Герой

 

Глава первая. Знакомство с героем
        Начну с того, что ни один роман не может, как сваха, не сосватать своему читателю героя в качестве жениха по жизни в тексте.
        Кого же можно выбрать на роль героя романа? Надеюсь, человека. Какого пола? Какая разница. Главное, чтобы герой был человеком, похожим на нас, дорогой читатель. Иначе, если он не такой, как мы, то как нам будет его понять. Никак. Посему возьмем за героя человека. Например, мужчину. Почему нет? Благо я для этого мужчина. Поэтому мне будет легче о нем писать. Легче, это когда пол и гендерная принадлежность не будут мешать иметь в виду то, что обычно для моего героя. Иначе мне часто придется оговариваться, а вам отвлекаться. Так можно запутаться в том, что не имеет большого значения для нормальных, обычных людей. Я пишу для всяких людей, но для их же удобства и пользы следует придерживаться тех, которые держатся середины, меры, здравомыслия, чтобы отталкиваться от них в движении к краю на маргиналию и по краю к раю.
        Наш герой – мужчина, средних лет и средних способностей. Слава богу, не надо будет расписывать его внешние данные: объемы груди, талии, рук и ног, а также пятой точки. Это не прекрасный пол и не жлоб-качок. Правда, есть качки, у которых их природные данные внушают неуверенность в себе, и поэтому они представляют себя не такими, какими они есть, но такими, какими хотят казаться самим себе, если любят самих себя, женщинам и мужчинам, если геи. Как правило, мужчина такой, каким его видит мать (мать смотрит на своего мужа) или жена (сравнивает со своим отцом), или любовница (сравнивает с теми, кто был прежде). У него есть и свое мнение, - есть такое мнение.
        Кто он – брюнет или блондин – это не важно. Тем более, какой он расы и нации. Для вас, щепетильный читатель, может быть, - это важно. Но для моего героя – нисколько.  Более важно: умен ли он или глуп, а, может быть, хитер? Особым умом он не блещет. Он такой, как вы да я. В меру глуп, то есть, по обыкновению умен. Это как со стаканом, который равным образом наполовину полный и наполовину пустой. Герой хитер настолько, насколько умеет не оставлять самого себя в дураках. Узнаете такого героя? Да, вы уже встречались с ним и не один раз.
        У него нет никаких убеждений. Он аполитичен. Агностик или близок к нему в обычной, безопасной жизни. Это нормальный человек, а не экстремист, активист или фанатик. Таким и положено быть герою рассказа. Вы не задумывались, вдумчивый читатель, о том, что повествование интересно не когда оно констатирует то, что есть, но когда оно показывает то, чего нет, тем, что становится быть.
        Каким именем можно назвать нашего героя? Можно любым. И раз так, то назовем его Адамом, ибо в нем для нас прежде всего важен только человек.
        Чем может быть интересен нам главный персонаж начатого текста?  Определив и описав абстрактным образом героя, мы мало будем горевать, когда он наскучит нам. Вот тогда мы без сожаления забудем о его существовании и с облегчением закроем надоевшую нам книгу.   
        Но так не должно быть в начале повествования. Поэтому что-то все же следует сказать, чтобы Адам показался нам интересным. Чем занят был Адам? Он готовил к публикации свой просветительский опус. Адам писал статьи разного характера. Среди них попадались и литературно-художественные, и философские, а не одни научные, статьи. Сейчас он заканчивал текст о Новом Адаме, но все никак не мог поставить последнюю точку в нем. Чего-то не хватало, так что он не знал, что собственно нового он мог сказать, чего прежние авторы не замечали в этой теме. Без того, чего недоставало тексту, он терял всякий смысл для публикации. Но Адаму необходимо было позарез сделать публикацию, иначе он не выполнил бы квартальный план по своим публикациям.
         Давайте попробуем, благоразумный читатель, сообща помочь нашему герою дописать статью, чтобы дальше продвинуться по сюжету повествования. Здесь вы, внимательный читатель, можете, - имеете право, - попенять мне то, что я прежде говорил, что ваше дело – читать и ничего более. Но тут же я уже противоречу самому себе и призываю вас отказаться от чтения и приступить к мышлению. Причем подумать не за себя, а за того парня, которого мы назвали Адамом.
        Вот, например, я подумал о том, как бывает жаль прощаться с теми, кто стал тебе близок, как, например, мой прежний герой. К сожалению, сегодня, когда я пишу, закончился мой роман, который я стал писать несколько месяцев назад.  Чтобы не печалится, я решил завести себе нового героя. Это так по-человечески понятно. И мне на ум пришла та евангельская притча, в которой Иисус в ответ на коварный вопрос фарисеев о женщине, чьей женой она будет: старшего или младшего брата, сказал, что на небе в раю нет ни жен, ни мужей, а есть одни ангелы Бога.
       Сродни жене из притчи Евангелия и мой прежний герой. Кем он стал, когда я закрыл за ним последнюю страницу книги, поставил точку в конце повествования? Ангелом мира книжных героев или его демоном? Посетит ли теперь когда-нибудь хоть одного читателя, явившись ему в качестве советчика, что так поступать не надо? Если это так, то как мы с ними связаны? Не являлись ли мы еще до своего рождения в этом мире уже урожденными ангелами Бога. Но потом Он отпустил нас на свободу выбирать между добром и злом на основе своего морального опыта. Став самостоятельными, мы запутались в себе и своих отношениях с нам подобными людьми и уже не может жить, как прежде, моля Его о спасении, о том, чтобы Он снова вернул нас к настоящей свободе без выбора в Себе, снова сделал нас ангелами.
        Чем так подкупает нас Иисус? Не тем ли, что возвращает нас к древу жизни, путь к которому мы потеряли в поисках знания добра и зла. Он, Иисус, и есть жизнь, вечное живое древо жизни, путь к ней, жизненный путь к тому, что только и есть, - есть истина. Вера в это делает людей христианами, надеющимися на спасение в любви к Богу – к идеалу, к идеальной жизни.
        И тут на ум автору, пришла простая как дитя мысль, а не является ли героизм как то, чему учат герои своим примером, подарком судьбы. даром Бога, которого ничем нельзя заслужить. Герой, как и пророк или святой, является примером в том, что не в его власти, но он во власти примера. Он случайно становится героем или специально (заранее) выбирается для примера. В первом случае он беспримерно примерен. Как с него брать пример, если он атипичен, случаен? Таким образом героем становится, как правило, человек, далекий от примера.
        Если же его подобрали для примера, то кто это мог сделать? Сами люди или некто еще, например, высшая сила. Сторонники версии с высшей силой находятся в более сильной позиции, ибо они могут согласиться с оппонентами в том, что сами люди подобрали соответствующего человека на роль героя, оговорившись, что эти люди стали проводниками воли свыше. 
        Чем наш герой Адам герой? Не тем ли, что он без году, нет, не неделя, день стал задумываться над тем, как он живет. Вы слышали и видели такое? Ну, скажите на милость, разве бывает так, чтобы человек в день своего рождения стал уже размышлять над смыслом жизни? Такое можно встретить только в книге, а не в жизни. Обыкновенно, человек начинает размышлять, - что размышлять, - думать, уже взрослым, да и то лишь в старости под страхом смерти. Ведь многие люди теперь доживают до самой старости. Правда, до старости у многих взрослых срабатывает инстинкт самосохранения, который на человеческом уровне развивается в виде компенсации нехватки ума (ввиду того, что хватательный инстинкт работает на вещном уровне) в сообразительность (чес) – у народа лукавство, а у начальства хитрость (интриганство) – и счет – у техников вычисление, а у интеллигентов чтение, которое делает их более продвинутыми на пути к уму.
       В случае же с героем, только родившись, он как младенец начинает думать. Не зря говорят, что книга, точнее, ум сокращает нам опыт жизни. Но наш герой, - о, чудо! – стал думать чуть не в сам момент своего рождения. Кто сделал его таким? Автор. Что за дурак, этот автор. Ну, скажите на милость, разве такое можно представить? 
        Но автор скажет: откуда вы взяли, что младенец не думает? Ведь он не сказал же вам о том, что не подумал. Почему бы человеку, хотя бы младенцу, не подумать, если он герой? Герои, как всем известно с детства, растут не по дням, а по часам. Вот он и вырос умом с героя. И как он живет? Живет не по дням, как мы, а по часам. Серьезный читатель скажет: это сказка! Пусть сказка. Но эта такая же сказка, как рассказ о том, что Иисус с детства, с тринадцати лет поражал своим знанием учителей закона Бога. У нас Адам не своим знанием, а мышлением поражает нас.       
        - Автор, вы держите нас за идиотов? – спросит уважающий себя читатель. – Мозг младенца еще не сформировался для мышления. Он образуется, как правило, лишь к девяти годам. И только в последних классах школы у молодых людей начинает реализовываться такая способность.
