Senex. Книга 2. Глава 24

Книга Вторая. Трудоголики и алкоголики

Глава 24. Отмена планирования

Ты не можешь знать, что добро, что зло. Но
точно знай: навязанное добро - это зло.
Лао Цзы

          В конце августа у Гайдамаки был день рождения… Но все почему-то опомнились не заранее, как это было всегда, а именно в этот день: в спешке собрали по пятьдесят рублей, и Чухнов съездил за букетом. В 9 часов все собрались в кабинете начальника, поздравили его, вручили цветы, а он угостил своих подчинённых конфетами. В ответном слове Гайдамака порекомендовал своим сотрудникам вести себя так, чтобы повысить авторитет ПДО.
          «И это говорит нам начальник, который пригласил шалопая Емелина на должность своего заместителя! – с возмущением подумал Василий Порфирьевич. - Несомненно, Гайдамака хотел повысить значимость самого Емелина... Но при этом он резко понизил значимость самой должности первого заместителя Начальника ПДО и всего отдела в целом. Гайдамака методично и неуклонно всё разрушает. БОП развалил, службу закупок развалил... Осталась служба МСЧ и служба оплаты договоров с фирмой «Машиностроение», которую поддерживаем я и Кондратьева... Гайдамаке осталось развалить лишь эти службы».
          Каждый раз, когда коллектив отдела поздравлял своего начальника, все мужчины, выходя из кабинета, жали ему руку и добавляли свои личные поздравления к общему поздравлению. Но в этот раз жать руку начальнику и добавлять свои личные поздравления никто не стал - все скромно, вдоль стеночки, стали покидать его кабинет. Всё изменилось.
          После поздравления начальника Василий Порфирьевич сел за компьютер с намерением заняться планированием цехов фирмы «Машиностроение» на сентябрь… Но процесс планирования был грубо прерван. Диспетчер Галина Гордеевна снова заболела, её направили на обследование сразу к нескольким врачам, поэтому Самокуров подговорил Чухнова, и тот в 15 часов отправил Василия Порфирьевича в диспетчерскую замещать Галину Гордеевну.
          - А что, планировать МСЧ уже не надо? - ехидно спросил Василий Порфирьевич у Чухнова
          - Не надо! – «пошутил» Чухнов, но при этом было видно, что ему неловко давать такое распоряжение.
          «Есть мудрая пословица: ”Слово не воробей, вылетит – не поймаешь!” Как бы не пришлось Чухнову отвечать за свой “базар”! – зло подумал Василий Порфирьевич. - Такого ещё не было, чтобы процесс планирования цехов машиностроения был прерван так грубо и цинично. Ни с кем и никогда! Меня просто грубо и бесцеремонно вырвали из этого процесса! И я теперь не знаю, что будет дальше».
          Но делать было нечего, и Василий Порфирьевич сменил Кожемякину, которая могла бы ещё посидеть в диспетчерской, если бы Самокуров попросил её об одолжении. Но Самокуров настойчиво требовал, чтобы диспетчера заменил именно Василий Порфирьевич. Пока Самокуров был на совещании, Василий Порфирьевич прогуливался по диспетчерской, а за окном было яркое сентябрьское солнце, по небу медленно плыли освещённые солнцем облака. Пошёл пятый час, а Самокурова всё не было, и Василий Порфирьевич начал переживать: «Сотрудники бюро МСЧ сейчас планируют работу цехов машиностроения, а я теряю время... Кто-то же должен за это ответить!»
          Когда появился Самокуров и отпустил Василия Порфирьевича, был уже конец рабочего дня, и планировать было уже некогда. День прошёл для него зря… Но именно этот потерянный для планирования день навёл Василия Порфирьевича на мысль, что это произошло не случайно, и теперь в его жизни что-то обязательно изменится. 
          На следующий день стало известно, что у Целовальникова воспаление лёгких, один ночной дежурный был в отпуске, и Самокуров предложил Василию Порфирьевичу поработать ночным дежурным по заводу. Это было неофициальное предложение… Дружеское, так сказать… Но именно эта форма предложения и вызывала подозрение Василия Порфирьевича: «В нашем отделе в последнее время доверительные отношения стали представлять опасность. А от начальника ПДО официального предложения поработать ночным дежурным по заводу ко мне не поступало».
          Поэтому, в ответ на «заманчивое дружеское» предложение Самокурова, Василий Порфирьевич уклончиво, но очень вежливо ответил:
          - В нашем бюро сейчас многие уходят в отпуск, и остальным придётся работать за них…
          Но Самокуров оборвал его вежливую речь:
          - Только не надо оправдываться! Да или нет?
          Это прозвучало довольно грубо, и тогда Василий Порфирьевич, отбросив вежливость за ненадобностью, лишил Самокурова малейшей возможности договориться:
          - Моя жена боится оставаться одна ночью, - сказал он твёрдо, - поэтому она категорически против моего дежурства.
          После этого разговора Василию Порфирьевичу стало очевидно, что все сотрудники ПДО стали очень грубыми и уже не замечают этого: «Всё начало рушиться и умирать вокруг злобных людей, и я не желаю расходовать свою энергию на воскрешение прежней реальности. Я категорически не буду соглашаться ни на какие уговоры. Я больше не стану ввергать себя и жену в стрессовое состояние ради того, чтобы другие чувствовали себя комфортно. В нашем отделе с некоторых пор уже не принято выручать друг друга: некоторые сотрудники, особенно молодёжь, не соглашаются даже на несколько минут посидеть в диспетчерской на телефонах, и Самокуров всегда обращается ко мне. Корпоративы прекратились, и единый сплочённый коллектив очень быстро распался на комнаты, обитатели которых даже перестали общаться между собой. А причина этого явления проста: врачи запретили Рогуленко пить, и она использовала своё влияние, чтобы подсадить всех на пироги. Ей это удалось... Способность контролировать других людей - это главная цель её жизни, главная ценность. Но когда это осознаёшь, становится не по себе. Человек всю свою жизнь посвятил тому, чтобы другие люди думали и поступали так, как хочет она. Этот стереотип стал её тюрьмой. Она добровольно заточила себя в тюрьму на всю жизнь. Теперь каждый за себя, и обитателям одной комнаты нет дела до обитателей других комнат. Коллектив перестал существовать, его уничтожили зависть и злоба. Даже Грохольский перестал заходить к нам. Каждый за себя! Это наш новый закон, и в этой ситуации моё желание броситься Самокурову на выручку будет выглядеть как нарушение закона… А я уважаю законы…
          Потому что вся наша жизнь подчиняется определённым законам, и в нашей реальности нет ни одного случайного события. Например, Рогуленко рассказала об одной сотруднице экономического отдела: “Она чудесная женщина, но ей не повезло: её муж неожиданно повесился на люстре”. Рогуленко преподнесла это происшествие как некую случайность… Но я-то знаю, что у чудесных женщин мужья не вешаются на люстрах! Я также знаю, как женщина может испортить жизнь своему мужу, и я это знаю, наблюдая, как ведёт себя сама Рогуленко со мной, чужим для неё мужчиной. Она ведёт себя так, как будто я являюсь её собственностью. В то время как я принадлежу моей жене.
