Глава 2. Действие 2

2

Ближе к обеду, когда солнце поднялось разгоняя утреннюю синеву, лагерь окончательно ожил. Дружиники, как правило молодые дворяне, купечие сыны или дети богатых цеховиков, смеялись, варили каши и похлебки, пили разбавленные мед и брусничную водку.
Яков сидел за одним из таких костров, наблюдая как Влодемир – человек внешне напоминающий большую лохматую собаку на двух ногах, или медведя, разделался с куропаткой.

– Ты, Яковка, шо такой грустный? – В перерыве между облизыванием пальцев и вытиранием рук о свиту заговорил Влодемир. Протяжным таким, низким голосом. Якову было неприятно смотреть на его лицо в жирных, блестящих пятнах, но он переселил себя.
– Да, нет никакой причины для грусти. Просто тоскливо, а почему не знаю.
– О, мальчонка, так оно все почему? Потому что ты – дурень! Как Довмонт говорит. Нет бы пойти в кости сыграть, с ребятушками, или из лука пострелять. Да хотя бы лошаденку свою помыть, ты в уныние. И ведь знаешь?
– Что уныние – грех? Конечно знаю. Отец Патрик учил, помню, “что унывающий лик вечно печальный гниет быстрее улыбчивого и тем более быстрее рабочего”...
– Да оставь ты эти учения ученые, я тебе не о том. Твоя беда, она же дурь самая взаправдашная. Ты. – Он смачно чмокнул, собрал сопли и плюнул на землю. Какое-то время Яков ни на что другое смотреть не мог, а от вида соплей его чуть не вырвало, – Сам себе дурость придумал. Понимаешь? Тебе бы попроще лицо состряпать. Да дело себе найти. Шоб оно не умом, а вот руками было. Как у простого человека. Простые, они ведь, совсем не унывают. Знавал я одного дядьку, звали его Еж Похабник! Так ты представь: в детстве убили мамку, папку и семеро братьев. С сестрой перешел до взросления под управление дядьки. Тот его порол, а он не унывал: хлеб есть, вода есть, поле пахотное есть. “Че йеще нать?”, помню, говорил.
– Всё? Вся история? А похабным его почему прозвали?
– Не похабным, а Похабником! Он своей жены заиметь не смог, в юродивые подался. Так два села: Серцевку и Думну, точно всех бабенок тама, перетрахал. А как бабенки кончились, на овец перешел. Так и сгинул, када пытался телку сзади взять, а оно его и лягнула. Тють, и нет человека. Веселый дядька был. Ну, ты давай. У меня дела есть, надо бы лагерных побить, коней помыть. И ты не скучай, Сашко и Мишко скоро с поста выйдут, так с ними сходи, коней проверь, помой. Ты же знаешь, тута река недалеко? Как ее… Хмеика или… ну сам, короч, знаешь.

Река звалась местными Хмелькой. Когда-то давно вдоль ее берегов растили хмель. Теперь тут никто не живет, все маленькие деревни сместились на север, от гор, под управление тамошних сельских бояр, а главное под их защиту. Слишком тяжко ныне выживать около гор – постоянные набеги. Яков это прекрасно знал. Как и то, почему дружина Миркича встала лагерем здесь.
Дружина его, ведь, во многом, толпа проходимцев. Основной контингент: младшие дворянские дети, бастарды, сыны разорившихся купцов и бояр. Как и Влодемир – носящий такое имя по праву своего боярского происхождения – был главным ее символом. Почти типичным членом этого общества. Отец был крупным боярином с тысячелетней историей, вложил все деньги в производство, попал в долги, был куплен в рабство со всей семьей. Влодемир выжил, и кроме имени, ничего от бывшей жизни не имел. Все ему дал Миркич.

Прокрутив мысли, особенно о речке и прошедших днях, Яков решил последовать совету. Отправился на поиск Сашки и Мишки.
Те грелись у большого костра расположенного в самой восточной части лагеря, в той, где в маленьких палатках и под навесами ютились простые служивые, крестьяне которым некуда податься, нищенки и шлюхи, следующие за Миркичем. В народе его давно зовут “князем нищеты”. Больно он добрый. Больно.

– Глянь, Сашка! К нам боярский сын пожаловал!
– Эгей-ей, какой важничный идет! Шапку бы хоть надел, сын боярский!

– А вама-что, нищенкам, завидно? Так вы не балуйте, не завидуйте, я вам по медяку дам, на крыску, аль рыбку, хватит.

– Ой какой пане-благородие, сама-милсдарь, бывший король Ян Добрый, не иначе!
– А крыску, уж, да и рыбку речную, мы сами поймаем. Ты уж лучше рубль серебряный дай на трактирную девку и рульку в меде! Ты же пан! Говорят, аж сам бывший король Ян Добрый!

– Фига вам, а не рубль. А если так, кончайте уже. Отобедали?

– Было дело.
– Дело было. А что пришел? Поглазеть? Аль?

– Может, коней сходим помыть? У меня Зойка с неделю не плескалась. Скоро обратно ехать, а там через холмы. Ни реки, ни озера. Только лужи.

– А вот это уже интересно. Может, тогда и на охоту сходим? Миркич  право дал, бумажное, на грамоте, что зайцев, аль прочих мелких зверей вплоть до лисы, на пропитание можно добывать. А шкуру, если надо, можно снять.
– И Миркичу про это говорить не обязательно. Мы ему почем?

– Ну даете… ушлые! Ушляки-ушлячные вы, а не сыны старшего дружинника! Хотя, зная вас, что поделать. Если по пути попадутся звери, но только по размеру до лисицы! Тогда бейте. Возьмите свои луки. Стрелы я вам дам, а вот лука моего не дам – сломался.

– А запасной?
– У тебя жешь три лука было, нет? Путаю?

– Три? Ну… да, в Дениграде их и правда три. Только с собой я взял один. И тот сломал. Зараза, лук-то отличный был. Ну, хватит трещать. Так день пройдет, а мне к закату нужно воротиться. Давайте собираться, а?

– Ну, веди, раз позвал.
– Да, иди стрелы бери. Мы пока лошадей снарядим.

Яков завис, наблюдая как Мишка, младший брат с короткими смоляными волосами, вскочил на ноги. Поправил свой серенький кафтанчик, кожаный поясок с коротким мечом. Схватил щит, круглый, с черно-белым сторожевым мастифом. Вслед за ним поднялся и Сашко. На два года старше, но всегда говорящий вторым, дополняя более энергичного Мишку. Его кафтан и  не замялся, но он всё равно поправил его, словно подражая брату. Такой же короткий меч, такой же круглый щит.

Пока Яков набирал стрелы из бочки, взяв братьям по девять штук: шесть на пушного зверя, по три на всякий случай, те успели снарядить коней. На сером мерине восседал Мишка, на гнедом, почти как Зойка Якова, сидел Сашка.

Зойка стояла и крутила головой.
Все было собрано в полном порядке, Яков даже проверять не стал. Знал, что эти двое – надежные парни. Да, характером и редкими выходками они, бывает, шумят. Но на практике – сыны дружинника, причем старшего, боярского. Их быт с детства был выстроен вокруг войны. Они и читать то оба умели едва-ли, и даже цифры больше десятка слабо понимали, зато драться каждый умел отлично.

По рыжим и золотым полям впереди ехал Мишка. Высматривал зверя. Очень хотел себе на зимний плащ нашить воротник, а на пушного зверя, зимнего, денег не было. Сашка и Яков ехали поодаль, изредка шутили.