        - Так это только так говорится, на деле же, в жизни не так, - ответит автор, сам задав вопрос. - Неужели, начитанный читатель, вы не читали еще в школе у классиков, что не все, что говорится или пишется, является правдой жизни?
        - Давайте не будем преувеличивать, - здраво заметит здравомыслящий читатель.
        - Ладно. С кем не бывает. Ведь человеку свойственно ошибаться, - согласился с читателем автор, понуро опустив голову, но тут же встрепенулся, загорелся мыслью и высказался, -  не ошибается тот, кто никогда не думает. Вот так. Значит, я был не прав, но не во всем, а только в том, что каждый человек, - благо, у него есть мозги, - так или иначе находит свой извилистый пути к просветлению ума. Помощником ему на этом пути становится опыт.
        - Да, вы, автор, завзятый, ползучий эмпирик.
        - Нет, дорого вам обойдется ваше зазнайство, дорогой читатель. Нахватались ученых фраз и уже думаете, что ученый. Я не ползучий, а летучий эмпирик. У меня есть опыт не столько чувств, сколько ума. Поэтому мне свойственно признаваться в своих ошибках и самому исправлять их.
        - Как вы думаете, вдумчивый читатель, кто ошибается?
        - Тот, кто не внимателен и не наблюдателен.
        - Знаете, опытный читатель, это вы больше эмпирик, чем я. Ошибается тот, кто думает, что ум в нем. Он способен исправить ошибку только в том случае, если исправит, выправит свое положение, - будет в уме. Так и я зазнался, забыл себя, свое место.
        Конечно, я вынужден с вами согласиться в том, что погорячился и преувеличил ум героя. Наверное, у героя ума еще меньше, чем у всех. Иначе почему многие из всех думают, что героем становится тот, кто забывает о том, что у него есть инстинкт самосохранения. Естественно, такое случается не от большого ума, а от его смертельного, губительного недостатка.
        С другой стороны, как можно забыть инстинкт, когда он срабатывает в бессознательном состоянии? Значит, в героической ситуации срабатывает некий блокиратор, снижающий порог чувства опасности до критической, в пределе смертельной, отметки.
        - И что выступает в качестве такого блокиратора? – спросил с интересом удивленный читатель.
        - Ум нашего героя. Адам был человек нерешительный, точнее, медлительный. Он не спешил. Все уже делали, выполняли команду, а он думал о том, зачем ему это надо. Он был не буддистом, а философом. Вы, наверное, помните, памятливый читатель, притчу Будды о том, зачем человеку изучать стрелу у себя в боку, когда следует извлечь ее из бока. Зачем думать, когда пора действовать?
        Но как действовать? Наобум, наугад или как подсказывает инстинкт? А если это поисковый инстинкт? Относится ли «метод ромашки» (любит/не-любит) как древний предшественник информационного метода бинарного типа: «да/нет» к тому, как думает человек или нет? Да, относится, но только в значении выбора.
        Поэтому многое в том, что мы относим к человеку под маркировкой «мышление», имеет отношение не к мысли собственно, (хотя в человеке все, включая ум, волю, чувство, воображение, переплетено в клубок, который трудно раскатать, проанализировать и снова скатать, синтезировать), но к воле, к выбору. В нем мышление сведено, редуцировано только к перебору, пересчету (делиберации) альтернатив, что больше относится к счету, нежели к мышлению, идеализации.
        Мышление собственно, а не его остатки, которые, естественно сладки, начинается с идеи, которая является незрелому, детскому уму в виде фантазии. Но эта фантазия может уже вызываться фантазмом взрослых, склонных упрощать слишком сложную внутренне противоречивую человеческую жизнь. Поэтому важно предохранять детски слабое и наивное сознание подрастающего поколения от инфантильной игры в простоту молодящихся дядек и теток. Ну, разве можно хотеть простодушным низам то, что верхи ума уже не могут представить себе? Таким путем складывается революционная ситуация в умах людей. Так кто возглавит, расширит и углубит энергию ума революционных масс? Конечно, герой.
        Когда приходит революция? Когда верхи уже не могут, но знают как, а низы еще не знают и не хотят знать, ибо не знают, как знать. Если верхи слабы, есть тормоз, то низы без тормозов. Но почему? Потому что внизу власть тьмы, хаоса, не знающего меры, ума, порядка, а вверху тьма власти и нет ей сопротивления. И то, и другое крайности, прямые противоположности (полярности). Они исключают друг друга как крайние элементы системы без среднего (третьего) элемента, их примиряющего. Если верх (высота) есть ум, но у него нет жизненной силы, то низ (глубина) сила без ума («сила есть, ума не надо»). Третий (средний) элемент треугольника единства (троицы) есть чувство (душа). Система теряет свое чувство, становится бесчувственной, неуправляемой Чувство имеет свой опыт, базу данных, которая заполняет ум, не дает ему быть пустым, а ум, чувствуя силу чувств, вдохновляясь ими, способен преодолеть сопротивление собственной инерции, овладеть чувствами, быть в силе благодаря воображению. Воображение – это вразумленное чувство, осознанное чувство.
        У чувства есть свое чувство – чувство чувства – интуиция. Но ее мало. Требуется еще рассуждение (дискурс) ума (разума), его резонное доказательство. Но не только. Без прочувствованного ума как игры воображения, работы фантазии (мечты, наведенной (индуцированной) созерцательности) в качестве фактора расширения сознания (среднего элемента широты) нет силы ума, его решительности. 
        Кто может придать силу, решительность управляющему сверху? Герой. Он есть усилитель чувств, вдохновитель как проницательный субъект (субъект интеллектуальной интуиции) на гармонизацию хаоса, его космизацию. Вот чего не хватает нынешним политикам, тяготеющим к управляемому хаосу. Между тем требуется управляемый космос.
        Но был ли Адам подлинным героем или только играл роль героя в этом тексте можно будет сказать наверняка по ходу изложения сюжета повествования или уже точно в его финале. Пока будем считать, что он был таким героем по самому факту утверждения в тексте как главный персонаж произведения.
        Первым шагом на пути к героической истории стала новая мысль, которая освежила сознание Адама. Этой мыслью было предположение, не является ли Иисус выдумщиком, который первым поверил в то, что сам надумал. Что же он надумал? Он надумал то, о чем часто думал. И о чем же? О том, кто его отец. Вероятно, он случайно узнал или в силу своей настроенности, интенции на мысль, сосредоточенности на ней, обострившей внимательность, заметил особое отношение престарелого Иосифа к нему как к сыну молодой жены Марии и усомнился в том, что тот его отец.
        Но кто тогда его отец, если Мария ведет себя как матрона, как пожилая женщина, уже равнодушная к мужчинам? Она не могла такой стать, не будучи оной, монашкой с рождения. На это намекает само евангельское повествование, говоря о том, что престарелые родители посвятили ее Богу. Разве могли они сделать это, если бы она была такая же девочка, как все прочие? Нет. Иисус еще с детства прекрасно понимал, что как его мама, так и он сам, похожий на нее, как две капли воды, так что вполне к ним применима народная поговорка: «Яблоко падает не далеко от яблони», разительно отличались от всех других людей. Кто тогда мог быть его отцом? Ответ лежит на поверхности. Он не мог не додуматься до такой мысли, что его отцом является Бог. Ведь именно Ему посвятили его маму родители: праведные Иоаким и Анна. Вот об этом писал свою статью Адам.   
        Для того, чтобы додуматься до такого «откровения мысли» много ума не надо. На это способен любой человек. Другое дело, сколько времени затратит человек на эту мысль и какого напряжения должен добиться его ум, чтобы выдать такое откровение мысли? Поэтому, когда мы говорим о человеческом уме, то следует положить на чаши весов ума как силу мысли, так и ее напряжение, преодолевающие инертную массу сопротивления материи мысли – мозга мыслящего и вещного источника данных ощущения, которые бередят его нервы и волнуют кровь. Но главное – это иметь правильную установку (идею), нацеленную на идеал. Что было идеальным для Адама? В идеале он стремился стать настоящим человеком, овладеть самим собой, стать им. Не зря мы назвали его «Адамом», то есть, «Человеком». Кем ему еще становится?!
        Тем более, само общее имя «Человек», как имя класса, множества людей, явилось его собственным именем. Но мог ли он стать им в одиночку? Вспомним, его легендарный тезка, наш прародитель не ведал покоя, пока его Создатель не создал ему в утешение из него же самого его подобие – Еву или «Жизнь». Человек, мужчина не может жить без своей жены, женщины. Жить для чего, для кого? Для жизни, для близкого человека, для детей, людей. Человеческая жизнь в коллективе, в роду, народом есть жизнь в преемственности, в размножении и сбережении рожденного, в ее продолжении в новых поколениях людей. Поэтому имя Адама как родовое имя человека и является символом совместной жизни людей.               
