Глава 2. Действие 3

3


– Слухай, Яков, а что там было-то? Нам, будто, и знать не положено. Мы ведь не боярские дети, все понятно. Но как оно было?
– Ты про чудище? Да, хрен его знает. Честно тебе скажу. Я и сам едва-ли что успел понять. Но, вроде как, победил его Игге. Так, петух бы меня порвал.
– Вроде? Тут оно же как. Победил или нет. Или я не прав?
– В том и дело, Саша, в том и дело. Добил зверя я, не Игге. Но если бы этот дурак не полез на него с копьем, считай, остался бы там. Вместе с сукой Миркича.
– Дела… Ладно, не буду ворошить. Небось опять начнешь: почему оно все так важно, и чье ты копье. Мне такое задарма не надо, оставь, как грится, себе. А вот это, самое… Правда, что ты выходить будешь?
– Куда выходить?

В небольшую паузу, образованную исключительно узостью тропы, закрался ветерок. Он игриво поднимал гривы лошадок и подолы кафтанов всей троицы. Мишка ехал впереди, в шагах тридцати. Ему даже удалось подбить двух зайцев и куницу, или нечто на нее похожее. И этого ему было мало.
Вторым двигался Яков. Перья на шапке высоко вздымались над головой, очерчивая его статус. Как замечал Мишка еще с полчаса назад: “Будь тут крестьяне, да холопы, падали бы тебе бряче в ноги, копыта Зойке целовать”. Яков и правда насупился, вдохнул побольше в грудь, но морщился каждый раз, когда очередной порыв бил по больному уху.

Замыкал Сашка. Он бесконечно много спрашивал. А сам – ничего не отвечал. Только спрашивал. Яков повторил вопрос, когда дорога стала шире, а трава по бокам из желтой, полевой, начала сменяться небольшими ивами и прижимистым акациями. Впереди зажурчала речка.

– Ну, я за правдивость не ручаюсь, слыхал от батьки в попойке, что у тебя женитьба скоро. Что ты выходишь в замужество.
– Сашка, вот ты вродь умный человек. Не выхожу, выходят замуж. Да, меня венчать будут. – Скулы Якова неприятно сжались. – Только… не хочу об этом.
– Ну ладно тебе, раскажь! Мочь нет  терпеть. Это же какое дело! Друг женится!
   
– Эй, вы, оба, два, как думаете, я бобра поймаю?

– Ты че лезешь, Мишка? Видишь, тут бряче едет, слышишь о чем говорит?

– Вижу, что вы два дурня серых, как тучи, слышу что несете всякую ерундень. Вы, вот, скажите лучше, бобры тут плавают? Я бы бобра на шапку бы… эх. Шапка из бобрового меха! Как у князя!

– Мишка, бобров тут нет. А ты, Сашок, не спеши. Я расскажу вам, все, только позже. Сам ничего о ней не знаю, только что она южанка. Дочка отцовского друга. Всё. Она приедет, как говорят, ближе к концу осени.
– Ты не больно рад этому?
– Ага. Я этому больно не рад. Сами знаете.

– Ой, да будет тебе. Вот ты приелся: как сыр в масле купаешься. Хватит гундеть, снимай сапоги, доставай щетку. Пошли коня мыть! Вон, речка уже в глазах.

Мишка, дернул поводья, поставив своего коня на дыбы, и рысью погнал его к реке. Сашка, подхватив братский ажиотаж, поскакал следом. Яков наоборот замедлился. Остановил Зойку, осматривая долину.
Убедившись, что его никто не слышит и не видит, свернул в бурьян, к крутому берегу.

Спешившись, он стянул кафтан, оставшись только в рубахе. Пускай день был теплый, осень уже ощущалась телом. Холодный ветер, ледяная вода, остывающая земля… Зойка мыться обожала. Из всего ее дурного нутра, именно мытье было наиболее любимой процедурой.
И сейчас она с большой радостью подставляла шею, бока. Ее знойный нрав сменился снисходительным послушанием.

