Неотправленное письмо N3

В машине, подпрыгивающей на ухабах, усталая и грязная Наташа, сидевшая на мешках с картошкой, с горькой усмешкой сказала:
— Забавно вышло. Твоя жена сидит дома, а я для неё картошку в поле собираю.
Наташа смотрела за борт — там тянулись тёмные поля, холодный осенний ветер гонял пыль по обочине. Владимир удивлённо посмотрел на неё:
— А что, мы должны были и её с собой брать?

В тот миг в Наташе что-то оборвалось. Молчание. Глухое, тяжёлое.
— Хорошо, — холодно сказала она. — В следующем году вы с ней соберёте для меня картошку.
Она повернулась к нему: лицо бледное, глаза почти спокойные — от крайней усталости.
— Я в тысячу раз лучше её, Владимир, и я должна мириться с этими тайными встречами?
Он молчал.
— Не хочу! Если любишь — сделай всё по-человечески. Нет — катись ко всем чертям.

Её мир сузился до размеров этой душной квартиры и одной мысли: он несвободен. Он, который понимал её молчание, сейчас молчал о самом главном. С ним было легко и хорошо. Ей вспомнилось, как он однажды, заметив, что она грустит, вместо расспросов просто включил её любимую пластинку и нежно обнял. Это молчаливое понимание ранило сейчас больнее всего. А Альфред… Он был свободен формально, но чувство ответственности и долга перед сыном сковали его по рукам и ногам. Его отчаянную, несвоевременную надежду она не могла и не хотела разделить.

Она села за стол и достала лист бумаги. Не писала писем своей школьной подруге уже много лет, но сейчас нужно было выговориться.

«Люба, ты знаешь, у меня в этом городе нет подруг. Наверное, потому что я здесь не училась. Ты для меня — самая близкая. Вот я и облегчила душу».

Она писала о Владимире, о его «жене-крокодиле», о картошке. И вдруг её осенило. Она уже проходила это.

«Всё повторяется, жизнь по спирали. На шестом курсе я встречалась с одним парнем, мы и дня не могли жить друг без друга. Виделись каждый день. А в итоге я за него не вышла, вышла за постылого Васильева, промаялась десять лет и больше не смогла. Теперь опять Владимир, с которым мне очень хорошо, и я должна выходить замуж за другого».
Она дописала последнее слово, положила ручку и медленно встала.
Подошла к окну. Москва зажигала вечерние огни. Грусть, тяжёлая и щемящая, давила на сердце. Любви не было. Или она была, но не для неё.

Но, глядя на уходящие вдаль огни машин, Наташа поймала себя на мысли, которая согревала изнутри. Она — идеалистка. Она верила в любовь.

«Мне уже 38 лет, но я буду ждать, надеяться, искать и верить в любовь. А без любви я больше замуж не пойду. Вот только диссертацию закончу — и примусь за поиски. Ну, ладно. До свидания. Целую. Твоя Наташа. 10 ноября 1990 года».

Она дописала письмо и вдруг почувствовала странное спокойствие — не холод, а ясность, которую прежде путала с пустотой. «Я больше не буду ждать ни звонка и объяснений. Глупо что-нибудь доказывать ему или себе, — решила Наташа. — Всё, что было, останется важным в моей памяти.
Это часть моего пути».

Наташа поднялась, подошла к окну. Небо серело перед дождём, но она впервые за долгое время не боялась этой погоды.

Она знала: впереди у неё будет любовь. Может быть — совсем другая.
Но главное — она уже никогда не потеряет себя.

Это и была её победа.

Она сложила лист пополам и убрала в ящик письменного стола. Письмо не отправила. Оно было нужно только ей — как клятва. Клятва верить, несмотря ни на что.

1990 год.