          А сегодня в электричке я увидел женщину, которая была с зонтом, хотя сегодня дождь по прогнозу не ожидается. Эта женщина будет брать с собой зонт каждый день, а когда пойдёт дождь, она будет считать это случайностью, и будет радоваться, что у неё, на счастье, оказался зонт. И если в её жизни случится что-то более серьёзное, то она и это событие будет считать неожиданностью, в то время как всё в этом мире подчиняется законам».
          Вскоре Василий Порфирьевич узнал, что замещать Целовальникова будет сам Самокуров, но это нисколько не поколебало его решимости: «Конечно, мне его жаль… Но я не должен позволять людям пользоваться моей доверчивостью, моей добротой и моими способностями. Я добровольно отказался от популярности, от славы, потому что понял: популярность и слава - это среда, которая позволяет завистникам реализовать свою злобу, осуществлять месть и получать от этого наивысшее наслаждение».
          Отказав Самокурову, Василий Порфирьевич выдержал очередное испытание, связанное с детским чувством вины.
          У Анны Андреевны на работе происходило нечто подобное. Раньше она сама хваталась за расписание занятий, которое должна была делать другая сотрудница, имеющая зарплату гораздо больше, чем Анна Андреевна, но теперь она предоставила этой сотруднице возможность отработать высокую зарплату. И результат не заставил себя ждать: неприкаянные студенты, вместо занятий в аудиториях, стали бродить по коридорам, потому что расписание занятий было составлено очень плохо. Но Анна Андреевна уже не вмешивалась в чужую работу. Закон не позволял.

          * * *
          Деградировал не только ПДО, деградировал весь родной завод. Заказ, который курировала Рогуленко, вернулся с ходовых испытаний раньше времени, потому что на заказе ни одна система толком не работала, и ни одного ходового удостоверения не удалось закрыть. От своей бывшей коллеги по Отделу Главного Технолога, которая перевелась в Отдел Главного Строителя заказов, Василий Порфирьевич узнал, что в Отделе строителей тоже царят хаос и смятение, и в такой обстановке работать нормально невозможно. Представители других организаций дали работникам завода обидную кличку – «Северяне». Эта кличка намекала на то, что на заводе сдача заказов заморожена.
          На совещании Гайдамака стал жаловаться Грохольскому:
          - На заводе тяжёлая ситуация, а будет ещё хуже. Корпусообрабатывающий цех уже стоит. Всё как-то безрадостно, нет никакого позитива.
          Появилась информация, что в сентябре еле на скребли на зарплату, а что будет в октябре… На это никому не хватало воображения. Зато проблем у родного завода хватало. Новые руководители завода, назначенные ОСК, эти «менеджеры успеха», стали относиться к «аборигенам» завода с полным презрением, их амбиции перехлёстывали через край, пробуждая у «аборигенов» самые низменные реакции, и, как результат, в мужском туалете начала скапливаться грязная энергия. Там постоянно курили большие начальники, хотя во всём здании заводоуправления было запрещено курить, и туалет всегда был переполнен дымом. Кроме того, посетители туалета не всегда смывали после себя результаты своей жизнедеятельности, и, если туалет не проветривался, то в нём порой нечем было дышать. Василий Порфирьевич стал открывать окно для проветривания… Но Самокуров упорно его закрывал, а потом вообще приклеил грозное объявление: «Хочешь открыть окно? Тогда стань швейцаром, чтобы не хлопала дверь!» у Василия Порфирьевича появилось подозрение, что всегда спокойный и рассудительный Самокуров начал утрачивать адекватность, и он правильно сделал, что отказался выручать его.
          Пожилая сотрудница юридического бюро сказала Морякову, что она думает про новых руководителей завода:
          - Они здесь ходят надутые, как индюки!
          «Менеджеры успеха» приняли самовольное решение заложить два корвета… Но на эти заказы не было ни договора с ОСК, ни финансирования, а конструкторы даже не знали номера проекта. «Менеджеры успеха» решили, что завод будет изготавливать закладные секции за свой счёт… Это уже было похоже на авантюру, и Василий Порфирьевич не удивился, когда узнал, что завод проверяет прокуратура. Директор по правому обеспечению, который недавно пришёл на завод, уже уволился. Завод был должен фирме «Машиностроение» за выполненные работы 50 миллионов рублей, у завода денег не было, и цеха машиностроения прекратили отпуск продукции заводу.
          Рогуленко, услышав про новые корветы, тут же влезла не в своё дело:
          - Наверное, эти заказы будет вести Василий Порфирьевич, правда? - спросила она, глядя на него и смеясь своим «фирменным» смехом: - Ха-ха… Да?.. Ха-ха-ха…
          Но он промолчал: поскольку эти вопросы решает не Рогуленко, а Чухнов, то и обсуждать с ней было нечего. И если раньше Василий Порфирьевич воспринимал Рогуленко и её постоянное хихиканье, как единое целое, то теперь, когда он понял её истинную сущность, стал воспринимать саму Рогуленко и её злобу отдельно, а смех, маскирующий злобу, отдельно.
