Победитель Чумы. XIII. Медицинская рекогносцировка

Графу Олегу Михайловичу Данкиру (Кирмасову) - посвящается. С глубоким уважением и благодарностью за то, что привёл меня в российское дворянство, утвердил в стремлении быть достойной истории и памяти великих предков. Дворянское звание - не привилегия,а обязанность и ежедневный тяжкий труд на благо Веры, Царя и Отечества... и лишь потом - на благо Семьи и Себя. Многая Вам лета, Ваше сиятельство!

                Дорогие читатели!

Собирая материалы для написания книги о братьях Орловых (предварительное название «Птенцы степной орлицы»), обнаружили, что материалам этим - от реальных документов эпохи до мифов и легенд - конца и края нет. И приняли решение - не укладывать их в «стол», а представить в виде небольших рассказов и повестей, правда, нам ещё неведомо, войдут ли они в книгу.

Григорий Орлов, наш герой, который по-орловски лихо ворвался в эпоху, и по-гамлетовски трагично закончил свою жизнь, предстаёт в повести «Победитель Чумы» истинным героем, возглавившим сражение и поставившим точку в нём. Но один в поле не воин, как известно, и у него, как у каждого воина, были соратники. Нельзя было не рассказать о них!

Удивительные люди, каждый сам по себе - легенда, увы, зачастую - забытая. Ткань истории прядётся людьми. Каждый вносит свою лепту, так или иначе. Вот когда «иначе» - есть, что вспомнить. Есть кому поклониться, кому слово недоброе, а то и проклятие сквозь века отослать. О ком посожалеть...



                ***

                XIII

- Пётр Дмитриевич, говорить с тобой хочу, - раздался голос на пороге.

От неожиданности Еропкин присел в постели. Он разрешил высокому гостю остановиться в доме своём, отдал распоряжения, чтоб заботились более, чем о хозяине. И не ждал, что так нарушат его собственный покой.

- Как голова? - бесцеремонно усаживаясь сам при этом на край постели, спросил Григорий Орлов, но  весьма заботливо. Болит ещё?

Болело всё, не одна только голова. Когда душа болит, остальное всё тоже ноет.

Еропкин кивнул больной головой - мол, болит, и от бесцеремонности подобной гостя моего - лучше не станет. Запахнул халат глухо на груди, натянул одеяло для верности.

В последний для себя, третий день боя в Кремле, глупо получилось, сорвался главнокомандующий московский в бой вместе с гарнизонными, недалеко и ушёл. Болью прошило лодыжку правую, не один, а сразу два камня попали в неё. И по голове пришёлся удар шестом, и на темечке сразу выросла шишка знатная...

Больно, однако ж, терпимо вполне. И прикрыли его гарнизонные, и погнали вновь толпу до ворот, однако же стыд терзал старика. Как же допустил он всё это! И погибель русских людей, вот что - главное! Язва моровая, - это ж одно, а бой в сердце страны, в месте, где цари короновались русские, - это уж слишком. Виноват он перед страной и людьми, и позора не смыть уже. Лучше б остался лежать на площади, как Афанасий...

- Пётр Дмитриевич, дорогой ты мой... От государыни получил письмецо. Благодарит она тебя, генерал, и ласку свою, и щедрость обещает. Когда б не ты,  чтоб и сделалось тут. Место пусто? Наслышан я о подвигах твоих... легенды слагают. Как к больным ходил, как утешал душевно. Как сам двери открывал повсюду, заразы не боялся. Как манифест в церквах читал с архиереем вашим о прилипчивой болезни... Вот, в бой кинулся!

- Бунт допустил... - слабо пробормотал Еропкин, старательно пряча глаза.

- Пётр Дмитриевич! - с преувеличенным несколько удивлением отвечал Григорий Григорьевич, как бы сетуя на непонятливость генерала. - Война да бунт, это же как? Это наводнение весной! Лавина в горах снежная! Язва моровая! Одна у них суть - испытание человека выше всяких сил. Того, кто против них идёт, героями зовут, а кто их остановит, тот дважды герой...  Государыня о тебе с Вольтером списывалась, слыхал про такого? Хвалила тебя. А ты вот в постель залёг, чуть не слёзы лить... на тебя не похоже. Мне есть что вспомнить! Как ты с кирасирами своими меня из беды выручил! Остался бы я после атаки возле пушки своей, да раненый во все места, когда б не ты... Да ты помнишь ли? Деревня Шведт, деревня Цорндорф, река Метцель, холмы и овраги...  и чёрт побери немцев с их речью, язык сломаешь! Да уши засохнут, того гляди...