        Вот почему наш Адам как главный, первый герой, надеюсь, художественного, творимого текста, не может существовать в нем без других, второстепенных героев, персонажей, образов произведения, включая и образ самого автора, который в тексте разговаривает с вами, начитанный читатель.

Глава вторая. Автор произведения
        Кем является автор произведения? Он его создатель. Он - душа произведения, а оно его тело. Какое тело? Нет, не плотское, а творческое, душевное, тонкое тело. Скажу больше: если он не только автор слова, но и мысли, то его тело логическое, есть логос, то есть, одновременно и слово, и мысль в нем как смысл. Это слово (логос) уже ближе к русскому прочтению (толкованию) и пониманию, хотя оно близко и своему греческому истоку (идее).
        Взгляд автора – это привилегированная позиция в тексте, позиция (положение) не только наблюдателя или читателя, но и творца нового художественного мира и его обитателей. В этом (авторском) мире существует и сам автор как его, творения, сочинения, самосознание, и как доверенное лицо, представитель самого себя в образе героя – главного воплощения, образа действия автора в тексте сочинения.
        Значит, автор сочиняет, герой действует в нем, а читатель читает сочинение. Это три функции, три лица представления в тексте и текста. Это всем известная троица творца: сам творец (автор), его творение, сын (герой), по отношению к которому он отец, родитель, и тот, к кому он обращается как к читателю. Кстати, последним может быть сам автор, ведь он - душа сочинения (творения), которая отражается на нем самом как сознание на сознании в виде самосознания (саморефлексии, персональной спекуляции), а не только излучается из него. Это отражение многолико, ибо отражаться может в других субъектах как его читателях. Если такое отражение изменяет, надеюсь, в лучшую сторону самого автора как человека и его читателей, то чтение становится творческим, адекватным, соответствующим уже не только букве, но и духу произведения.
        Мы уже знаем, кто является душой произведения. Это его автор. Но кто есть дух произведения? Разумеется, сам автор произведения, но уже как человек, ибо человек есть и автор, и герой, и читатель произведения. В этом художественном, идейном смысле человек является собственно образом и подобием Бога как Творца, Творения и Духа. Дух как Творец творит Мир Духа. Человек же творит мир человека собственным духом, вдохновляясь Духом (с помощью Бога), действующим в его теле и телом в мировом пространстве иных тел на время. Действующий в теле и телом дух и есть душа. Собственный дух человека есть его душа уже не как автора текста, а как автора собственной жизни в мире.
        Может ли не любить автор как человек свое творение – текст? Конечно, не может. Не может он и не любить свое главное творение в тексте – героя. Не может не любить он и своих («своих» через произведение, поэтому не прямо, а косвенно, посредством его) читателей. Во всяком случае, он любит и себя как читателя, читающего собственное творение. Ведь он как автор творит читателя, самого себя. Значит, не только человек творит творца, но и творец творит человека, и не только как автора, но и как человека – свое творение. Творением творец пересоздает себя уже не как автор, а как читатель. Но на его месте и другие читатели, уже в своем сознании пересоздают не только себя, но и его, автора, а не просто занимают его место. У каждого читателя в сознании присутствует свой образ как произведения, так и его автора и заодно самого себя.
        Бывает, автор сливается со всем произведением и тогда сам текст становится автором, то есть, не только сотворенной природой, но и природной творящей. В этом произведении автор будет выступать и в роли героя, и в собственном образе автора, и самим текстом. 

Глава третья. В параллельном мире
        Автор решил написать экспериментальный роман о своем герое. Он выгнал своего Адама, как Бог выгнал родового Адама из рая, в доисторическое время. Он выгнал его из современного мира в параллельный мир, чтобы испытать его в необычной обстановке. Адам попал в такой мир, жители которого говорила на адамовом языке. Так что нашему герою не пришлось находить общий язык с обитателями параллельного мира. Язык был тот же, только мир не тот. Это странно: миры разные, а языки описания мира похожие, если не одинаковые. Значит, эта разность была видимая (показалось), а похожесть настоящая.
        В чем же проявлялась разность между мирами? Во времени. Обыкновенно авторы творят свои миры по аналогии с тем миром, в котором они сами существуют. В этом нет ничего необычного. Оно и понятно. Но в данном случае автор решился на эксперимент. Он задумался над тем, почему и для чего авторы описывают тот же самый мир. Никто до него не брался за это. Наверное, потому, что и так понятно. Но понятно, если не задумываться. Только задумаешься и станет непонятно. Так и со временем, на что еще в древности мыслители обратили внимание.   
      Автор лишь подумал о том, что не следует радикально менять условия творческой задачи и думать о мирах перпендикулярно. Идя в мысли таким путем, нельзя будет самому понять то, что ты натворил. Но если ты сам не понимаешь, то кто тебя, вообще, поймет. Ведь никто не отменял главное правило душевного толкования: никто не поймет тебя, если ты сам не понимаешь себя, не понимаешь то, что наделал. Условно говоря, ради чего лес городить?
        Но тогда почему бы не сделать миры: сотворенный и творимый параллельными? Мы живем в Богом сотворенном мире и творим свой мир по его образу и подобию. Почему бы не сделать между ними паузу времени. И тут не случайно на ум автору пришла апория Зенона об Ахилле и черепахе. Они двигались в одном и том же направлении до пункта назначения, до конца, - смерть же в конце пути. И на важно, что события в мире жизни автора как человека и в мире творения автора текли с разной скоростью, ибо одно время было сущим, объективным временем, а другое время было виртуальным, субъективным. Важно было то, что само время непрерывно прерывало, делило себя, создавая возможность параллельности реального и возможного. Почему бы поэтому не посмотреть на мир не как один и тот же, но как разделенный временем на мир бытия и мир становления.
        Именно такое запутанное соображение, непривычное для автора предположение, мотивировало его поместить своего героя в параллельное место. Будет ли оно уместно для героя? Для того, чтобы сделать его релевантным для понимания, следовало сохранить тот же самый язык, на котором велось описание-повествование такого (воображаемого) рода феномена.
        Что было бы, если бы он, автор, послал себя в лице героя в такое место (в таких случаях народ говорит о послании на знакомое всем место, в результате чего тот, кого послали, оказывается, хорошо если еще в незнакомом месте, а то, вообще, в тупике, откуда нельзя выбраться, что, впрочем, одно другого стоит). Так вот, не отправится ли и нам, как уже читателям, вслед за автором в то место, которое он выбрал для своего героя. И в самом деле, когда человеку перпендикулярно, когда ему делать нечего, потому что все уже сделали до него, то ему становится параллельно. Вот тогда он и оказывается в параллельном мире.
        В этом мире, в том месте, которого нельзя найти на карте, нельзя картографировать, в тупике, в апории – в философском запоре – и нашел автор место для своего героя. Кем же стал герой – Ахиллом или черепахой. Герой уже был «Ахиллом», то есть, таким субъектом, который бежал впереди паровоза времени, обгоняя себя и время. Известно из мифов, что Ахилл как эпический герой скорости был быстрым на ноги, но далеко не на ум, как его соратник хитроумный Одиссей. Теперь автор отправил своего героя за тридевять земель, в тридевятое царство тридесятое государство, чтобы он стал там черепахой, задумался над тем, что сам натворил.
        И в самом деле, не там ли живут мечтатели и созерцатели жизни, которые, как и молитвенники, творят за нас, только не молитвы веры, а мысли ума, когда мы заняты рабочими и домашними делами. Благодаря автору герой (за ним следом и любознательный читатель) оказался в положении пионера, первопроходца в неведомом мире, вдали от всех прочих людей, озабоченных поиском хлеба насущного, занятых обычными делами для выживания или себе во благо, а другим на радость, развлечение. И что его туда понесло, повело? Поиск смысла насущного, который не заработаешь, не купишь и не продашь за деньги.
        Место было как место. Так что не сразу разберешь чем это место было параллельно обычному месту героя в голове автора, когда автор еще был в себе, а не вне себя. Но тут автор выбросил себя из своего уже насиженного места, сделал бросок бытия, так сказать, «экзистировал» и попал героем в яблочко бытия – в становление героем параллельного мира. Наш герой оказался в людном месте, на местном базаре, где бойко шла торговля.
        Но что этому предшествовало, как он оказался на новом месте, как пережил обращение, коловорот во времени, которое, раскрутив его, выбросило за пределы привычного ему мира. Он пережил момент героической смерти, потери сознания и как бы заново родился. В том месте и положении, в котором он оказался, Адам не чувствовал себя на месте. Ему казалось, что он оказался не в своей тарелке. Люди говорили, казалось бы, на его же языке, но он никак не мог понять, о чем они говорили. У него было такое впечатление, что он попал в сказку и стал сказочным героем, взрослым ребенком. Так он видел себя на новом месте. Дело было в том, что автор не предупредил своего героя, куда он послал его.