          Несмотря на застой на родном заводе, у Василия Порфирьевича всё же был повод для оптимизма, потому что этот застой был не во всей судостроительной отрасли.
          На Дальнем Востоке была построена суперверфь, Генеральным директором которой назначили сына ночного дежурного по заводу Целовальникова. Эту верфь Путин отобрал у ОСК и передал компании «Роснефть», чтобы эта государственная корпорация строила для себя танкеры и больше не заказывала их за границей. Это был болезненный удар по врагам России, которые в своих государствах очень жёстко соблюдали законы, а в отношении Росси творили беззаконие.
          В Калининграде успешно строили фрегаты для Черноморского флота, Адмиралтейские верфи строили подводные лодки для всех флотов России.

          * * *
          В сентябре Рома снова собрался в отпуск, и по этому случаю угостил всех пирогом. Василий Порфирьевич взял свой кусок, стал есть его, и в этот момент Кондратьева, которая уже съела свой кусок пирога, спросила:
          - У кого там есть... – но конец фразы Василий Порфирьевич не расслышал: во-первых, потому что жевал вкусный пирог, а в такие моменты он весь был во власти закона: «Когда я ем, я глух и нем»; во-вторых, потому, что Кондратьева частенько мямлила и плохо выговаривала слова; в-третьих, потому, что он плохо слышал.
          Василий Порфирьевич не стал уточнять, что же такое срочно понадобилось Кондратьевой, и продолжил жевать свой кусок пирога. Возникла неловкая пауза, потом Лёня сказал:
          - У Василия Порфирьевича есть... - и замолчал в ожидании реакции самого Василия Порфирьевича, но тот молча продолжал есть, потому что не понял, что именно понадобилось Кондратьевой. И тогда Лёня сказал: - У Чухнова должно быть.
          Он полез в шкаф, висящий над рабочим столом Чухнова, а Костогрыз тут же вскочил и поднёс Кондратьевой маленькую бутылочку. И только теперь Василий Порфирьевич начал понимать, что Кондратьева спрашивала водку. Она взяла у Костогрыза бутылочку и стала мазать водкой ранку на руке… А Василий Порфирьевич понял, что Кондратьева попросила водку слишком высокомерно, презрительно: «У кого там есть водка?» Она прекрасно знала, что у Василия Порфирьевича есть водка, которой он мазал ранки, чтобы они быстрее заживали, но злоба и высокомерие помешала ей обратиться именно к нему, обратиться уважительно и выговорить свою просьбу членораздельно, а не презрительно цедить сквозь зубы.
          «Получилось, что я тоже повёл себя высокомерно, то есть не отреагировал на её "просьбу", - посетовал Василий Порфирьевич. - Но я нисколько не жалею об этом. Извините, господа, но если вы не желаете принимать меня целиком, таким, какой я есть, то извольте довольствоваться только частью меня!»
          Кондратьева собралась в очередной отпуск, и Василий Порфирьевич должен её замещать. В соответствии с новым положением, распоряжение на замещение должности надо подписать у Генерального директора не меньше чем за три дня до отпуска, иначе замещение не будет оплачено. Таня принесла распоряжение Василию Порфирьевичу, он поставил на нём свою подпись... И в этот момент Кондратьева выдала комментарий - естественно, в виде «шутки», мило посмеиваясь:
          - Надо же, я ещё в отпуск не ушла, а Вы уже распоряжение на моё замещение подписываете! Ха-ха-ха… Ха-ха-ха…
          Слова Кондратьевой прозвучали, как упрёк Василию Порфирьевичу за то, что он слишком торопится заграбастать её деньги, и он опешил: «Зависть моих случайных попутчиков уже превысила все мыслимые границы!.. – но уже спустя несколько мгновений он опомнился: - И меня это устраивает, потому что они унаследовали мою зависть. Конечно, я тоже испытываю зависть к “менеджерам успеха”, которым незаслуженно достаются высокие должности, но у меня она выражается в лёгкой форме, а у моих попутчиков зависть уже проявляется в форме тяжёлой, неизлечимой болезни. Именно эта патологическая зависть заставила их сделать Капелькину своим врагом».
          В середине сентября похолодало, Василий Порфирьевич довольно сильно простудился, но не мог взять больничный, потому что замещал Кондратьеву. В обеденный перерыв он пошёл на прогулку, оба окна в это время были, как и положено, приоткрыты сверху, а когда он вернулся, то окно на его стороне уже было открыто настежь. Василий Порфирьевич прекрасно знал, что в этой комнате ничего не может происходить без контроля со стороны Рогуленко. Даже когда он наливал чай в свою кружку, она зорко следила за ним. Рогуленко видела, что Василий Порфирьевич простужен, и всё равно открыла окно на его стороне, а сама, развалившись в кресле и положив свои слоновьи ноги на табуретку, разговаривала с кем-то по мобильному телефону, «добродушно» посмеиваясь после каждой фразы и зорко наблюдая за Василием Порфирьевичем.
          «Откуда здесь взяться состраданию к больному человеку? – грустно подумал Василий Порфирьевич. - Эта дама, как никто другой, умеет унизить и оскорбить человека, и её конфликт с Касаткиной и Капелькиной доказал это. Чтобы этого не происходило, каждый мыслящий человек должен хоть на мгновение усомниться в правильности своего поведения: “Вдруг я не прав? Вдруг я что-то упускаю?“ Человек, который способен распознать собственное безумие, обладает здравым умом, мудростью. В юриспруденции даже есть термин: “обоснованное сомнение”. Но у Рогуленко, как и у Королёвой – напрочь отсутствует “обоснованное сомнение”. Каждая из них претендует на исключительное владение истиной».