Пётр Дмитриевич помнил, несмотря на трудности произношения в немецком языке. Только события прошлого были делом прошлого. Вот, Салтыков войну выиграл с Фридрихом, а язве моровой проиграл. С позором!

- Ты, Пётр Дмитриевич, поднимайся. Дел у нас с тобой невпроворот. Комендант ваш,  видел я его... Прислал нам молока пару крынок, просил извинить, что мало - совсем уж подвоза нет, люди боятся товар везти. И болезни тут, и бунты, открещиваются от Москвы как от беды великой. Ничего, это мы поправим. Мы с тобой тут всё наладим, друг ситный. Поднимайся, говорить будем. Позавтракаем заодно.

Одно упоминание о друге Еропкина окрылило - жив Афанасий! А как прочёл письмо от жены, просившей о возвращении в Москву, о том, чтобы муж прислал ей билет (1), то и вовсе от морока очнулся. Да и государыня, говорят,  не только зла не таит на генерала своего, а во Францию писала о нём. Узнать бы, что?

За завтраком Григорий Григорьевич, оказывается, имел дурную привычку расписывать дела на день. И пока Еропкин молча чай с молоком пил, и с солёным бубликом, Орлов поглощал заказанные яйца-кокот с сыром, холодную телятину, паштет, намазывая последний на большой кусок белого хлеба, - и говорил в промежутках между большими глотками. Припомнился Петру Дмитриевичу  любимый персонаж его безмятежного детства.  Чуть коверкая русские слова, их чопорная гувернантка-немка, по его многочисленным просьбам, иногда читала ему красочную книжку французского писателя о короле великанов  Гаргантюа (2) - могучем, прожорливом, с неуёмной тягой к знаниям и безрассудной воинственностью...

- Вот же угораздило архиепископа уехать в Донской! Был бы в Чудовом, и к тебе, Пётр Дмитриевич, ближе, оно бы лучше. А если б служба была, как положено, в Архангеле Михаиле вышел бы он в облачении архиерейском да с клиром (3), воззвал бы к Господу, руки вздымая, и увещевал бы бунтовщиков... может статься, развернулись бы они, убоявшись. Что до меня, я лицом ко врагу разворачиваюсь, дабы в спину не прилетело... и имя Божье призываю в важном деле! А уж владыке Амвросию надо было бы!

Душевных сил переубеждать Григория Григорьевича не было, и Еропкин, давясь бубликом, кивнул головой.. Вернуться в день вчерашний возможности не было всё одно...

Орлов вдруг ударил по столу кулаком.

- Хоронить надо Владыку! Хоронить с почестями... Я б его в полк себе не взял, вот не воин он, но священнослужитель был изрядный. Государыня абы кого не избрала...

- А как же приказы наши о запрете собраний и богослужений? Владыка не одобрил бы...

- Это на каждый день - запреты. Для всяких и любых. А для тех, кто дворянин истинный,  мученику не поклониться, - грех. Надо только уберегаться....

- Да как уберечься? Разве возможно?

- Ээээ... Пётр Дмитриевич! Ты ли предо мною чай с молоком попиваешь? Как уберёгся? Комендант, друг твой сердечный, царевич грузинский... немало их у нас на Руси-матушке... да этот - особый,  камень его свалил, а язва моровая пропустила! Это как? Ты мне комиссию лекарскую собери сегодня, будем говорить. Расспрошу я их подробно, с пристрастием, авось проговорится кто о причине, коль  не догадывается сам, то мы её поймём...

Привычка Григория Григорьевича вникать во все дела и науки была похвальной весьма, если, конечно, вмешиваться  с умом и вежливо. Но доктора московские не лаптем щи хлебали, выводы кое-какие уже сумели сделать, и желанию Орлова самому лично сделать открытие в медицине не суждено было сбыться.

