершенно не способен увидеть и оценить в своей жене её главный, поистине бесценный талант — удивительный талант любить и заботиться о других, талант самоотверженности и самопожертвования, который она проявляет ежедневно и ежечасно на протяжении многих лет. Для него, для его поверхностного, светского восприятия, это не считается и не может считаться настоящим достоинством, это воспринимается как нечто само собой разумеющееся, не стоящее особого упоминания и благодарности. Он хочет, чтобы его жена была интересной, блестящей собеседницей, украшением гостиной, предметом восхищения для его друзей и знакомых, а не просто хорошей матерью и заботливой хозяйкой. Это с новой и новой стороны показывает его глубоко поверхностное, потребительское, светское понимание подлинной ценности человека, сводящее всё к внешним эффектам и впечатлениям. Он, как слепой, ищет в своей жене именно того, чего в ней нет и никогда не было, и при этом совершенно не замечает и не ценит того, что в ней есть и что составляет её главное, ни с чем не сравнимое богатство.

          Определение «простая», которое Стива даёт своей жене, звучит в его устах, при его системе ценностей, почти как оскорбление, как указание на её недостаточную утончённость и светскость. В той великосветской среде, в которой он привык вращаться и чувствовать себя как рыба в воде, слово «простой» имело отчетливый негативный оттенок и означало «неутончённый», «не светский», «не владеющий сложными правилами игры», «провинциальный». Стива, с детства впитавший в себя все правила и условности высшего света, привык к изысканным манерам, к утончённым разговорам, к умению вести светскую беседу, не обременяя себя и собеседника излишней глубиной и искренностью. Простота Долли, её прямота, её неумение и нежелание играть в эти сложные светские игры кажутся ему поэтому серьёзным недостатком, а отнюдь не достоинством, как это могло бы показаться кому-то другому. Но сам Толстой, как известно из его биографии и из его публицистики, в те годы переживал глубокий духовный кризис и всё более склонялся к ценить простоту, естественность и искренность превыше всего на свете. Для писателя простота была синонимом подлинности, истины, отсутствия фальши и притворства, того самого лицемерия, которое он так ненавидел в великосветском обществе. Здесь, в этом эпизоде, снова самым драматическим образом сталкиваются две противоположные, несовместимые системы ценностей: светская, фальшивая ложь и естественная, народная правда. И читатель, знакомый с творчеством и мировоззрением Толстого, уже прекрасно знает, на чьей стороне в этом конфликте находятся симпатии и убеждения автора.

          Частица «только», стоящая перед определением «добрая», является, пожалуй, самым красноречивым и показательным элементом во всей этой уничижительной характеристике, данной Стивой собственной жене. «Только добрая» — это значит, по его мнению, всего лишь добрая, и ничего больше, никаких других достоинств за ней не числится, и одной этой доброты явно недостаточно, чтобы быть достойной его внимания и уважения. Для Стивы, с его извращённой шкалой ценностей, доброта оказывается качеством второго сорта, каким-то необязательным приложением к человеку, не заслуживающим особого внимания и тем более восхищения. Он, как выясняется, совершенно не понимает и не осознаёт той простой истины, что именно доброта, эта тихая, незаметная сила, является основой, фундаментом всего, без чего невозможна никакая настоящая семья, никакие длительные и прочные человеческие отношения. Ему, для счастья и удовлетворения, нужны блеск, остроумие, внешняя привлекательность, страсть — всё то, чего он в избытке находит в своих многочисленных любовницах и случайных связях. Доброта же его законной жены, её терпение, её самоотверженность его только раздражают, потому что постоянно и неотвязно напоминают ему о его долге, о его обязанностях, о том, что он должен, но не хочет делать. Он, по своему малодушию, не способен по достоинству оценить тихий, незаметный, ежедневный подвиг женщины, которая всю свою жизнь, без остатка, отдаёт другим — мужу, детям, дому, не требуя ничего взамен. «Только добрая» — это, в сущности, приговор не Долли, не её личности и достоинствам, а самому Стиве, его духовной слепоте и нравственной неполноценности.

          Словосочетание «мать семейства», которым Стива определяет социальную роль и жизненное предназначение своей жены, звучит в этом уничижительном контексте как простая констатация её служебных, должностных обязанностей, не более того. Для него, для его упрощённого сознания, быть матерью — это не высокое призвание, не тяжёлый ежедневный подвиг, а всего лишь функция, общественно полезная обязанность, которую она исправно выполняет, как любой чиновник на своём месте. Он совершенно не видит и не желает видеть в этом каждодневного, изнурительного, ни на минуту не прекращающегося героизма, который требует от женщины полной самоотдачи и самоотверженности. Он не замечает, как она встаёт по ночам к больным детям, как волнуется за них, переживает, как думает о них каждую минуту, даже когда они здоровы и спокойны. Для него всё это просто данность, нечто само собой разумеющееся, не стоящее ни малейшей благодарности или хотя бы простого упоминания в разговоре. Он воспринимает её святое материнство, её ежедневный подвиг как нечто естественное, как работу прислуги, которую та обязана выполнять за жалованье, а не как дар любящей души. Это типично патриархальный, эгоистический взгляд на вещи, который Толстой с такой силой и убедительностью разоблачает на страницах своего романа, показывая всю его несправедливость и несостоятельность. Материнство, по глубокому убеждению писателя, должно вызывать у окружающих, и прежде всего у мужа, не пренебрежение и равнодушие, а глубочайшее уважение, преклонение и искреннюю, деятельную благодарность.

          Весь этот уничижительный портрет Долли, составленный её мужем с такой лёгкостью и бездумной жестокостью, является, по сути дела, прямой и разительной антитезой тому, что мы, читатели, уже знаем о самом Стиве из предыдущих глав романа. Он, Стива, как выясняется, — человек, практически лишённый какого бы то ни было серьёзного внутреннего содержания, живущий исключительно внешними впечатлениями, удовольствиями и развлечениями, которые составляют главный смысл его существования. Она же, Долли, напротив, — человек глубокий и цельный, способный на сильные, глубокие и продолжительные чувства, на самопожертвование и верность, которые ему и не снились. Он в своей жизни ищет прежде всего внешнего блеска, внешних эффектов, лёгких и ни к чему не обязывающих развлечений, она же хранит и оберегает внутренний, духовный свет, который освещает её жизнь и жизнь её близких. Он, при всей своей внешней привлекательности и обаянии, — законченный и непроходимый эгоист, думающий только о себе и о своих удовольствиях, она же — прирождённый альтруист, привыкший думать и заботиться о других прежде, чем о себе. Он легкомыслен и безответственен, как ребёнок, она же ответственна и серьезна, как подобает матери большого семейства. Толстой в этом романе последовательно и продуманно строит образы главных героев по принципу резкого контраста, противопоставления, чтобы ярче высветить их сущность и их взаимоотношения. И этот разительный контраст между супругами как нельзя лучше объясняет, почему их брак, некогда, возможно, и счастливый, оказался на грани полного и окончательного краха.