– Вот знаешь, Зойка. – Начал Яков, поглаживая ее по морде. – Одного не понимаю. Почему я? Вот девица эта, говорят, княжна. Ну как говорят? Отец так сказал. Вот тебе Реман, вот Иггель, оба ей в мужья годятся, оба – неженатые. Оба княжеские сыновья. А выбрали меня, боярского сына. И главное, знаешь, не понимаю почему отец не отправил меня учиться. Читал, да-да, знаю что ты не любишь мои рассказы про чтение слушать, но читал я, что на севере, в неком королевстве Эльменбург, старшие сыновья первым делом стремятся поступить на учебу! А у нас? Одна война на уме. Вот даже Миркича взять. У него, мне доводилось читать, такие сочинения о боярском праве были! А о правлении Стефана первого! Да, да, того, который Карие глазки… А теперь жешь водит по полям оборванцев, сам такой же…

– Ну я еще понимаю, сука, что ты нас не любишь. Но Миркич-то тебе что сделал?

Килит Якова напугал. Вылез мокрый из бурьяна, голый, даже не прикрывая срамных мест. Только потом Яков заметил, что на том берегу пасся его конь. А владелец коня теперь стоял напротив, зыркая своими темными глазками, с недовольной ухмылкой.

– Скажи, ты всегда и везде? Да? Все равно что черт?
– Ну ты дерзкий, а. Меня, да с чертом! Да пойди ты. Скажи лучше, это же ваша учетная земля?
– Ну… не совсем наша, но да, учет этой земли через отца идет.
– А ты книги учетные читал? Ту, что там в отчетах.
– Ну? Не мнись, прямо спроси, знаю что можешь.
– Да, а как такое прямо спросить? А тут, в трех верстах, у брода старого, видал девчушку. Ты представь, вся черная, смуглая, с огромными глазами, да такими темными… Сначала, было, думал мерещится. Мол, поле беснует. Подъехал, зыркаю. А она мне как ляпнет: “че уставился? смотреть больше некуда?” и давай хохотать. Я с испугу Уголька так пришпорил, что тот с места галопом дал. Вот и интересно, откуда-ть она быть может? Тут же, как я помню, почти все деревни брошенными стоят.
– По учету, да. Земля пустует лет как тридцать, только если какие старики да старухи оставались, но водится мне, их бы всех панийцы перебили. Слишком они сюда набеги любят, с гор удобно спускаться, а после обратно в горы.

Килит, прилично озябший, прислонился к дереву спиной. Скрестил руки на груди.

– Так и я о том-же!
– Ладно, девица. Была, не было. От меня ты что хочешь? Долго еще голый стоять будешь?
– Ну, знаешь, это самое. Которое… давай обратно вместе, а?
– Неужто испугался? Девчушки какой-то? И это наш Сокол Красной хоругви?

Килит сплюнул, щелкая пальцами.

– Понимаешь, будь она простой девкой, я бы не дрогнул. Но девок тут быть не может. Лагерная? Сюда, пешком бы, не пошла. Одна тем паче. Да и глаза такие у девок не бывают. Уж поверь. Я девок видел от красных лесов княжества Лоскутов, от северных марок Денемарского королевства. Бросай шутить, а? Ты давай, кончай пока Зойку мыть. А я уголька снаряжу. И поедем. По берегам, ну, до брода?
– Я, вообще, не один приехал. Там Сашко и Мишка, тоже коней моют.
– Ну, пущай моют. Не маленькие, да и их – два. Доберутся. Уж их я знаю.

Яков нехотя, с большим недоверием на лице, согласился сопроводить Килита. Прошло с пол часа, ветер поднялся в полях, когда они выехали из низких акаций в степь. В настоящую, северную степь. Золотые колосья травы, с небольшими вкраплениями деревьев, скорее кустарников, низеньких и раскидистых. Река, быстрая, маленькая, в два коня шириной, но глубокая, с каменистым острым дном. И тишина, полная. Только цокот копыт. Только они двое.

– Знаешь! – Закричал Яков, убивая паузу, и вместе с ней неловкость. – Мне нравятся эти поля! А тебе?

Килит покрутил головой, состряпал такую мину, словно оценивая все что видел с этими полями. – Да, есть что-то в Дении. Что-то особенное, тут ты прав, пан. Но, знаешь, я много где был. Много что видел. Не сказать, что это самая лучшая земля.