Медицинский совет, представленный докторами и лекарями, смотрел на Григория Григорьевича во все глаза, а было их немало. Изучающе, пытливо, заискивающе.Не увидел Орлов ни одного одобряющего взора, ни одной - хотя бы просто вежливой - улыбки.

Ну и он не счёл нужным улыбаться. Причины не было ни у кого.

- Я собрал вас, господа, чтобы задать вопросы. Мне странно, что они не были заданы до сей поры, ещё более странным было для меня, что вами не даны ответы, даже если прямых вопросов не поступило. Представить не могу, что начинать бой пришлось бы - без изучения местности и обороны противника, понимания количества войск, без представления, где развернётся противник, куда захочет пойти, без карт местности... Я человек военный, в моём представлении и вы все - армия, пусть особого рода, а большинство из вас были приписаны к армии напрямую.   Итак, вопрос первый. Является ли умножившаяся в Москве болезнь моровою язвой?

 Поднялся гвалт, встреченный Григорием Григорьевичем неодобрительно. Он поднял бровь, разглядывал медиков с явным неудовольствием. Члены совета Кульман и Скиадан громко отстаивали «особое мнение», петербургский штадт-физик (4) Лерхе и доктор Ладо бросались на них петухами, а доктор Шафонский, уже выигравший свою битву со скончавшимся от моровой язвы штадт-физиком Москвы Риндером, закрыл уши руками - слушать, мол, не желаю. Моровая язва это!

Перетерпев несколько мгновений, Орлов стукнул по столу кулаком. Стол был большим и круглым, и на этом столе перед Орловым были перья, чернильница и бумага. Бумага с вензелем Екатерины Второй. Бумага разлетелась, гусиное перо, взлетев в воздух, спланировало на белый камзол штадт-физика, украсив его фиолетовыми пятнами причудливой формы. Кудахтанье (так слышалось Орлову) прекратилось.

- Не для того спрашиваю, чтоб слушать споры медикусов.  Коли не пришли к ответу поодиночке, так и скопом этак не придёте. Поднимаю каждого, слышу в ответ «да» или «нет», и ни полслова больше.

Поднимались один за другим по указке Орлова. Видимо, одно дело - что-то кричать, неразличимое в общем шуме, и совсем другое - нести ответственность за сказанное. Ни малейшего удивления не выразил Григорий Григорьевич, закончив опрос. И вывел в своих бумагах против вопроса, отмеченного нумером один, ответ: «Да». Моровая язва в Москве, царица Чума, получила своё признание. Своё «особое мнение» учёные люди отодвинули в сторону, и это «да» оказалось единогласным.

- Чрез воздух ли ею люди заражаются или от прикосновения с заражёнными? - не стал медлить Орлов далее. - Это вопрос нумер два.

 Тут всем стало понятно, чего хочет Орлов. Без эмоций, без сложных медицинских споров - вынести своё собственное мнение о болезни и способах борьбы с нею, и железной волей пронести решения, которые будут способствовать уходу заразы из города. Никаких сомнений в возможности достичь цели у Орлова не было. Он хотел закрыть моровую язву, и он это сделает, чего бы не стоило самому -  и им всем. Мысль принесла облегчение: каждому ведь было страшно... предлагалось дело, одно на всех, могущее спасти многих, большинство! Это был вызов русскому человеку, самому духу его, и на это откликнулись люди!

Первым, переборов естественное смущение, быть может, страх, заговорил Ягельский, довольно ещё молодой человек, весьма уважаемый соратниками своими. Лекари побудили его говорить, кивками да возгласами,  отдавая должное его пониманию природы чумы, и его опытам по предохранению от неё.

- Я знаю, что на фабрике суконной от сукна и заразились рабочие, - сказал он задумчиво. - Думаю, можно так заразиться, от вещей чужих или от людей больных. Трогая всё, что язву моровую в себе содержит. А в воздухе... Если б не думал, что и из него можно заразиться, не окуривал бы порошками своими. Курим. В Зачатьевском монахини здоровы, а тоже ведь - Москва. И я сам... вот, перед вами.

Григорий Григорьевич криво улыбнулся. С его точки зрения, Ягельский впечатления здорового не производил. Он постоянно покашливал, был худ, глаза блестели, как у лихорадящего (5). Брови, ресницы и борода его выпали, и это было следствием работы с окуривательным порошком.