          В романе «Анна Каренина» мы встретим впоследствии и другой, совершенно иной образ «простой матери семейства» — Кити Щербацкую, которая после своего замужества с Лёвиным тоже целиком и полностью посвятит себя семье, детям и домашнему хозяйству. Но Лёвин, будущий муж Кити, в отличие от Стивы, сумеет по достоинству оценить и полюбить в своей жене именно эту её простоту, эту её самоотверженность, эту её полную погружённость в интересы семьи. Он увидит в этом не недостаток, не ущербность, а, напротив, высшую женскую мудрость и подлинную, ни с чем не сравнимую красоту, перед которой меркнут все внешние эффекты светских красавиц. Толстой, таким образом, показывает в своём романе два совершенно разных, прямо противоположных возможных отношения мужчины к женщине, к жене, к матери своих детей. Одно из этих отношений, олицетворяемое Стивой, неизбежно ведёт к постепенному разрушению семьи, к охлаждению, к изменам и, в конечном счёте, к катастрофе, как мы это видим на примере Облонских. Другое же отношение, олицетворяемое Лёвиным, напротив, способствует укреплению семьи, росту взаимопонимания, любви и уважения между супругами, созданию прочного и счастливого союза. Стива, к сожалению для себя и для своей семьи, выбрал первый, ошибочный путь и теперь с удивлением и горечью пожинает его горькие плоды. Лёвину же, герою во многом автобиографическому, ещё только предстоит впереди сделать свой собственный, судьбоносный выбор и пройти свой собственный путь духовных исканий и обретений.

          Чрезвычайно важным и показательным в композиционном отношении представляется также и то обстоятельство, что эта уничтожающая характеристика Долли дана в романе не прямо от автора, не от всеведущего повествователя, а вложена в уста самого героя, Стивы, как часть его внутреннего монолога. Толстой, как подлинный художник-реалист, никогда не позволяет себе прямо и безапелляционно судить своих героев, навязывая читателю готовые оценки и выводы. Он лишь показывает нам, какой Долли видится и представляется её собственному мужу, предоставляя нам самим делать из этого соответствующие заключения. Это создаёт в романе удивительную объёмность, многомерность и глубину изображения человеческих характеров и отношений. Мы имеем уникальную возможность видеть и воспринимать одну и ту же женщину, Долли, одновременно и глазами её эгоистичного, ослеплённого мужа, и глазами всеведущего, объективного автора, и, наконец, нашими собственными, читательскими глазами, которые могут существенно отличаться и от тех, и от других. Каждый из этих трёх взглядов на героиню имеет, без сомнения, полное право на существование и на определённую долю истины. Но подлинная, объективная истина о человеке, как это часто бывает в жизни и в искусстве, находится, по-видимому, где-то посередине, в сложном и противоречивом взаимодействии всех этих разных точек зрения. Читатель, таким образом, не получает готовых ответов и оценок, а должен сам, собственными усилиями, составить своё собственное мнение о героях и о происходящих событиях.

          Завершая наш подробный и тщательный анализ этой важнейшей части монолога, мы с полной ясностью видим, как Толстой, шаг за шагом, последовательно и неуклонно, разрушает привычные, устоявшиеся стереотипы общественного сознания своего времени. Светский человек, успешный чиновник, всеобщий любимец Стива Облонский искренне считает свою собственную жену, мать своих семерых детей, «ничем не замечательной, простой, только доброй». Но мы, читатели, благодаря гению Толстого, начинаем постепенно понимать и осознавать, что именно такие незаметные, тихие, самоотверженные женщины, как Долли, на самом деле и держат на своих плечах этот сложный и противоречивый мир. Именно они, эти женщины, рожают и с любовью воспитывают детей, хранят домашний очаг и семейные традиции, создают тот самый тыл, без которого невозможна никакая общественная и государственная жизнь. Их нелёгкий, ежедневный, незаметный труд, лишённый внешнего блеска и громких титулов, на самом деле является совершенно необходимым и бесценным для существования общества. Стива, в своей непроходимой духовной слепоте и эгоистической ограниченности, совершенно не видит и не осознаёт всего этого, оставаясь глухим и слепым к подлинным ценностям жизни. Но великий роман Толстого написан именно для того, чтобы мы, его читатели, это увидели и осознали, чтобы мы научились ценить в людях не внешний блеск и мишуру, а подлинную, внутреннюю красоту и доброту, которые часто скрыты от поверхностного взгляда.


          Часть 10. Извращённое понятие справедливости: «по чувству справедливости должна быть снисходительна»


          Словосочетание «по чувству справедливости», которое Стива употребляет в своей последней, заключительной фразе, звучит в данном контексте особенно цинично, кощунственно и даже оскорбительно для его жены, поскольку он апеллирует к высшей моральной категории для того, чтобы оправдать собственное низкое и недостойное поведение. Он самым бессовестным и беззастенчивым образом извращает, переворачивает с ног на голову само понятие справедливости, приспосабливая его, как удобную одежду, под свои собственные, сугубо эгоистические нужды и потребности. Справедливость, по его глубоко ошибочному и циничному мнению, требует, оказывается, чтобы его собственная жена терпеливо и безропотно сносила его многочисленные измены, его ложь и предательство, не предъявляя ему никаких претензий и не устраивая скандалов. Это просто чудовищное, кощунственное и абсолютно недопустимое искажение самого понятия нравственного закона, который должен стоять на страже правды и добра, а не защищать эгоизм и распущенность. Толстой с потрясающей психологической убедительностью показывает в этом эпизоде, как легко и незаметно люди, даже в общем-то неплохие, как Стива, умеют манипулировать самыми высокими, самыми святыми для человечества понятиями в своих корыстных интересах. Они ловко надевают на себя маску поборников справедливости, чтобы скрыть под ней своё истинное лицо — лицо эгоиста, себялюбца и человека, не желающего ни за что отвечать. В этом, по мнению писателя, и заключается одна из главных, наиболее опасных и трудноразличимых форм человеческого лицемерия, которая подтачивает самые основы нравственности.