– Ты часто кичишься, что много где был? А расскажешь? Все равно ехать еще две версты.
– Ну почему нет, расскажу. Я же родом с юга, слыхал о Белозерском княжестве?

Яков о нем слышал. Особенно в последние пол года.

– Так вот, я тама родился. Не в самом городе, но на границе с Ссурдой. В ста верстах от Платоновки, что там, на великом юге, почти по соседству. В семье купечих. Цела гильдия была! Помню, мы с отцом и в соседнее княжество Лоскуты ездили, и в Гречишике бывали, ну в столице их. Древний город, с красными стенами расписанными разными фигурками! И на севере были. Через Кирилловские земли плавали в Денемар. Много, в общем, где были…
– А что с отцом, ну, теперь? Слышал он… разорился?
– Да как сказать. Тогда умер бывший князь Белозерский, Станислав Кричащий, старый-престарый был. Уже седой, как снег. Взошел его сын Дмитрий, тоже покойничек ныне. Взошел, и не совладал тогда с еще молодым и буйным Валькой Сабелькой. Ну, Валентин Платонович-то, князь Ссурды теперь. Валька давай грабить нас. В один из таких дней сжег деревню нашего боярина. В другой и нашу сжег. Отец давай с денег торговых собирать дружину, какую мог. Да куда там? Три десятка наемников против тысячи конников… Ничего у нас не осталось. Кроме жизней. Моей да отца. Ни матушка, ни братья двоюродные, ни дядьки. Никто живым не вышел с той резни. Отец, было, еще какое-то время пытался встать на ноги. Пока, в один из деньков, вот такой же осени, не пришли к нам княжие дружины. При том из дружины Дмитрия. Пришли и сказали - вы восстание, мол, собирали. И всё там. Отца в расход. Я бежал на север, через старых другов отцовых. Вот так, Яков, и живем сколько можем…

Возникла тишина. Яков просто не знал, что сейчас спросить. Килит ничего говорить не хотел. Так и проехали третью версту, подойдя к броду. Брод – высокий островок омываемый с двух сторон – действительно был не пустой. Там и правда копошилась девчушка, ровесница, или чуть младше Якова. Худенькая, со спины. В темно-синем платье, что странно – обычный люд таких платьев носить не мог. Цвета непозволительные. Но еще страннее было то, что она плескала в ручье белье. Килит, чуть отставвший и скрытый маленькими ивами на другом берегу, еще ничего не видел.

– Здраве! – Сказал Яков, остановив Зойку.

Девушка повернулась. Выпрямилась. Она оказалась высокой, будь Яков сейчас пешим – точно смотрел бы ей в переносицу. При том, очень узкой в плечах, с длинными костистыми руками и пышными грудями, которых, как Якову казалось, не могло у нее быть.

Она вышла из воды, поклонилась боярину, и натянулся красные ботиночки.

– Вы чего тут пане бродите? У нашего брода.

Яков завис. Ее голос звучал таким… красивым, что даже неправильным.

– Аль вы к нам в гости? Ну мы вас-а, Яков Степанович, младший сын Белого волка, давнече ждем. Давнече. Ужо, как, леток, а мож другой? – И рассмеялась. А глаза, как Яков заметил, были и правда черные причерные. – Токма рано вас-а сюды принесло, как ветер полевой. Час-то пади еще не пробил. Рано, рано Вера вас привела, Яков Степанович! Не серчайте, но нама еще не скоро свидется дано…

В себя его вернул шлепок по больному уху. Когда он, непонимающе, осмотрелся, никакой девушки уже не было. Только Килит на своем Угольке, да больное ухо, да сильный ветер, невесть откуда нагнавший черные тучи.

– Ну что ты завис? Поехали, погода портится. Вечер лютует. Гроза, мать ее.

– Я… Я видел, кажись, твою эту… девушку. Она… меня по имени звала…

– Ну, а я тебе что говорил? Мора, она девка такая, страшная. В лицо красавица, а как один останешься, косточки не оставит. Слыхал о таком от еще своей бабушки. Боязно мне тут, холодно. Давай прочь отсюдава, куда глаза катятся, мы за ними.

– Давай.