          Несмотря на свою простуду и сильный сквозняк, Василий Порфирьевич не стал закрывать окно: «Пусть мои случайные попутчики максимально проявят чёрствость и бессердечие. Я, например, не могу даже представить такую ситуацию: мне стало жарко, но я не открыл окно возле себя, а пошёл в противоположный угол комнаты и открыл окно возле Рогуленко. Я рассматриваю такое действие как агрессию, как вторжение на чужую территорию. А для Рогуленко такое поведение - норма. Но если я начну выяснять отношения, то это будет означать, что её провокация достигла цели, и я оправдываюсь перед ней, то есть испытываю чувство вины… Нет уж, лучше мне сдохнуть, только бы не оправдываться, только бы не испытывать чувство вины перед недостойными людьми!»
          Трагизм ситуации, в которой оказался Василий Порфирьевич, заключался в том, что он работал в окружении людей с более низким уровнем духовности. Это означало, что ответственность, объективно лежащая на нём, была намного выше, чем на окружающих его людях. Жизнь била его сильнее, чем других; окружающие были явно несправедливы к нему; они всегда требовали от него больше, чем от остальных. Он старательно исполнял свой долг перед социальной средой, но, тем не менее, не мог вписаться в окружающую его реальность. Он это постоянно чувствовал, но не знал, как надо правильно себя вести, чтобы всем было хорошо. Поэтому Василий Порфирьевич решил: «Это мой крест, и я должен смиренно нести его!» Как только он это понял, то сразу успокоился, встал и молча прикрыл окно, оставив сверху щель… Как положено.
          Кто-то принёс в комнату 221 агитационные газеты некоторых партий, они лежали на столе несколько дней, потом сослуживцы, измученные бездельем, сделали из них шапки и надели их, а Костогрыз сделал самолетик и стал запускать его.
          На следующий день на улице тоже было холодно, но, когда Василий Порфирьевич утром пришёл на работу, оба окна были открыты настежь, хотя Лёня сидел рядом с окном, и в комнате было очень холодно. Василий Порфирьевич сначала разозлился на него... А потом до него дошло: «Стоит ли мне злиться на Лёню? Ведь я знаю, что Лёня патологически ленив, и ему не хватает силы воли, чтобы встать и закрыть окно, даже если он замёрзнет насмерть». И Василий Порфирьевич нашёл себе занятие вне комнаты 221. А в 8.30 Лёня всё-таки сумел побороть свою лень, встал и закрыл окно со словами:
          - Холодно что-то!
          - Моё окно не закрывай! - сказала злобная Рогуленко, которая и устроила это испытание.
          «Эта дама, даже если будет подыхать, всё равно будет делать кому-нибудь назло! – возмутился Василий Порфирьевич. - Причиной злобного поведения Рогуленко является духовная распущенность, внутренняя развращённость, и её слоновья фигура является материальным воплощением духовной распущенности. В духовной распущенности она похожа на Королёву. Я думал, что энергия Королёвой неиссякаема, но туберкулёз свидетельствует о том, что она истощила свою энергию бесконечными войнами, и её не хватило на борьбу с болезнью».
          Утром следующего дня Василий Порфирьевич вошёл в заводоуправление, поднялся на колоннаду, увидел Самокурова, поздоровался с ним, и тот спросил:
          - Ваш серпентарий уже на месте?
          - Нет, у нас все в отпусках! - ответил он, а когда вспомнил, как, подходя к заводоуправлению, увидел, что оба окна комнаты 221 уже «радушно» распахнуты в его ожидании, то понял, что комната уже достаточно застужена, чтобы испортить ему настроение с самого утра, и невольно подумал: «Все в отпусках, но главная гадюка уже на месте, и её яд всегда наготове! Рогуленко недовольна, что я её игнорирую... Но ведь она получила то, что хотела. Она изгнала молодёжь из нашей комнаты, а вместе с ними она изгнала и остатки молодости из своей души. Она отстояла своё право быть старухой, а я отстоял своё право быть молодым в душе. Поэтому нам не о чем разговаривать»
          Рогуленко без конца рассказывала, как она училась в институте, как училась в школе, как воспитывала дочь, как воспитывала внука и многое другое, и, поскольку её никто не останавливал, создавалось впечатление, что все внимательно слушают её… 
          «На самом деле каждый озабочен только своей персоной, - подумал Василий Порфирьевич, - поэтому все делают вид, что им интересно. Её красноречие может интересовать соседей по комнате лишь в последнюю очередь, поскольку все, так же, как и сама Рогуленко, заняты исключительно собой, своими проблемами. Вот почему хороший слушатель, которому можно излить свои проблемы – это настоящий клад. Для Рогуленко Лёня оказался настоящим кладом, он её развратил своим вниманием, и теперь она уверена, что все должны слушать её так же, как когда-то слушал Лёня. А Пешкин развратил Королёву своей рабской покорностью, на заводе «Алмаз» она не была такой, какой стала на нашем заводе».
          Василий Порфирьевич видел, что Рогуленко бесит его нежелание слушать её, но упорно игнорировал её попытки возобновить доверительное эмоциональное общение с ним, и она выискивала всяческие способы продемонстрировать своё презрение к нему. Раньше все новые технологические наряды разбирал по заказам и раздавал своим подчинённым Лёня, но, когда наряды принесли в его отсутствие, Рогуленко вскочила и кинулась сама разбирать наряды. Все наряды она разложила по заказам, а наряды на корветы, которые курировал Василий Порфирьевич, она не стала разделять, а свалила их в одну кучу и со злорадной улыбкой отдала ему… А Василий Порфирьевич с пониманием взял наряды и стал, не спеша, раскладывать их по заказам. 
          В конце дня цеха фирмы «Машиностроение» принесли акты о сдаче выполненных работ, в которых были накладные, ещё не подписанные сотрудниками ПДО, и они вынуждены были сами делать то, что обычно делали цеха.
          - Фирма «Машиностроение» нас совсем перестала уважать! - возмутилась Рогуленко.
          «Всё закономерно! – подумал Василий Порфирьевич. - Если мы сами себя не уважаем, если считаем своих сослуживцев кровными врагами, то почему же нас должны уважать другие?»