          Модальный глагол «должна», который Стива употребляет по отношению к поведению жены, выражает в данном контексте не столько моральное, нравственное долженствование, сколько долженствование социальное, сословное, основанное на неписаных правилах светского общества. Долли должна, по его мнению, проявлять снисходительность к его поступкам не потому, что этого требует голос её совести или веление сердца, а потому, что она — его жена, потому что она — мать его детей, и, главное, потому что она — женщина, а не мужчина. Это унизительное долженствование навязано ей извне, жестокими и несправедливыми законами того общества, в котором они живут, а вовсе не проистекает из её внутренних убеждений или из законов Божеских. Стива самым циничным образом пользуется этим мощным социальным давлением, этим грузом общественных ожиданий, чтобы оправдать и обелить себя в собственных глазах и, возможно, в глазах окружающих. Он как бы негласно, про себя, ведёт с ней такой диалог: «Все вокруг так живут, все жены мирятся с изменами мужей, почему же ты, именно ты, должна быть исключением из этого всеобщего правила?» Это избитый, но от этого не менее действенный аргумент большинства, который всегда и везде был самым сильным и убедительным для тех, кто не хочет брать на себя ответственность и плыть против течения. Но Долли, как мы уже хорошо знаем и понимаем, вовсе не хочет и не может жить «как все», она хочет и требует от жизни подлинной правды и искренности, а не лицемерного соблюдения сомнительных правил. Её отчаянный, мужественный бунт против этого унизительного и несправедливого «должна», навязанного ей обществом и мужем, и составляет, по сути дела, подлинную суть и глубину её семейной драмы.

          Само слово «снисходительна», которое выбрал Толстой для этого монолога, обладает в русском языке целым спектром значений и оттенков, из которых для нашего анализа особенно важен один: снисходительность — это качество, свойство сильного человека по отношению к слабому, того, кто стоит выше, по отношению к тому, кто находится ниже на социальной или нравственной лестнице. Стива, употребляя это слово, самым недвусмысленным образом ставит себя в положение слабого, провинившегося, просящего о снисхождении, что само по себе уже достаточно лицемерно и неискренне. Но на самом деле, при ближайшем рассмотрении, выясняется, что он вовсе не просит, а фактически требует, настаивает на том, чтобы жена признала за ним неотъемлемое право на слабость, на ошибку, на грех, и отнеслась бы к этому с пониманием и без лишних эмоций. Он, по своей глубокой внутренней инфантильности, хочет, чтобы Долли отнеслась к его измене, к его предательству, как к невинной детской шалости, как к маленькой и простительной слабости, которая не заслуживает серьёзного внимания и тем более наказания. Это чисто детская, инфантильная позиция человека, который наотрез отказывается становиться взрослым и отвечать за свои поступки, предпочитая навеки остаться в роли нашкодившего, но неисправимого мальчика. Он настоятельно требует от жены снисхождения к своим слабостям, но сам, как мы хорошо помним, не проявляет ни малейшего снисхождения к её чувствам, к её страданиям, к её законному праву на уважение и верность. Двойные стандарты, о которых мы уже не раз говорили, работают здесь с полной и безжалостной отчётливостью, обнажая всю глубину его нравственного падения.

          В этой короткой, но чрезвычайно ёмкой фразе самым недвусмысленным образом скрыто также и глубоко укоренившееся в общественном сознании предположение, что снисходительность к мужским слабостям — это не добровольный дар любящей женщины, а её священная обязанность, её долг перед мужем и семьёй. Мужчина, по этой давней и несправедливой логике, имеет неотъемлемое право на ошибку, на грех, на измену, женщина же обязана этот грех безропотно прощать и не предъявлять никаких претензий. Это старая как мир, патриархальная установка, которая на протяжении многих веков определяла отношения между полами и служила оправданием для мужского произвола и эгоизма. Лев Толстой, как великий писатель-гуманист и мыслитель, в своём романе самым решительным образом подвергает эту глубоко несправедливую установку сомнению, критике и разоблачению. Он со всей силой своего художественного гения показывает и доказывает, что настоящее, искреннее прощение не может и не должно быть обязанностью, навязанной человеку извне, оно может быть только свободным, добровольным даром любящей души. И этот бесценный дар даётся женщиной мужчине только в том единственном случае, если он искренне раскаялся в содеянном, если он действительно осознал свою вину и готов её загладить, а не требует прощения как должного. Искреннего же, глубокого раскаяния Стивы, как мы с вами уже не раз имели возможность убедиться, мы не видим и не наблюдаем на протяжении всего этого длинного и путаного монолога. Следовательно, он, по логике Толстого, не имеет никакого морального права требовать от жены того снисхождения, о котором он так самоуверенно рассуждает.

          Весьма показательным и важным представляется также и то, что Стива в своей аргументации апеллирует не к любви, не к чувствам, а к абстрактному «чувству справедливости», как будто речь идёт о судебном разбирательстве, а не о семейной драме. Он, как мы уже не раз замечали, не просит и не умоляет Долли простить его потому, что он её по-прежнему любит и не хочет терять. Он самым холодным и формальным образом требует от неё справедливости, как в присутственном месте, где он привык решать дела с помощью бумаг и параграфов. Это снова и снова возвращает нас к его неизменному чиновничьему, бюрократическому складу мышления, который он не в силах преодолеть даже в самых интимных, самых важных вопросах собственной жизни. Для него, судя по всему, семейные отношения — это разновидность контракта, договора, который можно пересмотреть и изменить при обоюдном согласии сторон, как любую деловую сделку. Любовь, это иррациональное и неподвластное расчёту чувство, в этом его контракте, по-видимому, даже и не прописана как обязательное условие, как нечто существенное и важное. Поэтому он и удивляется так искренне, когда его жена, нарушая все правила и условия этого негласного контракта, ведёт себя не так, как ей предписано, а так, как велит ей её израненное, истекающее кровью сердце. Но жизнь, по глубокому убеждению Толстого, всегда оказывается сложнее, богаче и непредсказуемее любого, самого продуманного контракта, и она постоянно преподносит нам сюрпризы, которые не способна предусмотреть никакая бюрократическая логика.

          В широком, всеобъемлющем контексте всего романа «Анна Каренина» эта конкретная фраза Стивы самым неожиданным и трагическим образом предвосхищает, предсказывает будущую, столь печальную судьбу его родной сестры, Анны. Анна ведь тоже, оказавшись в положении «падшей женщины», могла бы, в свою очередь, потребовать от своего возлюбленного, Вронского, точно такого же снисхождения и понимания, какого требует от жены её брат. Но Вронский, при всех его недостатках и слабостях, в отличие от легкомысленного и бездумного Стивы, искренне и глубоко любит Анну, и именно поэтому он так мучительно и глубоко страдает от их общего, безвыходного положения. Он, в отличие от Стивы, готов пойти на самые крайние меры, даже на самоубийство, ради любви к Анне, готов пожертвовать карьерой, положением в обществе, всем, что у него было. Стива же, по контрасту с ним, не готов пожертвовать ровным счётом ничем, кроме нескольких часов душевного дискомфорта и необходимости произнести несколько пустых, ничего не значащих слов примирения. Сравнение этих двух мужских персонажей, этих двух совершенно разных типов отношения к любви и к женщине, позволяет нам особенно ярко и отчётливо увидеть разницу между подлинной, пусть и трагической, страстью и пустой, ничего не значащей привычкой. Страсть, какой бы разрушительной она ни была, по Толстому, всё же имеет право на существование, потому что она хотя бы настоящая, искренняя, идущая из глубины души. Привычка же, в которой живёт Стива, просто незаметно и неуклонно убивает всё живое в отношениях, превращая брак в пустую формальность.