- Это Вам мы обязаны вонью повсюду, будто бы яйца стухли? Да гарью... Ну что же, и потерпеть можно. Коли от язвы моровой спасёт. Итак, и тот, и иной способ заражения возможны. А может, и третий. Примем это к сведению.

Григорий Григорьевич сделал запись.

С некоторым чувством удовлетворения произнёс:

- Итак, язва моровая. Передаётся через воздух и касание. Вопрос нумер три. Какие суть средства надлежащие к предохранению от оной? Кроме окуривания?

Снова кивки на Ягельского. Орлов уже успел узнать у Еропкина имя тщедушного, болезненного лекаря.

- Кассиан Иосифович, что имеете сказать? Вижу, что имеете, так молчать не дадут, ни я, ни ваши соратники.

- Нового не добавлю. Уже окунаем в уксус деньги, одежду, всё, что можно полоскать в вине скисшем. Утверждаю, что помогает. Остервенение народное и тем вызвано, что уносят и сжигают вещи от больных. Целые дома сжигают. Добро нажитое - это тоже жизнь человеческая, и многим не оправиться никогда после бедствия такого. Потому скрывают больных, да трупы уносят, на улицах бросают. Чтоб отвести беду от оставшихся. 

- Ну что же, доверяй, да проверяй, - раздумчиво сказал Григорий Григорьевич. - Пётр Дмитриевич, - обратился он к молчаливому Еропкину, - а распорядись-ка ты вот о чём для меня. Новых человек десять каторжников добудь мне, чтоб по этапу пришли в Москву, да с сопровождением нездешним. Все чтоб здоровы были как на подбор!   Думаю, хватит их. Да дом выделите, где все от чумы погибли. А вы ещё не сожгли его, умельцы... Али не успели, али ещё ждёте, чтоб померли, вот-вот...

Одобрительные возгласы, оживление среди медиков. Кто не готов на эксперимент, лекарем никогда не станет. Медики - люди любопытные...

А Григорий Григорьевич снова обратился к Ягельскому.

- Возьмите себе в помощники вот лекаря... Самойлович, говорите? Данила Самойлович, наслышан я уже, молчалив только очень... Тоже безус и безбород, и ресниц нет, и руки обожжённые, я вижу. Дом окурите, вещи в нем развесьте. Те, что пропитаны были гноем и сукровицей. В уксусе их прополоскайте, после окурите тоже. На каторжан моих наденьте, и пусть в доме живут шестнадцать суток... Сказал же кто-то из вас, что после первой встречи с язвой моровой коль не заболел столько дней, так и не заболеет, скорее всего... Вот и посмотрю, как оно будет. Как вам верить можно.

- Нам верить можно, - сказал громко тот самый Самойлович. Я в такой одежде и сам ходил уже. И не молчаливый я...только... не хапайся поперед батька в пекло, бо не знайдеш де й сісти...

Он смотрел на Григория Григорьевича своими тёплыми карими глазами, не глазами, а крупными вишнями, и не было в них наглости или дерзости, а какое-то скорее веселье. Малороссийский говор в его устах был к месту, и сам он был к месту тут, где задумывали заговор против чумы.

- Микрографию (6) провести хочу, - сказал Данила Самойлович. - Линзы нужны. Левенгука творение. Распорядитесь, Ваше высокоблагородие?

К чести Орлова, он глазом не моргнул. Не удивился и не возмутился.

- Распоряжусь. В деньгах не стеснён, государыня щедра. Понимать только надо, зачем. Коли пойму, что надо, - извольте.

- Может, удастся увидеть, что язву вызывает. И опытным путём уничтожать научиться. Можжевельник - не помогает, селитра вот руки мне пожгла, суставы повыворотила, а мне работать надо руками... Уксус один, так его мало. И не всегда поможет.

- Для будущего - требуется, сегодня не успеет помочь, я же - спешу. И всё же - распоряжусь, будущее начинается сегодня. Вижу, да и слышу со всех сторон, что человек Вы - особый. Жду от Вас особого мнения о язве моровой. Имеете что сказать?

