Глава 2. Действие 1

Глава II
Эпиграф: Сеять ветер – пожинать бурю

1


Яков очнулся с первыми лучами солнца, потянулся. Голова гудела, левое ухо опухло и болело, ломило кости. Но если оставить лирику подъем дался ему легко.

Взгляд завис на сундуке, расписанным синими цветами, а после перешел к небольшому столику с крынкой. В ней, как оказалось, еще было немного меда.

– Разбавленный…

Яков привел себя в порядок так быстро, как только мог. Накинул свой синий кафтан с серебряными пуговицами, поправил перья на шапке с андатровым мехом, навязал обмотки, что постоянно сползают, натянул кожаные ботинки.
Вслед за ними пошли шпоры, пояс с накладками, который удерживал кошель, сумку, кинжал с рукоятью из красного дерева и нож, вырезанный из кости.

Удерживая одной рукой шапку, вышел на главную лагерную площадь. В шатре было тепло, пахло костром и медом. На улице Яков озяб. Трава покрытая инеем, холодный воздух и горячее дыхание. Он почти сразу двинулся к шатру, большому, белому, украшенному красными собаками.
Обогнул черный шатер Иггеля, в котором раздавался легкий храп, вышел к палатам, в которых суетились главари дружины Миркича и их приближенные, и наконец достиг большого шатра.

– Дурка, доброе утро! Брат уже поднялся?
– Яков Степанович! – Запищал мальчишка семи лет от роду, с красными носом от холода, и рыжими кудрявыми волосами. – Да, Довмонт Степанович уже гулялся, еще на петухах. А вот княжича не видел. Нет.
– А Довмонт вернулся?
– Да, чутка раньше вашего. Он, кажись, коньков проверять гулял. Тока я подробностей не знаю, мне велено вкопаться тута и поливать вина, если господы просют! 
– Больно, Дурка, ты ловок. Для своих-то лет.
– Учусь, Яков Степанович! Ремеслу учусь! Вама шатровые занавески подвинуть? А медяк дадите?
– А зачем тебе в походе медяк?
– Я на саа-дак с коньком коплю! Как накоплю, служить буду не слугой, а дружинным братом!
– Нет, Дурка, медяка я тебе не дам. Ты копи, однажды точно будешь служивым братом с саа-даком. Ладно, хватит зубы заговаривать, не поможет.

Дурка вслед еще что-то бормотал, но невнятное, вслушиваться Яков не стал. В шатре старших было тепло. В середине стоял огромный стол, прямо у такого же огромного костра выложенного камнями. На вертеле крутились вчерашние свиные ноги, обгоревшие с двух сторон, с вытекшим расплавленным жиром.
На столе, однако, был порядок. Пара крынок, кубок Миркича, чарка Довмонта из серебра – попробуй не узнай такую – и корзинка со спелыми яблоками. Но на стульях не было ни одного, ни второго.

– Княжич Миркич? Довмонт? Вы тут?
– Тута, Яков, Тута! Обожди, порты надену. Выйду к тебе. – Долго ждать не пришлось. Миркич и правда стоял только в своих черных портах, да сапогах. Его тело, покрытое волосами, мигом укуталось в гусиную кожу, а сам он расправлял пальцами усы. – Че надо?
– Я вообще к Дове, но… а он где?
– Слушай, отличный вопрос. Для начала, медяк Дурке дай. Дурка ночь не спал. Во-вторых, Дова и правда ходил коней посмотреть. Слуга утром докладывал, что те буянили всю ночь, особенно его. В шатер не помню чтоб вернулся. Я бриться думал, щетина пошла. Потому, если хош, тут его подожди. А нет – так иди в сторону коней. Заодно и Зойку проверишь.
– Конокрады, что-ли?
– Может, а может чудище сродни тому, которое вы в лесу рубили. А может еще чего? Может сам королевский сын пожаловал? Его говорят Ярославом кличут! Яростная слава, вот так имя. Полная лажа, если с моим сравнить – мир кичащим.
– Холодно там. Я сяду, подожду.
– Ну садись, садись. Я дальше пойду, не люблю щетину, колется.

Яков сел, когда Миркич с его волосатой спиной скрылся за ширмой. Взял чарку брата, налил туда вина из крынки, вытер о кафтан яблоко. Сидел и размышлял: как оно так выходит, что Дурка видел возвращение Довы, а самого Довы – нет, и Миркич его не видел. И размышлял бы дальше, если бы стул резко не ушел из под ног. С испугу Яков даже пролил вино, неприятно ударившись спиной.

– Ты, выходит, гадина, мои яблоки ешь и мое вино пьешь, из моей же чарки? Я тебя засужу по законам похода! Четвертую конями, а перед тем, сто ударов плетью! – Довмонт, с его голубыми глазами, рыжими волосами и в своем синем кафтане, резко вырос над упавшим Яковом.
Пускай говорил он строго, выглядел совершенно безобидно, игриво.