          С точки зрения философии права, то есть с точки зрения теоретических представлений о справедливости и законах, рассуждения Стивы представляются не просто неверными, но и абсолютно абсурдными, нелепыми, не имеющими под собой никакой логической основы. Справедливость, как её понимает любая развитая правовая система, ни в коем случае не может и не должна требовать от потерпевшей стороны, от жертвы, снисхождения к преступнику, к тому, кто эту жертву совершил и причинил ей зло. В любом, самом элементарном, самом примитивном правовом кодексе существуют чёткие и недвусмысленные понятия вины и ответственности, а также соответствующих санкций и наказаний за совершённое правонарушение. Стива, как мы видим, самым бессовестным образом пытается отменить, игнорировать эти фундаментальные понятия, когда дело касается его собственной семейной жизни и его собственных поступков. Он хочет быть одновременно и обвиняемым, и судьёй в собственном же деле, что является логически невозможной, абсурдной ситуацией, противоречащей всякому здравому смыслу. Но именно в такой, с юридической точки зрения невозможной, ситуации очень часто оказываются реальные люди, реальные семьи, когда один из супругов пытается диктовать другому свои условия, пользуясь своей властью и положением. Толстой, как тонкий психолог и глубокий мыслитель, показывает всю нелепость, всю вопиющую несправедливость подобных притязаний, разрушающих семью и уничтожающих человеческое достоинство.

          Завершая наш подробный и тщательный анализ этой важнейшей фразы, мы с полной ясностью и отчётливостью осознаём главную, роковую ошибку Стивы, которая лежит в основе всех его сегодняшних несчастий и страданий. Он, по своему легкомыслию и поверхностности, глубоко и искренне убеждён, что окружающий мир, и в частности его семья, устроены рационально, логично и справедливо, по тем же простым и понятным правилам, по которым устроена его служба в присутствии. Он наивно полагает, что всё в этом мире можно заранее просчитать, предусмотреть и уладить с помощью здравого смысла и взаимовыгодных договорённостей. Но подлинная жизнь, живая человеческая душа, по убеждению Толстого, устроены совершенно иначе — они иррациональны, непредсказуемы и не подчиняются никакой, самой изощрённой логике. Долли, его жена, не проявляет к нему той самой требуемой снисходительности вовсе не потому, что она несправедлива или зла, а по гораздо более простой и понятной причине: ей невыносимо больно, она глубоко страдает, потому что она его искренне любила и была им самым жестоким образом предана. Эту простую, как дважды два, истину, эту азбуку человеческих отношений Стива, при всём его уме и житейском опыте, никак не может постичь и вместить в своё сознание, продолжая упорно искать логические объяснения там, где их нет и быть не может. Он так и остаётся до самого конца в плену своих опасных и губительных иллюзий, не желая и не умея взглянуть правде в глаза.


          Часть 11. Торжество реальности: «Оказалось совсем противное»


          Глагол «оказалось», которым открывается эта финальная, заключительная фраза всего монолога, несёт в себе основную, главную смысловую нагрузку, подводящую итог всем предшествовавшим рассуждениям героя. Реальность, та самая суровая и неумолимая действительность, которую Стива так старательно игнорировал на протяжении многих лет, наконец-то проявила себя во всей своей полноте, она явила своё истинное, неприкрашенное лицо. Все те многочисленные и, казалось бы, такие логичные построения, все те самоуспокоительные иллюзии и фантазии, которыми герой так долго себя тешил, в одно мгновение разбились вдребезги о неопровержимый и жестокий факт, который невозможно оспорить. «Оказалось» — это тот самый долгожданный и одновременно страшный момент истины, которого Стива, сам того не осознавая, так боялся всю свою жизнь и от которого так старательно прятался за ширмой самооправданий. Жизнь для него, наконец, перестала быть смутной, туманной и неопределённой, она стала предельно ясной, конкретной и от этого ещё более пугающей и неприятной. Эта неожиданная и беспощадная ясность страшна для него неизмеримо больше, чем самая мучительная неопределённость, потому что лишает его последней надежды на благополучный исход. Он теперь уже больше не может, как прежде, прятаться от самого себя и от правды в спасительном тумане собственных фантазий и иллюзий. Суровая, нелицеприятная правда самым грубым образом ворвалась в его уютный, налаженный мирок и безжалостно разрушила его до основания, не оставив камня на камне.

          Наречие «совсем», усиливающее значение глагола, самым решительным образом подчёркивает полную неожиданность, невероятность и абсолютный характер произошедшего, не оставляющего никаких сомнений и лазеек для отступления. Противное ожиданиям героя не просто наступило, случилось, оно наступило полностью, тотально, абсолютно, не оставляя места для каких-либо компромиссов или полутонов, которые могли бы смягчить удар. В том, что произошло, нет и не может быть никаких полумер, никаких промежуточных состояний — всё, что он так долго и старательно выстраивал в своём воображении, оказалось ложью от первого до последнего слова, сплошным заблуждением. Это тотальное, сокрушительное поражение не только его личных планов и надежд, но и всего его легкомысленного мировоззрения, всей его жизненной философии, построенной на отрицании серьёзного отношения к жизни. «Совсем» в этом контексте означает также и то, что надежды на скорое и лёгкое примирение с женой на его собственных, удобных для него условиях, больше не существует и не может существовать. Он должен, хочет он того или нет, начинать всё сначала, с самого нуля, выстраивать отношения заново, на совершенно иной, неведомой ему доселе основе. Но с чего именно начинать, как подступиться к этой сложной и мучительной задаче, он совершенно не знает и не представляет, и это полное незнание парализует его волю и способность к действию. Эта полная, абсолютная неожиданность случившегося, это крушение всех его планов и надежд, лишает его последних сил и ввергает в состояние полной растерянности и беспомощности.

