Материнское сердце

Пятый год она была парализована. В начале лежала, не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Не могла говорить, пыталась но вырвались какие-то неясные звуки, мычание. Дети, Людочка и Олег, ухаживали за ней, не щадя себя. Старые простыни порезали на подгузники и пелёнки. Часто меняли, следили, чтобы она лежала сухая. Стеснялась Олега поначалу, потом смирилась. Они поворачивали её на бок, протирали спину водкой, затем растирали сухими ладонями до красноты. Менялись дежурствами. Кормили с ложечки, позже купили поильник. Со временем она стала произносить короткие, обрывистые слова, уже могла попросить о чём-то. Не давилась, когда пила. Пальцы рук чуть шевелились, ноги едва сгибались в коленях. И главное достижение — могла, собрав волю в кулак, немного повернуть туловище набок, чтобы дать спине отдохнуть. Она лежала в большой комнате на диване напротив двери. Перед ней — большой чёрно-белый телевизор с выпуклым экраном.
— Мам, вот тебе провод от телевизора. Надоест смотреть — дёрни, вилка выскочит, и он выключится, — объяснил Олежек, вкладывая шнур в её слабые, непослушные пальцы.

С утра её мучило странное чувство. Тревога появилась без причины — тягучая, липкая, навязчивая. Одна и та же мысль настойчиво крутилась в голове, не давала покоя: «Олегу нужно уехать. Сейчас же. Гони его».

— Мам, на обед я опять сварил макароны, — вздохнул Олег, входя с кастрюлей. — Они уже из ушей лезут. В магазине картошки нет. Так хочется картошечки…

Он замолчал, вышел на кухню и стал разглядывать полку над раковиной.

— И куда делись ключи от подвала? Две недели ищу! А в подвале три мешка картошки… сердце ноет, как вспомню.

И вдруг коротко, облегчённо засмеялся. Прямо перед его лицом, на гвоздике, висели те самые ключи, тёмные от времени.

— Ну надо же, смотри-ка! Нашлись! — обернулся он к Егору, мужу Люды, который зашёл на минуту. — Завтра поеду и привезу картошку и себе и вам.
«Нет. Не завтра. Сейчас» — тревога резко сжалась под её сердцем в тугой, болезненный ком.

— Олег… — хрипло выдавила она. — Езжай. Сейчас езжай.

— Мам, ты что? Уже вечер, темно. Ты меня никогда в такое время не отпускала.

— Е-з-жай, — вырвалось у неё с такой силой, что она сама удивилась своему голосу.

Олег растерянно посмотрел на Егора. Тот пожал плечами — мол, капризничает. Но голос матери был настолько требовательным, что спорить не посмели.

Добирались до дачи долго, с пересадками. Нагрузились картошкой под тяжёлым низким небом и возвращались молча, усталые, уже в кромешной зимней темноте.

Когда подошли к дому, первое, что увидели, — пожарную машину и беззвучно мигающую «скорую», медленно отъезжающую от подъезда. Окна их квартиры на первом этаже были выбиты. Из чёрных проломов шёл едкий, сладковатый дым.

Внутри стояла вода. Пахло гарью и мокрой золой. Стулья отброшены к стенам, на полу — осколки стекла, среди них разбитое зеркало.

— Вам повезло, что Вас не было, — устало сказал пожарный. — Взорвался телевизор. Пожар вспыхнул мгновенно. Ваша мать… её сильно обожгло. Очень сильно.

Она прожила ещё трое суток в реанимации — в мире, состоявшем только из боли. Людочка, не отходившая от палаты, будто постарела на десять лет: лицо стало серым, как пепел. Слёзы закончились. Егор поддерживал Олега под руку, когда тот не мог идти.

Олег стоял у выбитых окон и вспоминал, как мама гнала его из дома — отчаянно, будто знала. Материнское сердце, измученное и уставшее, в свой последний миг отвело беду от сына. Ей было всего 55 лет.

2025 год