- Государыня инокуляцию прошла оспенную. Есть у меня мнение, что и от моровой язвы такая возможна...

Григорий Григорьевич изменился в лице, вернее, лицо его прошло целый ряд изменений. Вначале он побледнел, и пробормотал со злобою:

- Английские штучки... опять!

Потом стал пронзать Самойловича взглядом, словно проверяя его, пытаясь добраться до глубины самой. Недоверие и неверие поначалу, а потом лицо его озарила победная улыбка...

- Сам дошёл до мысли такой. Самородок! Я было засомневался...

Самойлович и не заметил, как Орлов перешёл на «ты». Впрочем, это самое «ты» было ему привычней по жизни, и не особо трогало. Потом, это же был Орлов, легенда в армии и по сей день, хотя ныне были свои герои, только и былые помнились, особенно этот. 

- Не совсем уж сам. Доктора Димсдейла читал, конечно. Да и не его одного. В нашем деле знай отталкивайся от предшественника, иди дальше. Иначе не получится.

Григорий Григорьевич не сразу ответил. Помолчал, обдумывая.

- Ладно, говори, Данила Самойлович, как далеко ушёл, оттолкнувшись. Знавал я этого Димсдейла, ни живой он, ни мёртвый. Англичанин, одним словом. Тебе не чета!

Самойлович улыбнулся сравнению, рукой махнул.

- Я подлекарей своих терял и теряю, вот студентов... Степан Цветков, Алексей Назаров, Алексей Смирнов. Какие были бы лекари! В самую чёрную работу шли, ничего не боялись, головы какие светлые, эх!

На глазах его выступили слёзы, и, видимо стесняясь их, он зачастил:

- Я и сам язву подхватил. В паху бубон был с кулачок детский, лихорадка дня два. Я уж было с жизнью распростился. Да тут и прошло всё, как не бывало. Как так? Я к Погорецкому...

Он кивнул головою на друга, щегольски одетого господина с седыми висками, из госпитали московской, что за Яузой-рекой.

- А он мне в ответ: « Я ведь тоже болел, Данилко! И тоже выздоровел»!

Многие улыбнулись этой живой, за душу берущей непосредственности. Но кто-то из докторов хмурился.  Орлов Григорий Григорьевич, особа, ближайшая к государыне во всех смыслах, из первых лиц государства. И на тебе, «Данилко»... и говор непозволительный! Одно дело - немцы, им с русским не совладать, другое - свои!

- И что думаешь, - с живейшим интересом спросил Орлов, - с чего ты такой Илья Муромец, когда другие  мрут?

- Вот и думаю я, что прошёл инокуляцию своего рода... Я же, в отличие от подлекарей, со свежими бубонами и дела-то не имел. И Погорецкий тоже! Припарок мы не кладём, а вот созревшие бубоны режем и режем, выдавливаем, и инструменты свои, пусть я и мою, и чищу часто, а только в кармане ношу постоянно.  Я всё с этой заразой рядом! А если они, подлекари мои, со свежей заразой имеют дело, а я и Погорецкий - с ослабленной временем или гноем? А если мы инокуляцию прошли, повторюсь?  Тут думать надо!

 Григорий  Григорьевич вывел в своей бумаге ещё слово: инокуляция. Не потому, что незнакомо, скорее, знаково.

- А что, пожалуй, в Европе пока не задумывались, так получается? Тут ты первый? Это значит, что и язву моровую привить можно, как оспу? Я против оспы - уже! Государыни приказ был. Димсдейл самолично ставил!

Вмешались в разговор Погорецкий с Ягельским, наперебой стали говорить, что надо бы отправить в Европу извещения. И самому ехать Самойловичу за докторской шапочкой. Он тут самый лучший, вне всякого сомнения, среди докторов и лекарей, и заслуги его больше, а носит звание лекарское только.

- Хорошо, - отвечал Григорий Григорьевич. - Об отправке извещений не извольте беспокоиться. Я сам англичан обрадую, никому чести этой не уступлю. Пиши, Данилко, бумагу, так мол и так предполагаю. Словами умными, латынью сухой.  Давай покончим с язвою, тогда и подумаем, куда тебе ехать. Если и надо вообще! Сдаётся мне, тебе доказывать ничего уж не надо. Русский мундир и крепче, и краше любого другого, и победителен... И в остальном так будет!