Яков выплюнул яблоко, и не имея мочи подняться, решил открыть спор.

– Тебя, случайно, вчера головой о стол не били? А к коню с задницы не подходил сегодня?
– Дерзить решил, вор? А? Миркич, слыхал. У нас тут мало воровства, так еще и дерзость чинному лицу, сыну боярскому! Мож казним на месте?

Сначала раздался голос – Конечно казним! За такое казним, на месте казним! – А потом и сам Миркич вышел из ширмы, уже одетый в свой красный кафтан, держащий в руке длинный меч. Впрочем, при попытке разглядеть его, у Якова в глазах темнело, слишком неудобно было.

– Я вот, уже с мечом! Чтобы казнить!
– А ну молчи, воришка-гадина, я тебя сейчас казнить буду по приказу княжеского сына! И нет у тебя права оправдаться, нет права милости просить, теперь же будешь перед Богом нести ответ!

– Вы что устроили? Может хватит уже…

– Ты посмотри какой он! А! Ему одно, он второе. А ну дай сюда свой меч, княжич.
– Держи, и именем моего отца Бориса, велю казнить этого дурня! Он мало того что в лагерь пролез, так и в шатре сидел, на месте моего верного брата крестного, ел мои и его яблоки, пил мое и его вино! За такое миловать не могу, даже несмотря на любовь к юродивым!

Яков закатил глаза и не слушал дальше. Понимал, что эти двое – настоящие дурни, которые уж если начали шутить, не остановятся теперь ни перед чем. Было еще пару шуток, но они прошли мимо здорового уха, а больное едва ли различало речь.

В конце концов, поняв, что Яков надулся и мочлит, Довмнот вернул меч княжичу, поднял брата на ноги и отряхнул, приговаривая, что тот неряха и они-то его чуть было с воришкой не перепутали.

– Чего явился-то, если кончить с шутками?
– Так сами вчера звали. Про чудище рассказать.
– Звали, было. Так то вчера…

– Дова, хватит шутить. – Вмешался Миркич. – Яковка, смотри. Вопросы есть, как и кто эту гадость прибил, ну и формально, был ли Иггель столь мужествен, чтобы мы его из отрочества в мужья приняли?
– Так, оно, ведь не вы проводите обряд? Не?
– Понимаешь, так все случилось, что обряд сегодня лежит на моих плечах. С отцом я потом договорюсь. Слыхал о рыцарях на севере? Мол, что каждый рыцарь кого угодно может посветить в себе подобного? Также у нас, выходит. Если ты сам муж обряд прошдеший, то имеешь право сделать мужем другого, обряд прошедшего.
– А спешка такая к чему?

Взяв яблоко и откусив смачный кусок, вмешался Довмонт. – Слушай, давай потом обсудим всё? Сейчас отвечай на вопросы Миркича. Нужно разобраться в мелочах.

– Так вот, Яков, сейчас спокойно расскажи как оно всё было.

– Ну, мы начали с истоков Унны, кажется Знуда? Не суть. Наделясь на восточных гнездах поймать птицу. Не смогли. Двинули дальше, по кабаньим тропам на юг, в горы. Ни одной птицы. Дичь ходит, коз видел, оленей видел. А птиц – нет. И всё. Дошли до больших гнезд к пятой ночи. Там и слуичлось… Я даже не знаю как описать. Вот это чудище. – Яков ткнул на мешок, стоящий на комоде, где хранилась отрубленная голова. – Из бурьяна вылезло. Ее Иггель ис… выманил, да. Полез туда, и на себя выманил.

Яков сглотнул, создав театральную паузу. Довмонт чавкал, но быстро притих после сурового взгляда княжича, поднявшего одну бровь до неприличия высоко. – А дальше что? – добавил он.

– Иггель вонзил в него копье… я из лука помогал… чудом убили… Если вы о том, то… Иге нанес смертельный удар, разив это в грудь… Я уже мертвому голову отрубал, да, точно уже мертвому…

Возникла еще одна пауза. Довмонт сжал зубы так сильно, что надулись скулы. Миркич скрестил руки на груди. “Они знают. Знают, что я вру. Вижу, брат точно знает. А уж если брат знает, то Миркич подавно… А как? Как я могу правду сказать? Да и Иггель точно был мужественен… А молчат? Чего молчат?”, зубы у Якова стучали. Чтобы не сдавать себя, он отпил из чарки брата остатки вина. Кружилась голова.

– Ясно. Ну, слухай, ты иди пожалуй. Мы тебя опосля, к вечерю позовем. – Миркич опустил руки на бока, сжав их в кулаки.
– А чего так? В мужья-то буд…
– Яковка, ты наверно не понял. Миркич же сказал: нам все понятно. Ты иди пока. Мы тебя, когда надо, сами позовем. Давай-давай, не тужись.

На последок, Яков только бросил большой медяк Дурке, стоявшему около входа и свистящему простенькую народную песенку.