        Так и не разобравшись с тем, где точно он находится, Адам ушел с рынка. Он догнал другого человека, который никуда не спешил и медленно шел с пустыми руками, бубня себе что-то под нос.
        - Эй, бра… прости Господи! Добрый человек, не подскажите, как мне пройти…, -   начал он спрашивать прохожего, но потом осекся: и в самом деле, куда ему идти?
        Попутчик замедлил свой ход и замер, как если бы в обращение Адама, в его интонации ему показалось что-то до боли знакомым. Прохожий внимательно посмотрел на Адама, потом махнул на него рукой, как будто отгоняя от себя видение.
         -  Да, брат, ты попал. Куда там. Отсюда хода нет, - ответил тому прохожий, глубоко вздохнув от сожаления, и покачал в знак отрицания головой.
        - И где мы? – со страхом, затаившимся в сердце, спросил Адам.
        - Я сказал бы, да ты можешь обидеться, - пожалел его безымянный попутчик.
        - Не обижусь! Веришь, зема?
        - Дай пять, братуха, - земляк Адама ударил с ним по рукам, прослезился и не сдержался, - вот, бл…
        - Кто?
        - Да, дед Пихто.
        - Да, нет, земляк, - это бабушка Никто.
        - То-то и оно. 
        - Оно? И то верно: ни он, ни она, а оно. Как звать тебя?
        - Каин.
        - Меня Адам, лично. Симптоматично.
        - Уж хорошо, что не Авель, - протянул Каин и вдруг замолчал, боязливо оглядываясь.
       Невольно, рефлекторно оглянулся и Адам, но ничего необычного не увидел за спиной ни у себя, ни у попутчика. 
        - Заговорился что-то я с тобой, а мне нужно бежать по делам, - стал оправдывать Каин свою внезапную торопливость.
        - Мне показалось, что ты бесцельно брел с рынка и считал ворон, - предположил Адам.
        - Тебе показалось. Впрочем, если некуда идти, пойдем со мной. Только давай пойдем поскорее – от греха подальше.
        Адам не стал расспрашивать Каина в надежде на то, что то потом расскажет об этом, наверное, в более безопасном месте. Хотя ничего опасного он не заметил. Может быть, с непривычки, как пришелец. 
        Они свернули с широкого проспекта, ведущего к галдящему городскому рынку, на узкую и темную улочку. Здесь было тихо, сыро и грязно. Пахло чем-то старчески затхлым. Каин ткнул пальцем в ветхую дверь и она с жалобным скрипом открылась, показав неприглядные внутренности лачуги. Адам осторожно, на цыпочках вошел в дом. За ним с грохотом закрылась дверь. В результате с потолка осыпалась штукатурка. В воздухе поднялась пыль, которая забралась Адаму прямо в нос, вынудив его прочихаться.
        - Будьте здоровы, - пожелал ему Каин и добавил, - я живу здесь как на вулкане. В любой момент здесь может случиться все, что угодно. Поэтому всегда необходимо держать ухо востро и не привлекать внимание туземцев к своей персоне. Но в последнее время я опасаюсь больше всего даже не их.
        - Кого же? Пришельцев?
        - Пришельцы здесь мы. Зачем же нам бояться себя?
        - Странные речи я слышу. Вы, пришелец, который, я вижу, ко двору, боитесь аборигенов. Но еще более каких-то мифических существ. Кстати, почему вы боитесь местных? Неужели они такие ксенофобы?
        - Вы верно ставите вопрос. Только забегаете вперед. Здесь существует всеобщая уравниловка. И тех, кто по своей природе или месту выбивается из ряда, исчезает. Здесь ходят слухи о том, что они – те, кто лучше или хуже большинства выбираются высшими силами. Лучших из туземцев они забирают к себе, а худших собирают в другом месте, более ужасном, чем это. Здесь как нельзя лучше работает поговорка: «Не место красит человека, а человек – место».
        - Где располагаются те, кого вы называете «высшими силами»?
        - Я думаю, судя по слухам местных обитателей и собственным догадкам, лучшие из туземцев живут в другом городе, своем государстве. Ими же правят эти высшие силы. Где те силы находятся? В теле ли лучших или в собственных телах я еще не выяснил, но предполагаю, что они существуют самостоятельно уже в другом мире.
        - Не попадаете ли вы в тот же капкан, в котором оказались Платон и его последователи? Не умножаете ли вы сущности без необходимости из-за недостатка достоверных фактов? Неужели вы, как умный и образованный человек, не помните “third man argument”?
        - Да, молодой человек, вы являетесь демонстративным примером огрехов советского школьного образования. Это уже второй пример схоластики, но только не религиозной, а идеологической, настоянной не на идее идей, а на идее материи как объективной реальности.
        - Давайте, Каин, не будем обобщать и аргументировать от личности. Вы не находите в этом внутреннего противоречия? К тому же, по-вашему редуктивному суждению, выходит, как у завзятого идеалиста, вроде Беркли, что материя является идеей, а не объективной реальностью.
        - Горазды вы, Адам, вешать ярлыки, как ваши незабвенные идеологи. Лучше скажите, что такое объективная реальность.
        - Это то, что есть независимо от нашего представления, а значит есть самостоятельно.
        - Следовательно, принимая вашу реалистическую установку, которую вы интерпретируете как материальную (на такую интерпретацию есть объективные основания?), можно умозаключить, что идея существует в сознании идеирующего, мыслящего субъекта, вроде человека. Так?
        - Да, так.
        - Но тогда идея есть просто представление человека?
        - Так и есть, если принимать идею в ее древнегреческом употреблении. В греческом языке слово «идея» как производное слово от слова «эйдос» буквально означает «вид» вещи или лица, то, каким видит, представляет его человек.
        - Да, но так употребляли идею софисты, а не Платон. Он вкладывал в нее и другой, уже умопостигаемый смысл. Если вы сами подумаете, а не будете вспоминать неумелые аргументы ваших школьных учителей, то предположите, что идея, в отличие от представления, существуют не в голове, в сознании человека, как его представление, а, напротив, это сознание существует в идее, когда оно, точнее, вы думаете о чем-то. Правда, такое существование вас в качестве мыслящего субъекта в идее, отлично от существования его в виде тела, телесного существа. Было бы глупо полагать, что человек существует в мозге как одной из частей, пусть и главной, мыслящей, управляющей, своего тела, одновременно отсутствуя в других его частях. Ведь человеческое тело как живое едино и цело.
        - Так я понял, куда вы клоните. Но именно здесь в соотношении идеи и материи, ума и тела и скрывается противоречие учения Платона о причастности вещей, тел идеям.
        - Да, в этом если не учении, то размышлении, которое часто повторяется в его диалогах, есть некоторая неясность для современного читателя и толкователя его текстов. Но она вызвана тем, к кому обращается сам Платон. К кому же? К людям своего времени – времени мифа, сказки. Зачастую он не только мыслит идеями, но и представляет то, как мыслит, словами, это рассказывает. В результате у читателя и критика идеи и представления складываются в сказочный узор. Он ткет свою мысль, пользуясь подручными средствами своего времени, - словами, которыми греки думали и в которых жили. Недаром у них слово и мысль называются одним словом «логос». Они были людьми слова, сказки. В нашем же языке как языке позднего развития мы отличаем мысли от слов.
        Но Платон имел в виду то, что имеет в виду всякий умный человек. Он имел в виду мысли как явления идей, которые есть то, чем он имел в виду мысли вещей, а не сами вещи. Скажем так: он видел мысли в уме, а не вещи, благодаря идеям как умозрительным видам (образам). Как нам понять Платона? Допустим, человек смотрит на вещь. Как он понимает, что это за вещь? Для этого уже должно быть понятие вещи, чтобы не просто гадать, что это такое, а знать. Такое знание складывается в понятие вещи, в котором она находится для его ума, если у него есть правильная установка на вещь. Эта установка задается самой жизнью человека, его реальным опытом овладения данным предметом.
        Прежде я не зря сравнил твою реалистическую установку с материалистической. Для Аристотеля как критика своего учителя такой установкой была сама реальность мира. Для него все было реально. Для тебя же как человека, получившего советское образование, такая установка стала материалистической. Это особая, уже не идеалистическая, как у Платона, который исходит в мысли уже не из слов, как его первые читатели в качестве людей мифа (слова), а из идей, но идеологическая, исходящая из интереса власти, выдающей свое частное, партийное за всеобщее, народное. При этом ты сам, не ведая сущности той установки, из которой исходишь, полагаешь ее натуральной, естественной.