Долгим был этот совет, всего и не расскажешь. И о чистоте говорилось - в домах и личной, об открытии вновь городских бань, о необходимости водопровода в городе, о строгом закрытии кладбищ в черте его.  Много чего говорилось. Орлов настоял на том, что в пределах Медицинской комиссии нужна ещё и Исполнительная. Чтобы решения докторов быстрее выполнялись.

- Не обессудьте, главою исполнительной комиссии сам буду, пока во граде сём остаюсь. Так оно надёжнее, мне перечить  - себе дороже станется...

Григорий Григорьевич сообщил, что собственный дом Орловых предоставил для размещения и лечения господ офицеров, ежели будут заболевшие. И попросил Самойловича, Погорецкого, Ягельского - не оставить заботами своими гвардейцев.

- А подумайте-ка ещё, как из домов выкурить больных. Чтоб лечиться захотели, чтоб карантин полюбили. У меня есть мысли, да всё про деньги, с вашими будет больше... и интересней.


                ***

Авторы приносят извинения за большое количество сносок. Как оказалось, оба любят их с детских лет! Оба утверждают, что ещё в детстве получали из них сведения исторические, иногда больше и глубже, чем в учебниках, которые грешили умолчаниями и искажениями. Если не считать английских и иных переводов (шлите свои замечания, владеющие языком, Гугл-переводы часто грешат стилистическими и прочими ошибками), можно сноски и не читать, смысл не потеряется. А нам - приятно!

1. Еропкин П.Д. имел право разрешать въезд в Москву и выезд, соответствующая бумага называлась «билет».

2. Гаргантюа (фр. Gargantua) — король государства Утопия из рода великанов, один из главных героев сатирического романа-пенталогии «Гаргантюа и Пантагрюэль» французского писателя XVI века Франсуа Рабле. Образ Гаргантюа — символ Ренессанса, символ отказа от традиционных жизненных установок Средневековья и возрождающегося интереса к светскому искусству и познанию мира, свободному от догм и ограничений.

3. Разделение на мирян и клир начали формировать в ранней Церкви, когда особым авторитетом в общине пользовались апостолы. Признаком принадлежности к клиру стало возложение рук на посвящаемого кандидата. До определённого периода понятие клира было широким: туда входили как высшие служители, участвовавшие в управлении общиной и в совершении таинств и обрядов, так и низшие церковнослужители или прислужники, такие как певцы, чтецы или иподиаконы. В IV веке формируется узкое понятие клира - как представителей низших церковных служений, высшие же исключались. В данном контексте именно это следует понимать.

4.  Штадт-физик — в Российской империи  должность руководителя городской медицинской службы с санитарно-полицейскими функциями с 1715 по 1873 год. В Москве в 1715 году при Главной аптеке  возникла служба «у физических дел», в которую входили физики и штадт-физики, состоявшие также в штате Медицинской канцелярии.
Штадт-физик руководил Московским физикатом, созданным 9 декабря 1733 г.На должность штадт-физика назначались наиболее опытные доктора и штаб-лекари. Кроме указанных званий, кандидат на должность штадт-физика должен был иметь квалификацию физика (соответствующую современному санитарному врачу), для чего он подвергался испытаниям.

Штадт-физики, руководившие столичными физикатами, имели право входить в Сенат с представлениями, касавшимися здоровья городских жителей. Штадт-физики имели в подчинении физиков, а также лекарей  и подсобных работников.

5. Ягельский К.И. страдал туберкулёзом, скончался в Москве в 1774 году (как указывалось, от чахотки).

6. Имеется в виду микроскопия. «Микрография» (англ.  Micrographia) — книга Роберта Гука, посвящённая результатам наблюдений 28-летнего автора с использованием разнообразных линз. Опубликованная в сентябре 1665 года, книга тут же стала бестселлером. Гук замечательно описывает глаз блохи и клетку растения (он ввёл этот термин, поскольку клетки растений, ограниченные стенками, напомнили ему монашьи кельи).Известная своими выдающимися медными гравюрами микромира, в частности раскладывающимися листами с насекомыми, книга подтверждает необыкновенные возможности нового микроскопа.

                ***