          Когда рабочий день закончился, все обитатели комнаты 221 собрались домой, компьютеры у всех были давно выключены. Василий Порфирьевич, как обычно, ровно в 17 часов выключил компьютер и стал одеваться, ибо засиживаться на работе было не в его интересах, поскольку на проходной скапливалась толпа, и приходилось долго ждать своей очереди прохода через турникеты, которые очень часто давали сбой.
          - Ещё только 59 минут! - сказала Рогуленко, глядя на настенные часы, на которых не было видно, который час на самом деле, потому что отсутствовало деление на минуты.
          Василий Порфирьевич промолчал и продолжил собираться, потому что всё делал, как всегда, в одно и то же время, и Рогуленко всегда вставала вместе с ним и со всеми остальными и покорно шла к проходной… Но сегодня она вдруг решила показать свой характер. Она продолжала мелочно досаждать Морякову, но её злоба уже не отравляла его, подобно яду, а была похожа на плевки, которые на неё же саму и попадали.
          Вместо Василия Порфирьевича ей ответил Дьячков:
          - Не надо! Если Порфирьич собрался, значит, уже пора! У него всё чётко.
          Василий Порфирьевич попрощался со всеми, в том числе и с Рогуленко, и она ответила ему «открытой, радушной» улыбкой во весь рот. Если Рогуленко была для Василия Порфирьевича примером женщины без мужчины, то Дьячков, который со всеми разговаривал высокомерно, грубо, не терпел чужого мнения, был примером мужчины, у которого нет женщины. Костогрыз, исполнявший в своре роль шута, был в отпуске, но Василий Порфирьевич даже в мыслях не допускал взять на себя эту роль: «Шут в моём исполнении умер! А если умер шут, то умер и коллектив, который держался на его энергии». Но роль шута всё же осталась, в отсутствие Костогрыза обязанности главного шута исполнял Дьячков, в его исполнении эта роль выглядела гораздо грубее, и в ней отчётливее слышались нотки высокомерного отношения к Василию Порфирьевичу, которое незримо царило в зловонном аквариуме, в который Рогуленко превратила комнату 221.
          Однажды разговор зашёл о роуминге, Василий Порфирьевич хотел показать свою грамотность, но снова получил оплеуху от Дьячкова. Он объяснил всем, что такое роуминг, а потом, как обычно, унизил Василия Порфирьевича:
          - Порфирьич, ты что, никогда телефон не брал с собой в отпуск? - и сослуживцы ехидно захихикали.
          Василия Порфирьевича взбесило очередное хамство Дьячкова… Но он очень быстро понял, что хамство Дьячкова напоминает его собственное хамство в отношении жены. Чего стоит только его фраза, сказанная Анне Андреевне и её брату Виталию на концерте в Филармонии: «Вы что, из деревни приехали?» Значит, он должен принять это унижение, чтобы не быть таким чёрствым мужланом, как Дьячков. Наблюдая за Дьячковым, Василий Порфирьевич убедился в том, что такая женщина, как его очень ранимая, очень чувствительная Анна Андреевна, не терпевшая никакой грубости, является для него благом. Василию Порфирьевичу неприятно было выслушивать грубые шутки в свой адрес в исполнении Дьячкова... Но он утешал себя мыслью, что он избавился от роли шута, от этого кармического проклятия, размывающего его личность и лишающего его собственной судьбы. И ещё Василий Порфирьевич утешал себя тем, что Дьячков по-хамски обращался не только с ним, точно так же он обращался с Лёней, да и других не щадил. Василий Порфирьевич старался не разговаривать с Дьячковым, чтоб лишний раз не нарваться на грубость, но это не помогало:
          - Что-то Порфирьич мрачный сидит... – сказал Дьячков, добросовестно исполняя роль шута.
          - А он у нас в последнее время всегда мрачный! – мгновенно подключилась Рогуленко.
          - Наверное, ему всё это надоело, и он захотел на заслуженный отдых, - заключил Лёня.
          - Нет, ему ещё рано на отдых. Это я могу уйти на пенсию, я одна, а ему надо жену кормить! - сказала Рогуленко.
          «Что-то мне подсказывает, что моим "заботливым" попутчикам скоро будет не до меня, - невольно подумал Василий Порфирьевич. - Как изменились наши отношения! Ведь ещё недавно я учил сослуживцев, как надо ухаживать за глазами, чтобы они не уставали от компьютера, и мне внимали с почтением… Правда, при этом они не делали ничего из того, что я советовал… А сейчас, что бы я ни сказал, все мои слова либо опровергает Рогуленко, либо поднимает на смех записной шут Костогрыз. Причём, меня высмеивают даже тогда, когда я точно знаю, что прав, а мой оппонент неправ. Для моих случайных попутчиков это стало делом принципа».

          * * *
          Общение в комнате 221 было очень ограниченным, эпизодическим. Лёня и Дьячков от скуки по очереди зевали во весь голос… Не просто зевали, а с подвыванием.
          Рома вышел из отпуска, и все накинулись на него, как на новый источник общения. Возник ажиотаж, в котором Василий Порфирьевич не участвовал: лучше держаться подальше от толпы. Ему было неприятно играть в молчанку с сослуживцами, но чем больше он молчал, тем вернее и надёжнее умирало в его душе желание быть шутом для сослуживцев. Его отношения с ними стали похожими на отношения между футбольными болельщиками: на футболе они могли даже обняться после забитого года, но, выйдя из стадиона, они сразу отворачивались друг от друга, как чужие… Потому что они и были чужими друг для друга.
          Чухнов вышел из отпуска, а после посещения гальванического цеха он подарил Василию Порфирьевичу красивую гайку, покрытую толстым слоем никеля. Лёня позавидовал Василию Порфирьевичу, позвонил в гальванический цех, и сотрудница цеха принесла ему такую же гайку и ещё какую-то красивую деталь. После этого Лёне позавидовали Костогрыз и Рогуленко, и Костогрыз побежал в гальванический цех за красивыми, но бесполезными побрякушками. А потом мнительный лентяй Лёня прочитал в интернете, что никель вреден для человеческого организма.