        В этом установленном или установочном смысле материалистическая установка (пропозиция) является разновидностью естественной установки ученого на саму вещь мира. Когда же мы думаем о том, как мы думаем, мы уже устанавливаемся в мысли относительно не мира вещей, а мира мыслей, устраиваемся у себя в уме, в сознании, грубо (мифически) говоря, в голове. Это, как ты, я надеюсь, знаешь, уже феноменологическая установка сознания философа как не точного в измерении, а строгого в описании феноменов мысли или идей.
        - В ваших словах я замечаю влияние как марбургских новых кантианцев, так и фрайбургских феноменологов.
        - Да, в смысле, что они были неплохие ребята. Что говорит, что и они умели думать. Я вижу, ты все же еще и сам занимался историей чужой мысли. Только почему она не стала твоей собственной?
        - Спасибо, конечно, за комплимент, но я останусь при своем мнении.
        - Вот именно мнении. Да, ладно. Повзрослеешь, может быть, поймешь.
        - Хорошо. Я еще раз подумаю над вашими словами, но уже про себя. Значит, высшие силы, видимо, по-вашему, это идеи. Кстати, как они соотносятся с понятиями в мыслях человека?               
        - Неужели не понятно? Понятия понятны полностью, потому что они есть результат мышления, а идеи как установки, как то, что наводит в мысли нас на понятия, понятны тем, что не понятны? Они бросают свет знания из темноты нашего незнания, находясь на границе между ними. Они узнаваемы в понятиях, но этими понятиями не являются. В этом смысле идеи существуют самостоятельно, объективно, независимо от нашего представления и понимания. Их существование нам трансцендентно. Они имманентны нам из сознания, а не из чувственного, телесного существования. Они – умопостигаемые, находящиеся на границе мира вещей. Идеи – причины, понятия – цели. Идея в понятии идеал. Понятия – это воплощения идей в мыслях. Образами идей являются мысли, а не вещи как факты, данности чувств. Это заданности ума.
        - Значит, высшие силы есть в другом мире. Их явлением в этом мире выступают лучшие из туземцев, живущие в другом городе? Но не умножаем ли мы таким образом сущности без необходимости.   
        - Мы как пришельцы из другого, своего мира уже являемся фактами, свидетельствующими о том, что эти сущности реально умножаются.
        - Интересно. Тогда не менее интересно, как ты сюда попал. Расскажи.
        - Наверное, не менее интересно и то, как ты сам попал сюда.
        - Про себя ничего сказать не могу, кроме того, что я потерял сознание, а когда очнулся, уже был в этом мире.
        - Странно. Накануне моему путешествию в параллельный мир мне явились существа, в которых я узнал своих близких. Они сказали мне, что пришла пора покинуть мне этот грешный мир и переселится в другой, лучший.
        - На каком языке они говорили с тобой?
        - На моем родном. Или, может быть, они говорили со мной телепатически. Ведь это было видение.
        - Видения являются телепатам? Ты телепат?
        - Я реальный телепат. Иначе как может быть так, что мы телепортировали не только в мыслях, но в реальности тоже. Мы физически здесь существуем.
        - Кто знает. Может быть, это и есть твое царство идей. Кстати, ты больше не видел своих близких?
        - Где? Здесь? Нет, не видел. Никакое это не царство идей, если только это не царство идей идеолога равенства и справедливости.
        - Хорошо. Я так понимаю, мы оказались в царстве средне арифметических чисел, где все равны друг перед другом. Но как же мы?
        - Мы другое дело. Мы – пришельцы, исключение из правил. Это и есть предел мечтаний левых идеологов, которые молятся на «демократическую священную корову». Здесь царство демократии, то есть, царство «серой посредственности», которое еще Гегель назвал «животным царством гражданской жизни». Разумеется, для «посредственных людей» здесь рай.
        - Я так понял, туземцы этого царства не могут покинуть город. Но мы можем? Ведь мы не туземцы.
        - Какой ты интересный парень. Нас, вообще, здесь не может и не должно быть. Поэтому нам закон не писан. Но что практически это будет означать? Смерть. Нас просто убьют, если мы попытаемся покинуть город.
        -  Туземцам тоже запрещено пытаться покинуть город?
        - Естественно. Но особо никто не сторожит город. Зачем сторожить рай? Кто из него захочет выйти? То, что это не рай, понятно только нам, пришельцам. Когда речь идет о жизни и смерти, то желанна любая жизнь, пусть даже «демократическая».
        - Какая-какая? Дерьмократическая?
        - Это как тебе понравится.
        - Так почему же тебя не выбрали в город лучших? Почему ты живешь не в городе аристократов?
        - Это до сих пор и для меня загадка. Значит, я происхождением или умом не вышел в лучшие.
        - The best of the best. Видимо, высшие силы решили, что лучшие из пришельцев хуже туземцев и поэтому лучшие в нашем мире равны худшим в параллельном мире.
        - Адам, вы передергиваете меня. Я никакой не лучший. Вообще, вся эта местная система мне не по нутру.
        - Местные существа, как я увидел, это гуманоиды. Насколько они похожи на людей?
        - На все сто. Есть такая игра: найди пять отличий. Не нашел ни одного. Может быть, только одно, - здесь слишком много тупых. Но это понятно: всех умных отбирают в два других города – райский и адский города, если так можно выразиться.
        - И это все? Если все, то очень грустно. Как уже сказал классик нашей литературы: «Печально я гляжу на наше поколение! Его грядущее – или пусто, или темно. Меж тем, под бременем познанья и сомненья, в бездействии состарится оно». Уже понятно, кто виноват. Что делать?
        - Все понятно. Хотите соображать на троих, вместе с Герценом и Чернышевским? В этом вы остаетесь безнадежно русским, так как это собственно русские вопросы, поставленные, кстати, не русскими по фамилии.
        - Но они были действительно русскими. Хотя есть много людей с русскими фамилиями, которые русскими никак не являются ни по своему происхождению, ни, тем более, по своему духу.
        - И то верно. Но мы ушли в сторону. Виновато наше поколение. Это очевидно. И поэтому кому не делать, - исправлять ошибки настоящего, извлекая уроки из прошлого, - как не нам? Вот что делать? Жить по старинке, как советовал Вась Вась Розанов? Вот по памяти его слова: «Как что делать: если это лето – чистить ягоды и варить варенье; если зима – пить с этим вареньем чай». Это он говорил в ответ на вопрос нетерпеливого петербургского юноши, вероятно, революционно настроенного чернышевца, вроде ВИЛ'а. То есть, жить да поживать сообразно годичному циклу, как жили предки и того нам желали.  Все суета сует и нет ничего нового под солнцем.
        - Это вы так подводите библейскую и классическую базу под собственное бездействие как представитель нашего печального поколения по слову Михаила Юрьевича?
         - Было бы глупо пытаться организовать революцию среди горожан торжествующей демократии. Но что-то делать действительно нужно. Причем не горожанам, а нам. Ведь вы и, вероятно, и я, не довольны своим положением.
        - Вопрос решается просто: достаточно нас выбрать и поместить в другое место: с умными или с хитрыми вместе.
        - Не вместо ли? Ведь именно там, наверное, следует все поменять. Тогда и здесь изменится тоже.
        - Видимо, это соображение мешает высшим силам выбрать нас. Здесь мы не представляем угрозу их порядку. Я думаю, они опасаются нас, следуя законному предостережению: что хорошего можно ждать от пришельцев? – умозаключил Каин.
        - Вы думаете в прежней парадигме, навязанной вам библейским мифом: «Каин, где брат твой, Авель»? Опасаетесь своей судьбы?
        - Я не номинальный детерминист и фаталист. И местные горожане не мой Авель, который, кстати, был деревенщиной.
        - Во как!
        - Да, так и никак иначе. Вы предлагаете нам покинуть этот город. Но как? Наверное, вы еще не знаете, что он не имеет границы.
        - Это как?
        - Вот так. Только ты выйдешь за городские ворота, так эти ворота обращаются входом в этот же город.
        - Значит, у нас нет никакой надежды выйти из города дураков. Неужели вы хотите сказать, что силы города, названные вами «высшими», соблазняют нас выйти из себя, чтобы окончательно сойти с ума и найти свое место именно здесь? Разве наше место здесь, в стране дураков? Никогда не думал о том, что мое предназначение – оказаться в дураках. Что за дурацкое положение – быть в дураках. И у кого? Не у самого ли себя? Может быть, это не явь, а только сон, дурной кошмар – этот параллельный мир?
        - Нет, собрат по несчастью. - это, к сожалению, правда. Мы действительно оказались в дураках. Но ничего, «дуракам везет». Уже хорошо, что мы, вообще, живы. Другие, вероятно, погибли в ходе пережитой нами трансформации.
        - Значит, сообщения между параллельными мирами возможны? – сильно удивился Адам.
        - Это очевидно. Мы тому живое свидетельство, надежное подтверждение.
