На борту Бегущей. 2. Книги

В моих словах о том, что я люблю книги, нет ни малейшей доли лукавства, и своё отношение к книгам я не могу определить иначе, как только таким словом. Ведь «любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине».
С книгой я забываю всё, что меня тяготит и стесняет, я не чувствую ни возраста, ни времени, поскольку благодаря книге преобразуется сама его суть, и время начинает течь не по физическим, а по литературно-художественным законам.
На вопрос: «Как можно любить неодушевлённый предмет?» – я отвечаю очень просто: «Дело не в предмете, а в природе самого чувства». К тому же книга лишь формально может считаться вещью, и академики Опарин и Волькенштейн, формулируя характерные признаки живого, наверное, попросту не захотели связываться с проблемами метафизики, иначе бы им пришлось выделять книгу в отдельную уникальную группу. Ибо нельзя не заметить, что книге присущи все основные качества объекта, наделённого разумом, если, конечно, принимать в расчёт не саму форму, а её содержание.
Словосочетание – форма и содержание, удивляло меня ещё со школьной скамьи. Форма и содержание везде шли рука об руку, тогда как они не только качественно различны, но и относятся к разным мирам: форма принадлежит миру телесных сущностей, миру значений, имеющих своё числовое и временное измерение, содержание же является категорией духовной, со множеством уровней постижения, не всегда позволяющих себя раскрыть.
К тому же форма изменчива, содержание же, напротив – обладает неизменной устойчивостью и завидным постоянством.
Человеку в шестьдесят сложно узнать себя на юношеских фотографиях, однако, если разобраться, в нём мало что поменялось: тот же темперамент и тот же характер, то же отношение к людям и остальному миру. Жизненный опыт способен придать всем человеческим особенностям разве что законченную форму и повлиять на модель поведения, но не может качественно перестроить основные принципы организации личности, её склонности и интересы.
«Так-и-так, так-и-так», – соглашались со мной часы из мейсенского фарфора, увенчанные изящной фигуркою русалки. Часы стояли на массивной тумбе между книжных полок и, несмотря на свою рокальную форму, сплошь состоящую из золотых раковин и крупных жемчужин, очень подходили удивительному книжному хранилищу.
Я привык относиться к книге, как к сущности одушевлённой. В ней мне не только удаётся разглядеть автора, но и вступить с ним в полноценный диалог, примериваясь ко всем его индивидуальным склонностям. По сути, книга – это форма вневременного человеческого существования. Посредством книги автор устанавливает эмоциональный контакт с людьми, родственными себе по духу, преодолевая любые обстоятельства условного времени и пространственной несвободы.
Наверное, здесь можно отдать дань моей фантазии, позволяющей разглядеть за печатным словом живого человека, с вполне приглядной внешностью и неповторимой манерою держаться. Однако я совершенно уверен, что подобным талантом воображения обладают многие из тех, кто в качестве достойного собеседника выбирает книгу. И как тут не согласиться с мнением французского философа о том, что «чтение хороших книг – это разговор с самыми лучшими людьми прошедших времён, и притом такой разговор, когда они сообщают нам только свои лучшие мысли».
Но в отличие от Декарта, мне интересны любые книги. С одними я могу вести долгий, увлекательный диалог, с другими – ожесточённый спор, при этом признавая за собеседником право на его собственную уникальную точку зрения. А третьим я просто улыбнусь, приподняв в приветствии свой головной убор.
Книги – это мои друзья, единомышленники, хорошие знакомые или оппоненты. И какими бы они ни были, книги – званые моего мира, в котором для каждого непременно найдётся отдельное место, как для избранного, так и для случайно заглянувшего гостя.
По-видимому, в своём отношении к книгам капитан мало чем от меня отличался. Некоторые редкие экземпляры, находящиеся в моей личной библиотеке, были и в его собрании. Здесь, на книжных полках, я обнаружил смирдинский раритет Михайловского-Данилевского, за которым я очень долго охотился и приобрёл его лишь на прошлой неделе; также в плотном ряду марксовских изданий классики был замечен серенький переплёт книги «Об искусстве и художниках» «отшельника и любителя изящного» Вильгельма Ваккенродера; а на правом фланге, у самой стенки шкафа, вытянулись во фрунт томики Бантыш-Каменского, повествующие о славных героях нашего Отечества.
Наверное, в этой части библиотеки капитана насчитывалось около полутысячи книг, причём большей частью книг антикварных, способных вызвать душевный трепет у любого библиофила. Наудачу я вытянул том с нижней полки с затёртым чёрным корешком, затесавшийся между потрёпанных изданий в мягких коленкоровых обложках. У книги был «слепой» переплёт и хрупкие страницы, потерявшие от времени свою гладкость и белизну. Это было «Путешествие по северным берегам Сибири и по Ледовитому морю» флотского лейтенанта барона фон Врангеля, одна из самых известных книг XIX века, отпечатанная в типографии Бородина в 1841 году.