          Зависть имеет различные проявления. В районе, где жил Василий Порфирьевич, рядом с метро построили огромный торговый комплекс, в нём был шикарный туалет… Но даже в этом гламурном туалете многие посетители не смывали свои фекалии, и Василий Порфирьевич был уверен, что это проявление человеческой зависти. Человека берёт злость оттого, что, когда он смоет свои фекалии, то вся эта красота достанется кому-то другому. Он хотел бы забрать эту красоту с собой, чтобы она не досталась другим, но унести её нельзя, поэтому остаётся одно: всё это разрушить или загадить. И новые красивые стеклянные остановки общественного транспорта разбивали по ночам озлобленные маргиналы тоже от зависти.
          В конце сентября Дьячков собрался в отпуск и накануне отпуска ушёл с работы в 14 часов, не отпрашиваясь у Чухнова, а просто сообщив ему, что уходит. Чухнов удивился, но пожелал ему хорошего отпуска. А Рогуленко, которая в мае сама «разрешила» Дьячкову уйти с работы раньше, в этот раз почему-то возмутилась:
          - Ванюшку Чухнов держал накануне отпуска до последнего, а Дьячков ушёл в 14 часов!
          Когда Кондратьева вышла из отпуска, Рогуленко принялась громко хвалить Василия Порфирьевича за то, что он достойно справился с замещением Кондратьевой.   
          «Поистине, наступил хаос! - удивлялся Василий Порфирьевич, слушая Рогуленко. - Мои случайные попутчики выглядят такими добрыми, душевными, заботливыми… Но я знаю, что в их в душах накопилось огромное количество злобы. Она запрятана так глубоко и запечатана такими прочными печатями, что они всегда будут считать себя добрыми, душевными, заботливыми людьми. А мне повезло: мне была дана возможность увидеть свою злобу в чужих глазах, сильно испугаться и отречься от неё».
          Когда из отпуска вернулся Костогрыз, Рогуленко стала допытываться, почему у них нет детей, и он ответил, что они пока хотят погулять, поездить, посмотреть мир.
          Не имея возможности наладить доверительное эмоциональное общение с Василием Порфирьевичем, Рогуленко решила компенсировать эту нехватку общения с сотрудницами фирмы «Машиностроение». Когда к ним пришла молодая сотрудница ПРБ механообрабатывающего цеха Ира, Рогуленко решила похвастаться своей осведомлённостью. Она знала мать мужа Иры, поэтому спросила:
          - Ира, ты замужем за старшим сыном или за младшим?
          Ира очень удивилась, что от неё требуют признания в таких интимных подробностях, но, после недолгих колебаний, нехотя ответила:
          - За старшим...
          Рогуленко попыталась развить тему, но вдруг поперхнулась и долго не могла откашляться.
          «Значит, в нашей комнате на самом деле запрещено доверительное эмоциональное общение, и я принял правильное решение», - сделал заключение Василий Порфирьевич, глядя на покрасневшую от натуги Рогуленко.
А Кондратьева вдруг решила выяснить очень важный вопрос:
          - Капелькина-то хоть работает?
          - Вроде работает... – ответила Рогуленко. - Но сидит безвылазно в своей комнате, никуда не выходит... Ха-ха… Даже в туалет... Ха-ха-ха… В памперсах сидит! - она засмеялась и посмотрела на Василия Порфирьевича.
          Её злобную шутку отметили ехидным смешком Кондратьева и Парамошкин.
          У Кондратьевой после отпуска появилась новая привычка: после еды она набирала в рот воды и полоскала его, громко булькая.
          «Может быть, она думает, что это очень сексуально? – злился Василий Порфирьевич, слушая булькающие звуки. - Только меня от такой эротики может стошнить».
          На следующий день весь отдел во главе с начальником собрался в комнате 216, чтобы поздравить Дашу с днём рождения. Кондратьева стояла рядом с Капелькиной, они даже перебросились несколькими фразами... Но Кондратьева слушала Капелькину с высокомерной улыбочкой: «Давай, давай, притворяйся, мы всё равно знаем, какая ты на самом деле!»
          Василий Порфирьевич наблюдал за общением этой милой парочки и думал о своём: «Мои случайные попутчики пытаются вернуть доверительное общение со мной. Я знаю, что нужен сослуживцам, но только без той прививки доброты, которую сделала мне Капелькина. Я нужен сослуживцам только таким же злобным, как они. Ругая при мне Капелькину, они пытаются скрыть следы своего преступления, они пытаются убедить меня в том, что во всем виновата она. Но я знаю, что первоначальный импульс злобы исходил от Рогуленко, и Капелькина лишь пыталась защититься от неё. И теперь я перенял их манеру поведения. Я полностью исключил доверительное общение, и моё отстранённое поведение говорит им: "Давайте, изображайте добреньких, но я точно знаю, что вы злобные!"»
          Сентябрь закончился, сотрудница фирмы «Машиностроение» Людмила принесла отчёт, но Лёня выразил недовольство этим отчётом, и Людмила сказала:
          - Лёня, что ты всё ворчишь?
          - Кто ворчит? - переспросил Чухнов, - Василий Порфирьевич?
          - Нет, Лёня, - ответила Людмила. - Я считаю, что Василий Порфирьевич гораздо моложе.
          Несколько позже, когда все были погружены в работу, в комнату 221 кто-то тихо вошёл и через несколько секунд так же тихо вышел. Василий Порфирьевич, с трудом оторвавшись от компьютера, успел увидеть в дверном проёме спину Даши, и дверь за ней тихо закрылась. Прошло несколько минут, и Лёня, оторвавшись от компьютера, начал пытать Чухнова:
          - Сан Саныч, Вы не видели, кто положил на мой стол чертёж?
          Чухнов, который сидел в двух метрах от стола Парамошкина, причём, лицом к нему, никак не мог вспомнить, кто недавно приходил, поэтому задал вопрос всем своим подчинённым:
          - Кто у нас самый внимательный? – но никто не ответил ему, и тогда Чухнов спросил: - Кто-нибудь видел того, кто недавно приходил к нам?
          Все молчали. И тогда Чухнов спросил у Морякова:
          - Василий Порфирьевич, Вы видели, кто к нам приходил?