        - У вас есть парадигма, идея о том, как нам выбраться обратно в нашу реальность?
        - Наша реальность всегда с нами, во всяком случае, моя реальность всегда со мной. Это мое сознание и осознание своего места в том мире, в котором я есть.
        Может быть, если мы найдем здесь место, то и будем опять в своем мире.
        - И где будем искать, если это ваша идея?
        - Здесь в черте города, мы точно не наедем его. Здесь может быть только война с дураками, с их тупостью.
        - Как же философское отношение к жизни?
        - Вот это борьбы с глупостью и есть собственно философское отношение к жизни.
        - Не является ли она абсурдом?
        - Вы еще очарованы философией абсурда?
        - Да, нет. Никогда не был ее сторонником. Скорее, наоборот, был ее противником как искатель смысла.
        - Не забудьте о том, что поиски смысла могут привести к бессмысленности, завести в тупик. Будем искать ваш смысл за городскими воротами.
        - Но вы же сами сказали, что ищи выход из тупика, тупости там, где вход. Куда? В тупость, глупость? Так мы будем все ходить по кругам тупости. Это просто ад и ничего больше.
        - Главное не терять надежду на то, чтобы выйти из тупости.
         - Вы разве забыли Данте? Вот его слова: «оставь надежду всяк сюда входящий». Входящий в ад глупости.
        - Вот как ты повернул дело.
         - А, что? Кстати, не согласишься ли ты, Каин, быть моим проводником по этому чужеземному миру? Вспомни хотя бы Вергилия.
        - Уж не метишь ли ты в Данте?
        - Почему бы нет? Возьми этот город дураков. Сколько в нем, интересно, кругов глупости?
        - Надо подумать… Если взять за пример «Комедию» Данте, то в «прихожей ада», в его лимбе (по краю) можно расположить наивных людей. Это еще не ад для ума, но лимб ведет к нему. Наивность открывает дорогу глупости. Глупость бывает природная, естественная, физическая, телесная как, например, дебильность, слабоумие, так и душевная, характерная, волевая. Последняя является безответственным легкомыслием, беспечностью. Она есть недостаток, слабость характера, воли. Но есть такая глупость, которая зависит не от природы или недостатка образования и самовоспитания, а от нежелания думать. Это уже интеллектуальная глупость или тупость, безрассудство. Кто тупой, тот оказывается в тупике, из которого не ищет выход, а удовольствуется им, ибо ему ничего другого и не надо. Безрассудство – это бесцельность существования. Оно легко переходит в характерную глупость, беспечность, легкомыслие. Такую тупость следует отличать от естественной, непроходимой тупости. Тупых называют еще «безголовыми», «безбашенными».
        Значит, есть слабоумные от природы, тупицы. Но есть и тупые от слабости характера, воли. Есть легкомысленные от пустой души, беспечные. У них от легкости в мыслях голова идет кругом.
        Есть еще тугодумы, тупые от ума, живущие задним умом, «тормознутые». Тугодумы не совсем тупые, а притупленные. Они всегда себе на уме. У них вязкий ум, и говорят они невнятно. Есть те, кто не видит дальше собственного носа. У них тупость вызвана отсутствием перспективы. С ними рядом соседствуют безрассудные и невнимательные. Безрассудные имеют некрепкий ум, хватаются за первое попавшее, бесцельны и неразборчивы в средствах. Невнимательные часто ошибаются, ибо не видят даже то, что творится у них под носом. О таких говорят, что у них «глаза на затылке». Недалеко отошли от невнимательных те, кто смотрит не под ноги, а на небо. Это мечтатели. У них голова не на месте, так как они витают в облаках. Вот таких мечтательных тупых называют «безбашенными», «безголовыми».
        Все эти категории тупости можно наглядно встретить в массовом количестве в лице жителей «нашего» параллельного города. В данном случае я не обобщаю и говорю не о наших земляках, а конкретно о тех существах, которых ты можешь встретить на улице утопического ада. Возьми хотя бы тех, кто ходит задом на перед, потому что у него глаза на затылке. Те, кто не видит дальше собственного носа, заросли волосами. Одни из местных людей, ходят опустив глаза, очи долу, как монахи. Они погружены в свои думы, все переживают собственные грехи. Другие, напротив, ходят, задрав голову и считают звезды. Они знают все о публичных, популярных людях. Они мечтают быть такими же.
        Кстати, всему этому способствует городская архитектоника. Улицы здесь узкие, темные, грязные, а стены высокие; дома теснят друг друга, вызывая у прохожих головокружение.
        Те тупые, которые выбились в люди, становятся столоначальниками города. Они крепки не головой, а противоположным местом, которым сидят на своем месте. Это место делает их «людьми». Они сильны задом, задним умом. О таких говорят: «сила есть, ума не надо». Он весь ушел назад, стек в позвоночник. Они думают по звонку сверху.
        Но в «нашем» городе есть не только тупые. Есть еще и острые умом. Вот кого у нас нет, так это прямых, с прямым умом. Вместо них есть прямодушные, наивные люди, о которых речь шла выше. Остроумные – это хитрецы. Хитрые люди живут между тупыми. Они межумочные люди. Одним словом, - софисты или, по-нашему, интеллигенты. В народе они лукавые рабы, а во власти наемники начальства, их головы. Начальники города – это зад, затылок города, а хитрецы – его перед, лицо.
        Несмотря на это все же начальника нужно знать в лицо и по имени, но иметь дело с его замом, заместителем, который за него делает дело, предоставляя тому возможность заняться собой, своими особыми, частными делишками. Начальник не столько связан с делом, сколько с людьми. Чтобы быть начальником он должен разбираться в людях в том смысле, в каком кому именно можно довериться, у кого спросить совет, что делать, что выбрать. Советчиком и является его заместитель, интеллигент. Он должен быть хитрым. Начальнику, властному лицу доступна только та хитрость, которая прямо связана с активностью его пятой точки. Она нужна ему, чтобы не потерять место под свой зад. Поэтому эта хитрость есть хитрость зада, хитрозадость или, говоря просто, попросту, по-народному (простонародно), хитрожопость. Это естественная, натуральная или животная хитрость.
        Хитрость животная по причине своей простоты и потому что от нее зависит жизнь человека как живого существа. Она живая. В этом ее достоинство. Но она хитрость. В этом ее недостаток. Недостаток чего? Ума. У кого? У глупости, тупости. Компенсацией тупости является острота. Но властное лицо острит по минимуму, ибо на ней не усидеть. Теперь понимаешь, почему пирамида власти имеет широкое, а не узкое, основание (зад)? Сам столоначальник не напоминает ли тебе эту пирамиду власти? Такая притупленная острота предполагает некоторую внимательность, так как без нее не сможешь поиметь многих в виду. Это трудно. Для этого нужна не просто тупость, упертость, упрямство, а уже оборотливость. Иначе, как пишется в наших туалетах, «посмотри вокруг себя – не имеет ли кто в виду тебя».   
        - Выходит, власть уже по самой своей природе тупая?
        - Адам, ты излишне категоричен. Она притупленная. Здесь один шаг от хитрожопости к остроумию как изворотливости, вертлявости уже не зада, а переда, на котором ты всех видел и слышал. Это уже не точка приложения к месту, а точка поиска места, которого нет на деле, но есть на словах. Вот с чем связана спекулятивность природы интеллигента. Он спекулирует, манипулирует, калькулирует словами и считает, читает между ними, между строк. Так он вычитывает то, что скрывается за словами, - то, что он имеет в виду. В виду чего? Ввиду идеи. Но он этого не знает, потому что все же акцентирует свое внимание на словах, а не мыслях. Он говорит одно, а думает другое, но не задерживается на мыслях, ибо думает только для того, чтобы сделать полезное самому себе. Так между делом, за словами, он может сделать и нечто хорошее. Но опять же дельное, полезное для него лишь средство. Цель же хитрого человека – не добродетель, а лишь личное преуспеяние, собственное благополучие. В этом заключается ограниченность хитрости.
        Хитрость носит не всеобщий характер, как ум, но частный характер. Она не знает того, что ограничена собой, точнее, хитростью другого. Хитрость как желание соблазнительна, ибо является, как это ни парадоксально, обманом не только другого, но и самого себя. Посредством коварства, через обман другого хитрец соблазняется образом другого. Его желание становится желанием другого. Только этим другим может быть сам хитрец. Здесь срабатывает природа хитрости как обмана, как подставки, подстановки одного другим. Обманывая, соблазняя других, он невольно может обмануться, соблазнится самим обманом, самим соблазном и обмануть тем самым себя. 