          Само слово «противное», которым завершается эта короткая и такая ёмкая фраза, выбрано Толстым для финала монолога с особой, можно сказать, филигранной тщательностью, учитывающей все его смысловые оттенки и возможности. Противное в данном контексте означает, в первую очередь, противоположное, прямо обратное тому, что ожидал и предполагал герой, исходя из своих ошибочных представлений о жизни. Но одновременно с этим, и это чрезвычайно важно, «противное» означает также и нечто вызывающее отвращение, неприязнь, внутреннее неприятие, то есть слово имеет ещё и сильную негативную, эмоциональную окраску. Этот двойной, двуединый смысл, это семантическое богатство слова использовано Толстым с удивительным мастерством и имеет здесь принципиальное значение для понимания всей сцены. Для самого Стивы, для его успокоенного и самодовольного сознания, поведение жены является противным в первом смысле — то есть противоположным его ожиданиям, не соответствующим его представлениям о норме. Для нас же, читателей, для нашего нравственного чувства, «противным» во втором, эмоциональном смысле является его собственное, эгоистическое и бездушное поведение по отношению к любящей его женщине. Толстой, как великий художник, искусно играет на этих двух значениях одного и того же слова, создавая тем самым объёмную, многомерную и необычайно выразительную картину происходящего. «Противное» в финале монолога становится, таким образом, ключевым, центральным словом всей этой драматической сцены, вбирающим в себя и её внешний, событийный смысл, и её глубокий, внутренний, нравственный подтекст.

          Эта короткая, лаконичная фраза самым эффектным и неожиданным образом завершает собой длинный и запутанный период мучительного самоанализа героя, который занимал несколько страниц текста и требовал от читателя немалого внимания и терпения. Она звучит как удар грома, как внезапный и оглушительный звук трубы после долгого, томительного затишья, предшествовавшего буре. Весь предыдущий, пространный и многословный монолог, со всеми его оговорками, отступлениями и самооправданиями, вёл к этому неизбежному и закономерному финалу, который был предопределён с самого начала. Толстой, как гениальный драматург и композитор, строит внутреннюю речь своего героя таким образом, чтобы читатель с максимальной силой ощутил этот разительный контраст, это несоответствие между долгими, успокоительными рассуждениями и краткой, как выстрел, беспощадной правдой жизни. Многословные, путанные и в конечном счёте фальшивые оправдания Стивы самым решительным образом сталкиваются здесь с лаконичной, не допускающей возражений правдой факта, который невозможно оспорить. Краткость, почти афористичность этой финальной фразы самым выразительным образом подчёркивает её огромный смысловой вес, её бесспорность и неопровержимость. Здесь, в этом кратком финале, уже не остаётся места для дальнейших споров, дискуссий и взаимных упрёков, которые были так характерны для всего предшествующего монолога. Это окончательный, не подлежащий обжалованию приговор, который жизнь вынесла герою за его легкомыслие и нежелание считаться с чувствами других людей.

          В широком, всеобъемлющем контексте всего романа «Анна Каренина», охватывающего судьбы многих героев и многие годы их жизни, эта короткая фраза становится своеобразным символом, эмблемой крушения человеческих иллюзий и надежд, которые так свойственны людям. Многие герои романа, каждый на своём жизненном пути, будут точно так же сталкиваться с тем, что суровая реальность оказывается для них «совсем противной» их радужным ожиданиям и мечтам. Анна, главная героиня, узнает со временем, что её обожаемый Вронский вовсе не так идеален, как ей представлялось в начале их романа, и что их любовь, какой бы сильной она ни была, не может заменить ей всего остального мира. Лёвин, ищущий правды и смысла жизни, поймёт, что семейное счастье, о котором он так мечтал, — это не только радость и блаженство, но и ежедневный, тяжёлый, изнурительный труд над собой и над отношениями. Даже холодный и рассудочный Каренин, муж Анны, увидит и осознает, что его стройный, рациональный мир, построенный на логике и порядке, рушится в одно мгновение, не выдержав столкновения с живой жизнью и человеческими страстями. Каждый из главных героев романа, без исключения, переживёт в свой срок этот мучительный момент истины, момент, когда «оказалось совсем противное» тому, во что они так долго и упорно верили. Это, по мысли Толстого, универсальный, всеобщий закон человеческого существования, который он открыл и исследовал с беспримерной глубиной на страницах своего великого творения. И Стива Облонский, с которого, по сути, и начинается роман, оказывается лишь первым в этом длинном ряду героев, проходящих через горнило жизненных испытаний и разочарований.

          С точки зрения поэтики, то есть с точки зрения художественных приёмов и средств, использованных автором, эта короткая фраза выполняет в тексте чрезвычайно важную функцию так называемого пуанта — неожиданной, эффектной концовки, которая резко меняет восприятие всего предшествующего текста. Она самым неожиданным и драматическим образом обрывает затянувшееся погружение читателя во внутренний мир героя, в его мысли и переживания, и резко переключает наше внимание обратно, к внешней, объективной реальности. Этот внезапный, разительный переход от субъективного, пристрастного восприятия событий героем к объективной, не зависящей от него действительности создаёт мощный эффект так называемого остранения, заставляя нас взглянуть на ситуацию свежим, незамутнённым взглядом. Мы, читатели, после этого резкого переключения смотрим на происходящее уже не глазами Стивы, погружённого в свои иллюзии, а своими собственными глазами, освободившись на миг от власти его субъективных оценок и заблуждений. Мы теперь видим Долли такой, какая она есть на самом деле, а не такой, какой её представлял себе муж, и это возвращение к объективной правде после долгого пребывания в мире иллюзий производит неизгладимое впечатление. Толстой, как подлинный виртуоз психологического анализа, гениально управляет нашим читательским восприятием, заставляя нас то погружаться в пучину субъективных переживаний героя, то вновь возвращаться на твёрдую почву объективной реальности. Этот постоянный переход от субъективного к объективному, от внутреннего к внешнему и составляет одну из главных отличительных особенностей его неповторимой художественной манеры.

          В этой многозначительной финальной фразе, помимо всего прочего, совершенно отчётливо слышен и явственный, хотя и не выраженный прямо, голос самого автора, Льва Николаевича Толстого, который как бы подводит итог всему этому эпизоду. Толстой как бы говорит нам, своим читателям, незримо присутствуя в тексте: «Видите, я же вас предупреждал с самого начала, что так оно и будет, что ничем хорошим это кончиться не могло». Ещё в самой первой, знаменитой на весь мир фразе романа, ставшей его визитной карточкой, он сформулировал свой главный тезис: все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. Теперь, в этом эпизоде, он самым наглядным и убедительным образом показывает нам конкретный, живой пример этого самого загадочного «по-своему», которое отличает семью Облонских от всех других несчастливых семей. Несчастье Облонских, по мысли автора, заключается именно в том, что муж слишком поздно, только после разразившейся катастрофы, начал понимать и осознавать, что его жена — живой человек, а не функция, что у неё есть свои чувства, желания и потребности, которые нельзя безнаказанно игнорировать. Он, Стива, все эти долгие годы жил в уютном, придуманном мире собственных фантазий и иллюзий, а она, Долли, в это же самое время жила в совершенно другом мире — в мире реальной, ежедневной, невыносимой боли и страдания. Их глубочайшее семейное несчастье — именно в этом роковом, трагическом несовпадении их внутренних миров, которое они оба так поздно и мучительно осознали. И вот теперь, в финале этого монолога, это трагическое несовпадение оказалось «совсем противным» всем его легкомысленным ожиданиям, разбив их вдребезги.