          Василий Порфирьевич немного помедлил, потому что ему очень не хотелось навлекать на себя зависть сослуживцев ещё и за то, что он самый внимательный, но потом всё-таки ответил:
          - Приходила Даша.
          - Значит, Василий Порфирьевич у нас самый внимательный! -  заключил Чухнов.

          * * *
          Костогрыз, вернувшись из отпуска, возобновил регулярные выпивки у Грохольского. Однажды, когда Чухнов ушёл на совещание, Костогрыз, Щеглов и Кондратьева пошли к Грохольскому выпивать. А когда ещё и Лёня уехал на Кировский завод, то в комнате остались Василий Порфирьевич и Рогуленко. О том, что соседи Василия Порфирьевича по комнате выпивали у Грохольского, он догадался, когда увидел в туалете, что Грохольский принёс мыть ровно 5 рюмок. Кроме того, от Грохольского соседи по комнате пришли весёлые, разговорчивые и стали обсуждать предстоящий новогодний корпоратив. А Василий Порфирьевич решил больше не участвовать в новогодних корпоративах. Раньше он бы расстроился, что его не приглашают обсуждать это важное мероприятие, но сейчас он всё делал для того, чтобы эмоциональная связь со случайными попутчиками и с родным заводом становилась всё тоньше и незаметнее. Василий Порфирьевич пошёл ва-банк, и его уже не беспокоило, как сложатся отношения с его случайными попутчиками. Он уже знал, что они не умеют просто дружить, они умеют дружить только против того, кого назначат своим врагом. А у него не было врагов.
          Теперь Василию Порфирьевичу было понятно, в чём заключается новая реальность: «Работа у нас сама по себе, и выпивка тоже сама по себе. Теперь совместные коллективные корпоративы перестали быть обязательным элементом жизни “коллектива”. Теперь это всего лишь “факультатив” - для тех, кому невтерпёж. Когда я участвовал в корпоративах, мне приходилось тратить свою энергию, свои эмоции, чтобы уравновесить злобу, исходящую от сослуживцев. Зачем мне это? Я покинул их злобную компанию, и теперь за столом будет только злоба. Корпоратив оказался вне закона не потому что начальство его запретило, а потому, что корпоратив из средства примирения превратился в мощный источник неконтролируемой злобы».
          Поскольку Лёня после переезда оказался рядом с Чухновым, тот, будучи редкостным занудой, с удовольствием общался со своим молодым заместителем, передавая ему производственный опыт, и это очень не нравилось Рогуленко, лишённой привычного общения и влияния на Лёню. Чухнов сообщил, что он предложил Гайдамаке отправить Лёню в Москву на важное совещание довольно высокого уровня. Потом Чухнов объявил, что выдвинул Лёню на звание лучшего работника завода ко Дню Судостроителя, и его фотография будет красоваться на стенде возле проходной. Василий Порфирьевич был уверен, что Рогуленко эти сообщения очень расстроили: ведь это она самая лучшая, поскольку учила Лёню профессии. И в то же время Василий Порфирьевич признавал тот факт, что обида Рогуленко имеет основания: не только она, но и все остальные прекрасно знали, что Лёня - патологический лентяй. Лёня оказался на волне удачи, поэтому в последнее время он находился в эйфории… Но однажды, когда Чухнов ушёл на совещание, Рогуленко сказала Лёне:
          - Начальник выдвинул тебя на звание лучшего работника завода от нашего отдела… Но он не подумал...
          Обитатели комнаты 221, оживлённо болтавшие, после слов Рогуленко притихли.
          Рогуленко плюнула Лёне в душу, испортила ему праздник в своём стиле, дав понять: «Не высовывайся!» А сама она после обеда развалилась в кресле и начала, как обычно, развлекать всех своими россказнями, и, конечно же, в разговоре щеголяла профессиональными знаниями и опытом, стараясь убедить всех в том, что лучший работник завода - это она, а Лёня всего лишь мальчик у неё на побегушках. После того, как Василий Порфирьевич прекратил доверительное общение, Рогуленко стала иногда разговаривать каким-то придушенным, плаксивым голосом, искажая слова примерно так же, как это делают дети. Например, вместо слова «ничего» она могла сказать «ниживо».
          Василий Порфирьевич втайне надеялся, что Начальник бюро МСЧ Лёня Парамошкин взбунтуется против хамства Рогуленко, как это сделал он сам… Но вскоре понял, что его надежды напрасны. Лёне явно не хотелось портить отношения с Рогуленко, вскоре он немного отошёл после нанесённого унижения и робко подключился к общему разговору. У Рогуленко было прекрасное настроение: ей удалось отомстить Лёне, и он благополучно проглотил её яд. А чтобы окончательно уничтожить следы ядовитого укуса, Рогуленко возобновила старую проверенную сказку о том, что она собирается уходить на пенсию. Лёня начал убеждать её, что ей никак нельзя уходить, потому что без неё всё остановится. Он стал откровенно заискивать перед ней, инцидент был заглажен, и они вернулись к прежнему доверительному общению... Но яд, впрыснутый злобной старушкой, остался в его душе.
          Рогуленко своей злобной выходкой сшибла Лёню с волны удачи. Но Василий Порфирьевич допускал, что она сшибла его не только с волны удачи, но и с его жизненного пути. Василий Порфирьевич считал, что профессионалам-пенсионерам, оказавшимся на финишной прямой своей жизни, надо думать не о собственных наградах, а о будущем завода и делать всё для того, чтобы такие молодые ребята, как Лёня, не убегали с производства. Настоящие профессионалы должны способствовать повышению самооценки молодых инженеров, и поощрения, подобные тем, что свалились на Лёню, повышают их самооценку. А Рогуленко своей злобной выходкой, наоборот, обрушила самооценку Лёни.