        Для ясности тут следует отличать хитрость софиста, обманщика, который обманывает другого от хитрости интеллигента, который обманывает, прежде всего, самого себя. Здесь пролегает тонкая грань, которая местами становится прозрачной, между софистом и интеллигентом. Софист, уверяя других, что он умен, заблуждается, обманывается на свой счет, как интеллигент. Почему? Потому что не знает меры. У него своя мера, он меряет собой, своим восприятием, представлением, ощущением, а не мерой человека, если речь идет о людях. По себе, как говорят, не меряй. Доказывая в споре, что он всех умнее, правее, мудрее, он доказывает это, прежде всего, самому себе, так как знает, что обманывает, что ищет не беспристрастную истину, а пристрастную, личную выгоду, - победу в споре. Поэтому он и софист, то есть, мудрец на словах, номинальный мудрец (софос).
        Видишь теперь, как устроена жизнь «нашего» города? Она устроена, как ад, кругами глупости и хитрости, углубляясь в ложь и уходя все дальше, глубже и ниже истины, которая шире, глубже и выше лжи, обмана, самообмана и тем более глупости. Здесь имеет смысл сказать о самом смысле. Интересно, как он соотносится с истиной. Таковы мои выводы из рассуждения, основанного на наблюдении жизни жителей града из параллельной реальности, но никак не из нашей земной жизни. Там нет такой резкой определенности, однозначности, как здесь.
        - И как называется этот утопический город? Не город ли Глупов?
        - Ты не поверишь, но он называется «Мудров».
        - Как-как? Мудов? – переспросил Адам, не расслышав Каина. 
        - Да, нет же, - Мудров. И народ называется соответственно «мудры».
        - Судя по их лицам, они не мудры, а «морды» или, того хлеще, «мордеры».
        - Я не так беспощаден к своим спасителям, ведь они приютили меня, как, кстати, и тебя. Они не похожи на мертвых. Это положительно не «город мертвых». Скорее, это «город спящих».
        - Да, интересно твое рассуждение, Каин, о кругах ада познания. Действительно познание – это ад, который мучает нас незнанием, причиняет нам страдание глупостью, ложью. Но есть спасительная ложь. Может ли быть спасение во лжи? Вообще, имеет ли это словосочетание, которое страдает внутренним противоречием, глубокий смысл?
        - Ответить на этот вопрос, как ты понял, Адам, можно, если уже знаешь, в чем скрывается суть связи смысла с истиной. Чем является смысл для истины и, напротив, чем является истина для смысла? Есть ли в истине смысл и есть ли истина в смысле? Только потом можно попытаться ответить на вопрос о смысле лжи и благе, сохранении добра.
        В чем же заключается смысл истины. Смысл есть осознание того, что именно значит, например, для тебя нечто или некто. Смысл истины состоит в сознавании того, что то, что есть, имеет важное значение для тебя. Быть – это значить.
       Соответственно истина смысла, то, что делает его истинным, таким, а не другим, означает то, что значить – это быть. Если имеет смысл – значит есть. Но так для смысла, а не истины. Это истина в смысле. Смысл же в истине, смысл истины заключается в том, что есть смысл.
        Чем тогда спасительна ложь? Это зависит от того, есть ли смысл во лжи. Да, смысл есть во лжи. Он заключается в том, чтобы суметь ввести другого или себя в заблуждение. Условием такого введения в заблуждение является глупость того, кого вводят, и хитрость того, кто вводит. Смысл лжи состоит в том, чтобы лгать не краснея, выдать ложь за истину, солгать. Таков смысл лжи, во лжи. Во лжи есть смысл. Она не бессмысленна. Какова же ложь в смысле? Что такое ложный смысл? Это не бессмыслица? То, что ложь есть ложь, а не истина, это истина лжи, ибо критерием, пробным камнем истины и лжи является истина. Но что такое ложь смысла? Не бессмыслица? Ложный смысл – значит отрицательный смысл. Отрицание смысла есть бессмыслица. Но тогда есть ли в бессмыслице смысл? Если его нет, то это ложь. В бессмыслице есть свой смысл. Этот смысл есть абсурд. Значит, ложный смысл – это абсурд.
        Абсурдно ли высказывание о том, что спасение во лжи? Нет, в нем есть смысл. Это смысл лжи или истины? Что имеется в виду, то есть, что осмысленно, когда говорят, что спасти, сохранить жизнь может обман? То, что ради спасения жизни следует солгать. Какой ценой? Других жизней. Равноценны ли они? Или одна жизнь стоит всех других? В чем смысл спасения во лжи? Нет, не в спасении, а в самой лжи, в подмене одной жизни другими жизнями, если речь идет о спасении жизни. Доволен ли ты, что я ответил на твой вопрос?
         - Еще как доволен. Сплошное разочарование.
         -  C'est la vie. Это жизнь. Есть в ней и ложь, и расплата за нее. Платим мы истиной и другой жизнью, или честью, добрым именем. Знаешь, а, вообще, в этой жизни, - я имею в виду жизнь не в параллельной реальности, а в нашей, земной, - осмысленна любая жизнь и никто не вправе осуждать тебя за то, что ты ведешь такую жизнь, какую можешь проживать. Бог им судья, этим человеческим судьям. И их я тоже не осуждаю. В этом и заключается смысл жизни. В ней и смысл.
        Другое дело, если ты стремишься жить не своей жизнью, а чужой, и, тем более, той, которая тебе не по нутру по твоей природе. Вот по той жизни, например, духовной, жизни духов, и следует оценивать твою жизнь в мире, что в ней есть ценного с точки зрения духа. Ты разве дух? Тебе ведомы пути духов? Не много ли ты берешь на себя, разыгрывая театр аскезы и послушания. Не комедию ли ты творишь из своей жизни? Взять тех же именованных «святых». Кто они? Уничиженные, смиренные паче гордые. Здесь действует закон сообщающихся сосудов: чем меньше одного, тем больше другого. Одна и та же энергия перетекает из гордыни в смирение и, наоборот, из смирения в гордыню по формуле: «возвышающийся унижен будет, унижающийся возвышен будет». У древних мистиков то же самое: «что наверху, то и внизу, что внизу, то и наверху». Все это суета и нет ничего нового на свете, чего уже не было. Все это мы уже проходили. «Свежо предание, а верится с трудом».
        - Где же выход из тупика?
        - Нет гарантии, что ты найдешь выход. Если не найдешь, то свихнешься, сойдешь с ума, станешь сумасшедшим. Вот таких умников с заумью и забирают в другой град.
        - Если судить по твоим словам и по моему наблюдению, этот град есть град дураков, город глупости.
        - И хитрости. Тот же есть град безумия, что намного опаснее глупости. Дурак или кретин и сумасшедший, безумец – не одно и то же.
        - И в чем же разница?
        - В уме. Дурак – это просто дурак и все. У него мало ума по причине задержки развития: или физического или культурного. В крайнем случае, он совсем лишен его. Безумец без ума не от не ума, от его отрицания или отсутствия, а от самого ума, от того, что его слишком много для него самого. У него ум заходит за разум, не знает себя, собственной меры. Поэтому безумец может быть глупым не от недостатка ума, а, напротив, от его избытка.
        Безумие сложное явление душевной жизни. Оно может начинаться с пограничного состояния сознания, когда человек находится на грани, на пороге безумия. Одной ногой он стоит еще на месте ума, а другой уже стоит на месте безумия. Об этом писал еще Картезий в своем рассуждении о методе, когда сравнивал себя с безумцем, сомневающимся во всем. Но от безумия его спасло то же самое сомнение, доведенное до своего предела, – несомненности сомнения. Такое пограничное состояние сознания, как сомнение во всем, можно отнести не столько к душевному расстройству, сколько к интеллектуальному расстройству духа, к потери смысла познания, а за ним и смысла жизни.
        Вот расстройство души, очевидно, и есть уже полноценное явление безумия, вроде шизофрении как расщепления личности, отслоения от себя чувства Я, галлюцинации, бреда не-Я, самоощущения себя другим, или паранойи как навязчивого страха преследования. Расстраивает человека страх быть человеком и всего бояться.
        Причиной всех болезней душевного и тем более духовного, экзистенциального характера является страх. Страх перед чем? Перед ничем конкретно. Поэтому, конечно, это страх смерти. Нас страшит ничто. Но не только оно. Под влиянием ничто нас страшит уже само что, жизнь, существование, которое ведет к смерти, к не существованию, к не-бытию. Корнем человеческой экзистенции является страх. Нам страшно бояться. Мы внушаем самим себе страх. Это и приводит к душевному расстройству. Когда всего страшно, а не только страшно причинить боль другому, нарушить табу, навязанное человеку коллективом, обществом, властными лицами, что является уже конкретным воплощением всего, тогда расстраивается, развинчивается человеческая психика 
        Пределом распада человека является уже не физическая и даже не душевная болезнь, а болезнь духовная, Она наступает, когда человек теряет не только чувство тела, чувство Я, ощущение самого себя, но и свою связь с миром, в котором он находится, свое место в нем и в том, в чем сам мир находится. В чем же мир находится, пребывает? Не только в теле в виде телесного равновесия, в душе в форме тонкой настройки, гармонической вибрации, но и в духе, в тонусе бытия, который придает смысл и жизни, и смерти.