          Завершая наш подробный и тщательный анализ этой финальной фразы, мы должны непременно отметить, что она, при всей своей краткости и кажущейся простоте, отнюдь не ставит в повествовании окончательную точку, а, напротив, открывает перед нами целый ряд новых, ещё более сложных и мучительных вопросов. Что же теперь будет с этой семьёй, с этими людьми? Как им жить дальше, после всего того, что случилось и что они узнали друг о друге? Возможно ли вообще в такой ситуации примирение и прощение, или же разрыв неизбежен и необратим? Стива остаётся теперь, после этого сокрушительного удара, один на один с этой новой, неведомой и пугающей его реальностью, которая не оставляет ему никаких привычных путей к отступлению. У него, как мы видим, нет готовых ответов на эти сложные вопросы, есть только страх, полная растерянность и отчаяние от осознания собственного бессилия что-либо изменить. Читатель, вслед за героем, тоже пока ещё не знает и не может знать, чем именно закончится вся эта запутанная и драматическая история, которая только начинает разворачиваться на наших глазах. Но он, благодаря гению Толстого, уже твёрдо и бесповоротно понял для себя самое главное: самообман, бегство от реальности и нежелание считаться с чувствами близких людей никогда и никого не доводили до добра. Рано или поздно, но неизбежно наступает момент, когда жестокая и неумолимая жизнь заставит самого закоренелого фантазёра открыть глаза и увидеть всё, как оно есть на самом деле. И вот тогда-то и окажется, что всё, во что ты так долго и упорно верил и что считал незыблемым, — на самом деле сплошная ложь и самообман, не имеющие ничего общего с реальностью.


          Часть 12. Итоговое восприятие: от наивного сочувствия к глубокому пониманию


          Теперь, когда мы самым тщательным и подробным образом прошли через детальный, построчный анализ каждой фразы этого замечательного внутреннего монолога, мы неизбежно смотрим на него совершенно иными, более зрелыми и глубокими глазами, чем в начале нашего исследования. То, что при самом первом, беглом и поверхностном знакомстве казалось нам простым, житейским самооправданием незадачливого мужа, попавшего в неприятную историю, оказалось на поверку сложнейшим психологическим документом, требующим самого внимательного изучения. Мы, шаг за шагом, смогли увидеть и понять, как именно, по каким законам и механизмам, работает человеческое сознание, попавшее в сложную кризисную ситуацию и пытающееся любой ценой сохранить душевное равновесие. Мы отчётливо осознали и уяснили для себя работу тех сложных и многообразных механизмов самообмана, которые включаются в человеке автоматически, помимо его воли, и которые обладают страшной разрушительной силой, способной уничтожить личность и семью. Перед нами в этом монологе предстал не просто ленивый, избалованный и легкомысленный барин, каким Стива может показаться при первом знакомстве, а глубокая, сложная и во многом трагическая фигура, заслуживающая не только осуждения, но и, в какой-то мере, понимания и сострадания. Толстой, как великий художник, никогда не даёт нам простых и однозначных ответов, он лишь приглашает нас к совместному, вдумчивому размышлению над вечными вопросами человеческого бытия. И это совместное размышление, эта напряжённая работа мысли самым существенным образом меняет и углубляет наше первоначальное, наивное впечатление от прочитанного, делая его неизмеримо более богатым и многомерным.

          Мы начинаем теперь гораздо яснее и отчётливее видеть и понимать, что Стива Облонский, при всей своей кажущейся независимости и оригинальности, на самом деле является жертвой, заложником того воспитания, той среды и тех обстоятельств, в которых он родился, вырос и сформировался как личность. Он, по большому счёту, не выбирал сознательно быть таким, каким он стал, его таким шаг за шагом сделало то великосветское общество, которое его окружало и которое он так любил. Светская, во многом лицемерная мораль, модные либеральные идеи, сводящие всё к личной выгоде и удовольствию, культ праздности и развлечений — все эти мощные факторы постепенно, но неуклонно формировали его характер, его привычки и его отношение к жизни. Он, при всём том, искренне и глубоко убеждён, что живёт единственно правильной, достойной жизнью, что он — хороший, добрый, порядочный человек, каких мало, и что все его поступки вполне оправданы и естественны. Его глубочайшая трагедия, его главная беда заключается именно в том, что он органически не способен, не в силах выйти за узкие пределы этой навязанной ему извне системы ценностей и взглянуть на себя и на свою жизнь со стороны. Он навеки останется пленником, узником своего времени, своего круга, своих сословных предрассудков, из которой нет и не может быть для него выхода. Толстой с огромной художественной силой показывает нам эту трагическую несвободу человека, это страшное рабство у собственных, казалось бы, таких естественных и приятных привычек и предрассудков. И от этого понимания образ героя становится для нас неизмеримо более объёмным, сложным и, в конечном счёте, более человечным, чем при самом первом, беглом знакомстве.

          С другой стороны, на противоположном полюсе нашего восприятия, мы после проделанного анализа начинаем гораздо острее, гораздо глубже и пронзительнее чувствовать и понимать ту невыносимую боль, те страдания, которые испытывает Долли, и которые стоят за этим внешне спокойным и даже несколько самодовольным монологом её мужа. Каждое произнесённое им про себя слово, каждая его мысль о ней, о её внешности, о её роли в семье — это, по сути дела, нож, который вонзается прямо в её сердце, даже если она сама этих мыслей и слов никогда не услышит. Мы теперь, после анализа, с особой ясностью понимаем, почему она не может простить его, почему она заперлась в своей комнате и не желает его видеть, почему она готова уехать от него, несмотря на все связанные с этим трудности. Её справедливый гнев, её глубокое, безысходное отчаяние имеют теперь для нас, читателей, совершенно конкретное, осязаемое обоснование, которого не было при поверхностном чтении. Мы теперь на её стороне, мы поддерживаем её морально не потому, что автор прямым текстом приказал нам это делать, как это часто бывает в литературе. А потому, что мы сами, путём собственных интеллектуальных и душевных усилий, путём кропотливого анализа текста, пришли к этому неизбежному и единственно правильному выводу. Это, пожалуй, самый главный и самый ценный эффект великой толстовской прозы: читатель из пассивного потребителя готовых истин превращается в активного соавтора, в сотворца смыслов, который сам, своим трудом, открывает для себя подлинную правду о человеке и о мире.