          Василий Порфирьевич, на примере Лёни, получил возможность наблюдать со стороны, как Рогуленко расправлялась с ним самим, когда он изо всех сил старался поддерживать в комнате доверительное эмоциональное общение. Он так же, как Лёня, расстраивался, когда Рогуленко выражала недовольство его поведением, и так же радовался, когда она позволяла восстановить прежнее доверительное общение. Но теперь его эмоции молчали… Зато его ментальные способности явно прогрессировали. 

          * * *
          Таня объявила, что с 11 по 14 октября на заводе будут делать прививки от гриппа французской вакциной, Рогуленко и Кондратьева сразу записались и пошли прививаться. Вернувшись, они стали интриговать сослуживцев:
          - Какой там доктор симпатичный!
          «Рогуленко и Кондратьева унаследовали мою роль молодящегося пенсионера, - подумал Василий Порфирьевич, глядя на двух толстых старух, мечтательно закатывающих глаза, говоря о молодом симпатичном докторе. - Но между молодящимся и молодым огромная разница».
          Поскольку доверительного общения в комнате 221 больше не было, само общение всё больше принимало формальный характер. Когда Василий Порфирьевич вернулся с прогулки, Кондратьева спросила, для приличия:
          - Вы уже вернулись?
          - Да, - ответил Василий Порфирьевич, тоже для приличия.
          Кондратьева сказала:
          - Я тут смотрю, что Даша с Яной даже общаются!
          - Ну да, - подтвердил Лёня, - у них вроде как общая работа.
          Рогуленко тут же вспомнила Касаткину, которая жаловалась на неё начальнику. Она по-прежнему очень зорко следила за тем, чтобы сослуживцы не усомнились в том, что во всём виноваты Касаткина и Капелькина, и чтобы никто не заподозрил, что именно Рогуленко спровоцировала молодых девиц на скандал. В этом заключалась вся её жизнь.
          В середине октября, едва начался рабочий день, в комнату 221 прибежал Грохольский и радостно сообщил новость:
          - Подписан приказ о сокращении в ПДО одной единицы! Желающие могут обратиться к Начальнику отдела! Только не благодарите меня! - и убежал, ехидно смеясь.
          Потом выяснилось, что это сам Гайдамака решил выслужиться и опередить готовящийся приказ Генерального директора о сокращении на 10%. Сотрудники ПДО были возмущены недальновидным поведением начальника, напуганы предстоящим сокращением, и обитатели комнаты 221, находясь в стрессе перед грядущим катаклизмом, всячески старались подчеркнуть своё духовное единение.
          «Фирменным знаком» причастности к злобной своре был громкий, порой беспричинный смех сослуживцев в унисон. Стоило кому-нибудь одному засмеяться, как к нему постепенно присоединялись остальные, даже не зная причины смеха. Если «запевала» засмеялся – значит, надо смеяться всем. А в последнее время к этому «фирменному знаку» злобной своры патологический лентяй Лёня добавил ещё один: громкое, во весь голос, с подвыванием, зевание (такое всеобщее зевание Василию Порфирьевичу доводилось наблюдать в собачьей своре). Сначала зевал Лёня, к нему обычно присоединялся Дьячков, а теперь к Лёне стал присоединяться сам Чухнов.
          Поскольку Василий Порфирьевич по-прежнему дистанцировался от соседей по комнате, Кондратьева стала относиться к Парамошкину и Костогрызу с преувеличенной нежностью, она придавала их отношениям чрезмерную важность, значимость... И это ещё больше изолировало Василия Порфирьевича от них на эмоциональном уровне. А поскольку эмоции - это энергия, то его это, конечно, задевало. Он мог бы отмахнуться от преувеличенно нежного отношения Кондратьевой к молодым соседям по комнате: «Подумаешь, она преувеличенно громко, почти истерично смеётся, и при этом ещё и стучит ладонями по столу, словно ей совсем невмоготу!» Но ведь он сам убедился в том, что окружающая среда реагирует на эмоциональный фон человека, и это произошло в прошлом году, когда на него стали наезжать машины, словно водители его не видели, и причина заключалась в том, что он был слишком агрессивно настроен против Касаткиной. Поэтому преувеличенно доверительные отношения между соседями по комнате нарушали душевное равновесие Морякова, и его это беспокоило.
          Когда в комнате 221 кто-нибудь чихал, ему говорили: «Будьте здоровы!» Когда чихала Кондратьева, ей тоже говорили: «Будьте здоровы!». Но наступило время, когда она стала говорить тому, кто чихнул: «Правда!» - и заразительно смеялась. Василий Порфирьевич по себе знал, что злоба в человеке может выражаться самым экзотическим способом, в том числе и таким, который использовала Кондратьева. Поэтому Кондратьеву вскоре стали копировать другие обитатели комнаты, сначала робко, а потом всё смелее.
          Кондратьева принесла сослуживцам яблоки «Антоновка», которые она вырастила на своей даче, и попросила у Лёни рецепт пирога «Шарлотка»:
          - Лёня, напиши мне рецепт, я сегодня же «забабахаю» «Шарлотку».
          - Сейчас я «забабахаю» Вам рецепт, - ответил Лёня, добросовестно повторяя новое слово – «забабахаю» - которое изо всех сил старалась ввести в обиход именно Кондратьева.
          Стол Лёни всегда был завален бумагами, он каждый раз долго искал нужный документ, но навести порядок ему мешала природная лень. А сегодня он вдруг навёл порядок на своём столе, чем очень удивил Рогуленко… И Василий Порфирьевич стал с надеждой ждать, что Лёня наведёт порядок в своей голове.
          - Я тоже сегодня «забабахаю» «Шарлотку», - в унисон Лёне сказала Рогуленко и набрала себе мешок «Антоновки».
          Василию Порфирьевичу тоже предлагали взять яблоки, и он мог бы взять немного для приличия... Но его жизненный путь слишком уж явно расходился с жизненными путями этих озлобленных людей, и если яблоки взяла Рогуленко, чтобы «забабахать» «Шарлотку», то Василий Порфирьевич совершенно точно ничего не собирался «бабахать»: поскольку это слово произнесла Рогуленко, то в воображении Василия Порфирьевича оно уже представлялось в виде токсичного испражнения… Как и все остальные слова, которые она произносила.