Титул книги был сильно надорван, а на странице с цензорским дозволением красовалось сразу несколько владельческих знаков на фоне заметных водяных подтёков. Но меня заинтересовало совсем другое, а именно – чернильные правки в печатном тексте и на полях, свидетельствующие о том, что они сделаны были, скорее всего, самим автором. Правки исключали отдельные неточности в описаниях, исправляли некоторые даты и вносили дополнения к важным деталям предпринятой экспедиции. Мне тотчас живо представилось, как сидя письменным столом, таким же, какой стоял у окна любезно предоставленной мне каюты, Фердинанд Врангель склонился над книгой и, внимательно перечитывая каждый абзац, делает там пометки стальным почтовым пером.
Надо сказать, что здешний письменный стол вполне бы мог подойти отважному мореплавателю и учёному. Стол был выполнен в модном для первой половины XIX века «императорском стиле» с резными ножками в форме резвящихся дельфинов и обтянут, вопреки традиции, тонким сукном цвета морской волны. Барон Врангель, сидя за таким столом, одетый в форму капитана I ранга и увлечённо погружённый в работу, очень хорошо бы смотрелся на фоне прекрасно обставленной каюты, щедро освещённой солнечным светом, свободно проходящим через верхнюю половину окна. Я так ясно увидел его фигуру, что мне даже захотелось посмотреть, что он там пишет. Осторожно подкравшись к Фердинанду Петровичу, я мельком глянул через его плечо. Врангель несколько раз перечитывал разделённый страницей абзац своей книги, потом повертел в руках стальное перо, задумался и вверху страницы убористым почерком надписал несколько слов. Теперь фраза: «Оказывающееся тогда воспаление глаз – отчасти следствие отражения света на необозримых снежных равнинах, столь сильного, что надобно завешивать глаза, дабы не ослепнуть», – читалась иначе. Им были вычеркнуты слова «столь сильного», и вместо них на полях появилось короткое разъяснение: «бывающего с появлением солнца над горизонтом».
Однако предпринятая мной вылазка не осталась незамеченной будущим адмиралом. Он резко обернулся ко мне и строго произнёс:
– Ваша любознательность, сударь, бесспорно, заслуживает всяческого одобрения. Правда, я бы рекомендовал использовать это похвальное свойство вашей натуры применительно к иным обстоятельствам.
– Прошу прощения, господин барон, ваша книга имеется в моей библиотеке, и этот факт, я надеюсь, извиняет моё нескромное поведение.
Врангель смягчился.
– Ну и что вы имеете сказать относительно нашего сочинения?
– Ваше сочинение по достоинству оценено не только мной, а целыми поколениями читателей.
Врангель безучастно махнул рукой.
– Жаль, что земель Арктической Атлантиды нам с Матюшкиным так и не удалось обнаружить. Сколько раз мы наблюдали как «синь синеет» и как «чернь чернеет», но это были всего лишь обманчивые миражи. И как некогда докладывал сержант Степан Андреев, вместо земли всякий раз оказывалось лишь «полое место моря».
– Зато остров к востоку от Четырехстолбового, с которого Андреев видел неизвестную землю, носит теперь ваше имя, да и Матюшкин также забыт не был.
– Но мы-то шли туда совсем не за этим. Правда, что-то всё-таки удалось сделать.
– Скажите, господин барон, а Фёдор Фёдорович рассказывал вам о своём лицейском товарище Пушкине?
Врангель удивлённо посмотрел на меня.
– Причём здесь Пушкин? Мичман и сам неплохо проявил себя в словесности, составив словарик чуванского и омокского языка.
Тут я подумал, что эти две жизни, действительно, мало в чём соприкасались, и всё, что наполняло жизнь Пушкина, было для Врангеля, да и для Матюшкина тоже, чем-то очень далёким, ещё более далёким, чем их ненайденная Арктида. «Плыть хочется» – вспомнил я лицейское прозвище Матюшкина, и к этому мало что можно было добавить.
– Скажите пожалуйста, господин барон, раз уж мы заговорили о словесности, а какой предлог предпочтительнее использовать к глаголу «плыть»: предлог дательного падежа «к» или предлог родительного «от»?
Врангель задумался, но ответил твёрдо и однозначно:
– Разумеется – «от».
Я посмотрел в его серые пронзительные глаза за толстыми линзами очков в лёгкой золотой оправе, и увидел там всё то, от чего «уплыл» бесстрашный лейтенант флота барон Фердинанд Фридрих Георг Людвиг фон Врангель. Не благодаря ли всем этим «от» я, подобно барону, отправившегося «посуху к Студёному морю», послушно взошёл на борт «Бегущей» и отправился плыть незнамо куда, уж точно ни к каким намеченным целям. И барон Врангель тоже «плыл» неизвестно куда, на поиски неведомого арктического материка, который, то появлялся, то исчезал, как всё то, что нас так завораживающе влечёт, заставляя оставлять уют надоедливого и обыденного «всегда». К чему так тянется наша душа – не всегда ясно, зато любой не затруднится ответить – от чего «от»…