          Этот поразительный по своей глубине и психологической достоверности монолог Стивы неизбежно заставляет нас, читателей, задуматься и о самих себе, о собственной жизни и о собственном поведении в отношениях с близкими людьми. А нет ли в каждом из нас, если мы будем честны перед собой, хотя бы маленькой частицы этого самого «Стивы»? Не случается ли и с нами так, что мы, сами того не замечая, начинаем оправдывать свои слабости, свои ошибки, свою лень или равнодушие, прикрываясь высокими и красивыми словами о занятости, об усталости или о непонимании? Не смотрим ли и мы, подобно ему, сквозь пальцы на боль и страдания самых близких нам людей, оправдывая это тем, что они, дескать, сами виноваты или могли бы быть снисходительнее? Толстой, как великий писатель и мыслитель, ставит перед нами в этом эпизоде зеркало, в которое, если быть честным, страшно и неприятно смотреть, потому что оно отражает не только наши лучшие, но и наши тёмные стороны. Но именно этот страх, это неприятие собственного несовершенства и является, по мысли писателя, самым верным и надёжным признаком нравственного пробуждения, начала трудного пути к самосовершенствованию. Если мы испугались, увидев себя в этом зеркале, значит, мы ещё живы духовно, значит, мы ещё способны меняться, расти и становиться лучше, преодолевая свои недостатки. В этом, по глубокому убеждению Толстого, и заключается та великая, ни с чем не сравнимая очистительная и воспитательная сила подлинной литературы, которая не развлекает, а заставляет думать и страдать.

          Этот небольшой, но необычайно ёмкий по содержанию эпизод имеет для понимания всего романа «Анна Каренина» поистине огромное, можно сказать, ключевое значение, являясь своего рода увертюрой ко всему последующему действию. Он самым непосредственным образом вводит в повествование и задаёт его главную, центральную тему — тему семьи как величайшей человеческой ценности и одновременно как главного источника трагедий и страданий. Он со всей наглядностью и убедительностью показывает, что подлинное семейное счастье не даётся человеку даром, просто так, по праву рождения или по воле случая, а является результатом ежедневного, тяжёлого, самоотверженного труда обоих супругов. Он со всей определённостью предупреждает читателя об огромной, смертельной опасности самообмана, легкомыслия и нежелания считаться с чувствами самых близких людей, которые рано или поздно приводят к непоправимой катастрофе. Все последующие драматические события романа, все судьбы его героев будут так или иначе связаны с этим трагическим началом, с этим первым семейным кризисом, который мы наблюдаем в доме Облонских. Анна, главная героиня, тоже попытается построить своё запоздалое счастье на зыбком песке запретной страсти, и её, как и её брата, ждёт за это суровое и неизбежное наказание. Лёвин, напротив, пойдёт совершенно другим, противоположным путём — путём тяжёлого труда, нравственных исканий и упорного стремления к правде, и именно этот трудный путь приведёт его в конце концов к обретению подлинного смысла жизни и семейного счастья. Стива же, как мы уже догадываемся, так и останется на распутье, вечно колеблющимся, вечно ищущим лёгких путей и вечно не находящим в жизни никакой твёрдой опоры.

          С точки зрения композиционной, то есть с точки зрения построения романа как единого художественного целого, этот внутренний монолог Стивы выполняет важнейшую функцию развёрнутой экспозиции, введения читателя в курс дела. Он самым подробным и обстоятельным образом знакомит нас с главными героями, с их характерами, с их проблемами и с той сложной ситуацией, в которой они оказались в самом начале повествования. Он задаёт определённый, очень серьёзный и глубокий психологический тон всему последующему повествованию, который будет выдержан автором от первой до последней страницы. После знакомства с этим монологом мы уже никак не можем относиться к роману как к лёгкому, занимательному чтению на досуге, как к очередному светскому роману с интригой. Мы начинаем отдавать себе ясный отчёт в том, что нас ждёт впереди не просто развлекательное повествование, а самое серьёзное, глубокое и всестороннее исследование тайн человеческой души, предпринятое одним из величайших писателей мира. И это сложнейшее исследование начинается с самого простого, самого обыденного и, казалось бы, такого знакомого — с обычной семейной ссоры, с банальной супружеской измены, которые случаются, увы, сплошь и рядом в каждом городе и в каждой стране. Толстой с удивительным мастерством показывает нам, что в этом простом, обыденном, каждодневном скрыты величайшие тайны бытия, глубокие философские и нравственные проблемы, над которыми человечество бьётся уже не одно тысячелетие.

          Наконец, этот замечательный монолог является блестящим, непревзойдённым образцом того неповторимого толстовского стиля, той уникальной художественной манеры, которая отличает его от всех других писателей мира. Кажущаяся простота и даже некоторая обыденность языка сочетаются здесь с поразительной глубиной и тонкостью психологического анализа, проникающего в самые потаённые уголки человеческой души. Каждое отдельное слово в этом отрывке самым тщательным образом выверено автором и несёт на себе огромную смысловую нагрузку, работая на создание целостного и многомерного образа. Синтаксис, построение фраз, их длина и ритмический рисунок самым непосредственным образом отражают сложное и противоречивое движение мысли героя, её мучительные колебания и сомнения. Толстой, в отличие от многих других писателей, никогда ничего не объясняет читателю прямо, не морализирует и не поучает, он лишь показывает, изображает жизнь во всей её полноте и противоречивости. Он никогда не навязывает нам своих оценок и выводов, а предоставляет нам полную свободу самим делать умозаключения из того, что мы прочитали и проанализировали. Это высочайшее, ни с чем не сравнимое писательское мастерство, доступное лишь самым великим художникам слова, которые доверяют своим читателям и уважают их способность мыслить самостоятельно. Мы, читатели, имеем сегодня огромное счастье и уникальную возможность учиться этому высокому мастерству внимательного, вдумчивого чтения на бессмертных страницах этого великого романа.

          Завершая нашу сегодняшнюю лекцию, посвящённую пристальному анализу внутреннего монолога Стивы Облонского, мы с необходимостью возвращаемся к тому ёмкому и многозначительному эпиграфу, который предпослан всему роману: «Мне отмщение, и Аз воздам». В сложной и запутанной судьбе Стивы, в тех семейных неурядицах, которые мы сегодня наблюдали, мы уже можем разглядеть, как неуклонно и неотвратимо начинает действовать этот высший, нелицеприятный закон нравственного воздаяния. Он, Стива, уже получил в этой жизни своё первое, пока ещё не очень суровое наказание — в виде разрушенной семьи, в виде горьких слёз и справедливого гнева жены, в виде утраченного душевного покоя и привычного комфорта. Но это, как мы понимаем, только самое начало, только первый, предупредительный звонок, за которым последуют, возможно, и другие, более суровые испытания. Возмездие за грехи, по мысли Толстого, будет неуклонно продолжаться и нарастать на протяжении всего романа, вовлекая в свою орбиту всё новых и новых героев. И самое страшное, самое мучительное наказание, которое может постигнуть человека в этой жизни, — это отнюдь не внешние беды и несчастья, потеря состояния или положения в обществе. Самое страшное наказание — это внутренняя пустота, душевное опустошение, неспособность любить и быть любимым, которая неизбежно настигает тех, кто, подобно Стиве, прожил жизнь, не задумываясь о её подлинном смысле. Стива, как мы теперь хорошо понимаем, никогда не будет по-настоящему счастлив, потому что он разучился, а может быть, и никогда не умел по-настоящему любить никого, кроме самого себя. И это, пожалуй, самое страшное и самое окончательное, что мог сказать о своём герое великий писатель и мыслитель Лев Николаевич Толстой.


          Заключение


          Мы проделали сегодня поистине огромную, сложную и кропотливую работу, проанализировав самым тщательным образом всего лишь несколько строк из великого романа, но эти несколько строк открыли перед нами целый мир — огромный и сложный мир человеческих отношений, глубоких душевных переживаний, трагических заблуждений и нелегких прозрений. Мы воочию увидели, как Толстой, словно самый опытный и искусный хирург, вооружённый не скальпелем, а пером, вскрывает перед нами душу своего героя, не боясь показать её самую неприглядную, самую тёмную изнанку. Мы, шаг за шагом, овладели важнейшим навыком, необходимым каждому вдумчивому читателю, — навыком читать не только явный, лежащий на поверхности текст, но и глубинный, часто скрытый от глаз подтекст, угадывать то, что автор не договаривает, но что составляет самую суть его художественного замысла. Этот бесценный навык, эта привычка к пристальному, внимательному чтению непременно пригодится нам при анализе и других, не менее сложных и значимых эпизодов этого гениального произведения. Ведь каждая, даже самая, казалось бы, незначительная сцена у Толстого, каждое отдельное слово и даже знак препинания требуют от нас именно такого же пристального, вдумчивого и уважительного отношения. Только таким путём, только ценой напряжённого интеллектуального и душевного труда мы можем надеяться по-настоящему понять и прочувствовать всю глубину и величие этого творения, по праву считающегося вершиной мировой реалистической прозы. Мы стоим сейчас только в самом начале этого долгого и увлекательного путешествия по бескрайнему океану толстовского текста, и впереди нас ждёт ещё много удивительных открытий.

          Внутренний монолог Стивы Облонского, который мы сегодня так подробно и тщательно исследовали, послужил для нас своеобразным универсальным ключом, открывающим доступ ко многим важнейшим темам, проблемам и мотивам этого многопланового романа. Тема семьи как главной ценности человеческого бытия, тема любви в её самых разных проявлениях — от возвышенной до низменной, тема супружеской верности и измены, тема ответственности за свои поступки — все эти сложнейшие нравственные и философские проблемы завязаны здесь в один тугой, нерасторжимый узел. Мы воочию убедились, как тесно и неразрывно личное счастье каждого отдельного человека зависит от того нравственного выбора, который он совершает ежедневно и ежечасно, часто даже не отдавая себе в этом отчёта. Как легко, оказывается, одним необдуманным поступком, одной минутной слабостью разрушить то, что строилось годами, что составляло смысл и содержание жизни другого человека. И как неимоверно трудно, почти невозможно бывает потом, когда катастрофа уже свершилась, восстанавливать разрушенное, возвращать утраченное доверие и любовь. Толстой, как мы убедились, не даёт нам в своём романе никаких готовых рецептов, никаких простых и лёгких ответов на сложнейшие вопросы бытия, он лишь с беспристрастной объективностью показывает нам реальные последствия тех или иных человеческих поступков. Но этого, как оказывается, вполне достаточно для того, чтобы заставить думающего читателя серьёзно задуматься о собственной жизни, о собственном поведении и о том, к каким последствиям они могут привести.

          Поразительно, но факт остаётся фактом: спустя почти полтора столетия после того, как великий роман был впервые опубликован, все те сложнейшие проблемы, которые в нём подняты и исследованы, нисколько не утратили своей остроты и актуальности для современного читателя. Люди в наше время точно так же, как и во времена Толстого, влюбляются, женятся, изменяют, страдают, прощают и не прощают, разводятся и пытаются начать жизнь заново. Семьи точно так же, как и тогда, рушатся под тяжестью эгоизма, непонимания, взаимных обид и претензий, которые накапливаются годами и в конце концов прорываются наружу. Женщины, увы, до сих пор очень часто оказываются в том же унизительном и бесправном положении, что и Долли Облонская, — положении женщины, отдавшей всю себя без остатка семье и не получившей за это ни благодарности, ни уважения, ни элементарного человеческого участия. Мужчины, с той же завидной регулярностью, что и Стива, продолжают искать для себя лёгкие и удобные оправдания собственным слабостям, изменам и предательству, не желая брать на себя ответственность за свои поступки. Толстой, как никто другой, сумел написать книгу на все времена, потому что писал он не о злободневных, сиюминутных проблемах своего времени, а о вечных, непреходящих вопросах человеческого существования. О том, что составляет самую суть, самую сердцевину человеческой жизни во все эпохи, во всех странах и при любом общественном строе. И до тех пор, пока люди будут оставаться людьми, со всеми их достоинствами и недостатками, «Анна Каренина» будет сохранять свою удивительную современность и актуальность.

          На следующей нашей встрече, на очередной лекции, мы с вами непременно продолжим наше увлекательное путешествие по страницам этого великого романа, применяя к нему тот же метод пристального, внимательного, вдумчивого чтения, которым мы сегодня овладевали. Мы обратимся к другим, не менее важным и интересным героям и к другим, столь же значимым сценам этого поистине неисчерпаемого произведения, которое с каждым новым прочтением открывается читателю всё новыми и новыми гранями. Но тот бесценный опыт, который мы приобрели сегодня, анализируя внутренний мир Стивы Облонского, навсегда останется с нами и будет служить нам надёжным компасом в дальнейших странствиях по толстовскому тексту. Мы научились за внешними, лежащими на поверхности словами различать глубинные, часто скрытые от глаз чувства, за поступками героев видеть их истинные, часто неосознаваемые ими самими мотивы. Мы стали неизмеримо более внимательными, чуткими и проницательными читателями, способными не просто следить за развитием сюжета, но и проникать в самую суть авторского замысла. А это, в конечном счёте, означает, что мы стали хоть немного, хоть на самую малость, но лучше понимать и самих себя, и тех людей, которые нас окружают в повседневной жизни. В этом, если задуматься, и заключается самая главная, самая высокая цель и ценность изучения великой литературы — не в накоплении знаний о книгах и авторах, а в познании самого себя и окружающего мира через призму художественного слова. До новых, самых скорых и радостных встреч на страницах бессмертного романа Льва Николаевича Толстого «Анна Каренина».