        Вот такого рода расстроенные люди исчезают из града Мудрова.
        - Хорошо, хотя, конечно, плохо. И что происходит с ними дальше. Их лечат высшие силы?
        - Что происходит за стенами этого города, я не знаю. Но мои рассуждения основаны на знании психологии, ментальности телесных, душевных существ и опыте симптоматического общения с теми, кто пропал, еще до их исчезновения. Уже тогда было видно, что с ними в дальнейшем может случиться.
        - Как же быть с теми, кто исчез не потому, что обезумел, а, напротив, поумнел?
        - От такой параллельной жизни поумнеешь! Вот с ума сойти или поглупеть, пожалуйста, в самый раз.
        Я так думаю, что если безумные отправляются в ад не глупости, а безумия, то умные, прямые умом, честные искатели истины, попадают прямо в рай мудрости.
        - Имеем ли мы хоть один шанс попасть в рай параллельного мира?
        - Трудно конкретно ответить на твой вопрос. Абстрактно такая возможность есть у нас на Земле, но здесь, - затрудняюсь сказать даже абстрактно. Здесь мы чужие
        - Странно, что возможность для ответа есть там, а не здесь. Это почему так?
        - Нет ничего проще, чем ответить на твой вопрос. Просто оттуда, откуда мы родом, нам проще, привычнее смотреть на природу вещей. Это потому так, что «дома и стены помогают» в том смысле, что мы укоренены в том мире, в котором появились, на том месте, на той почве, на которой росли и жили. И рай на небе нам ближе на нашем месте, чем на чужом, ибо земля и небо составляют единое целое: у каждой земли есть свое небо. 
        - Получается, что рай имеет местное значение? Неужели он локальный, а не всеобщий? Но тогда и бог не один, его, точнее, их, богов, много. Этак можно договориться до того, что у каждого существа свой бог.
        - В каком-то смысле это так.
        - Это так в представлении бога, а не в самом его существовании, - с возмущением в голосе возразил Адам.
        - Да, у тебя, как у Адама, бог един и один.
        - Вот так взял и уел меня несчастного. Я думал, что бог трансцендентен не только нам, но и всем тем, кто не находится в его, божественном мире. Поэтому его мир един, он тот же самый, только мы видим его образ в своем сознании, со своей колокольни.
        - Да, не заворачивайся ты, не бойся. И живи сегодняшним днем. Дорожи тем, что у тебя есть, о чем говорили еще в древности те, которые носили все свое с собой. Почему нас тянет туда, где нас нет? Речь идет не только о месте, но и о времени. Довольствуйся малым, настоящей жизнью. Скоро и ее не будет для тебя. Надо ценить как раз то, что у нас есть. Да, это все знают, но почему-то не живут по этому знанию. Проще сказать: «что имеем - не ценим, не храним, потерявши - плачем». Почему мы ценим то, что не имеем, если мы имеем то, что есть. Вот ты, Адам, есть. Ну, и цени то, что есть. Нет, нам нужно то, чего нет. Оно уже было или еще будет. Мы – дети времени, которое не стоит на месте. Оно меняет все вокруг, меняет нас, пока мы не изменимся, не станем другими до неузнаваемости. Надо же жить только настоящим, подлинным, тем, что есть всегда, было, есть и будет. Следует жить миром целиком, по мировому времени, циклу, ведь «все возвращается на круги своя».
        - Это ты на что намекаешь? На то, что нужно сидеть сиднем? Мы для этого попали за тридевять земель, чтобы куковать в городе дураков?
        - Да, ты, я вижу, так ничего и не понял! – огорчился Каин и от досады на Адама стукнул кулаком по своей ладони. – От себя, от судьбы не убежишь. И там, в вечности, в царстве мертвых ты будешь тот же самый, только мертвый.
        - Как это – тот же самый?
        - Ты что хочешь найти в раю?
        - То, что там есть, - вечную жизнь.
        - Жизнь вечная для мертвых. Для живых она имеет место во времени. Если тебе так нравится вечность, которой, кстати, ты еще не изведал, то дорожи всяким мгновением этой жизни во времени. Известно, что мгновение и есть явление вечности во времени. В нашей жизни ты уже находишься в вечности. Только не замечаешь ее, ибо вечность смывается раз за разом временем, становится прошлой из будущего. Время делает человека живым, вечность же делает человека мертвым.
        - Нет, - горячо возразил Адам. – Так только кажется во времени. Мы не успеваем за ним. Успеем только в вечности. Ты же предлагаешь не спешить, успокоиться, слиться со временем, с его текучестью. Стать текучим, сочиться временем. Тут я вижу живое противоречие, которым и является человек. Он меняется, но остается тем же, таким же. От этой раздвоенности человек страдает, мучается. И во всем виновато его сознание, желание быть самим собой. Именно оно из страха исчезнуть угнетает человека, заставляет его стремиться к парадоксу, к тому, чтобы преодолеть себя, выйти из потока времени. Но не является ли такое стремление к усовершенствованию заблуждением, ошибкой, если быть самим собой – это изменять самому себе? Не это ли фундаментальный проект человека -  быть, вернее, становиться дитем времени, а не вечности? Может быть, желание человека быть богом, то есть, самим собой, абсолютом, - это одна иллюзия?
        - Не пришло ли время спасать не человека, а самого бога, спасать в нем то, что появилось в мире как духовном, метафизическом, так и материальном, физическом, вместе с человеком? Не угрожает ли нам  и самому богу то, что грядет на смену человеку?
        - Ты имеешь в виду сверхчеловека?
        - Я имею в виду идею сверхчеловека, точнее, его представление в сознании человека.
        - Мне интересно, для тебя метафизический уровень реальности – это то же самое, что духовный уровень? Не отождествляешь ли ты таким образом философское отношение к жизни с теологическим отношением к Богу?
        - Странный ты задаешь вопрос.
        - Почему странный?
        - Странный вопрос не по причине, а по целевому назначению - для тебя. Из нашей беседы я вынес предположение, что имею дело с таким же философским человеком, каким считаю самого себя. Для философского, то есть, медитативного, мыслящего человека важно не теологическое или фобическое отношение к богу, а осмысление такого обычного для человека отношения к высшей, духовной силе.
        Поэтому я ни в коем случае не отождествляю метафизику с теологией, к чему дал повод, к сожалению, Аристотель. Также я не идентифицирую и философское отношение к жизни с собственно человеческим отношением, исходя из посылки, что человек и разумное существо не одно и то же по своему смыслу. Ведь человек есть существо, прежде всего, душевное существо. И уже во вторую очередь как существо душевное он разумен по душе, а не по своему структурному положению в качестве общественного существа. По этому общественному, деятельному и общительному, речевому параметру он разумен уже в последнюю очередь.
        Вообще, для человека, то есть, абстрактного (идиллического) человека, каким он представляет себя в собственной голове, или человека с научной или со-мнительной, обывательской точки зрения, характерно преувеличенное отношение к жизни. Для него важнее жизнь, чем ее смысл. В ней, в жизни заключается и ее смысл. Для человека философского, конкретно мыслящего, то есть, умеющего увязать одну мысль с другой, настоящая жизнь в ее смысле, в осмысленном отношении к ней. То есть, для него важнее отношение жизни, чем то, к чему он относится.
        Другими словами, философское отношение к жизни есть отношение к самому отношению человека к жизни. Здесь жизнь есть средство познания, та перспектива жизни, которая задается смыслом как воплощенным в идее духом. Смысл становится понятен мыслящему субъекту в мысли на словах. Изменяя положение жизни с цели на средство мыслящий человек «снимает тревогу» потери жизни в смерти. Таким образом смерть имеет для него живой смысл. Страх смерти в мысли мыслящего человека осваивается и приобретает смысл для признания самой жизни не как сверхценности, сильной ценности (силы ценности от ценности силы), а как рабочей ценности.
        - Если я правильно понял тебя, то всякий момент нашей жизни во времени стоит другого. Поэтому можно быть счастливым. Но тогда не является ли счастье потому счастьем, что оно частично, моментально, есть часть времени? В своей моментальности оно причастно целой вечности. Другими словами, каждый момент нашей жизни можно быть причастным вечности. Возможность этого зависит от того, как мы живем. Как следует жить, чтобы быть счастливым? Нужно жить по-настоящему, настоящим, сегодняшним днем. Что днем, - часом, минутой, моментом времени. 
        - Вот так, совершенно верно.
        - Но момент времени в этом мире не равен ли моменту в нашем мире? Разве они не параллельны, не синхронны?
        - Знаешь, ты, Адам, можешь быть прав.
        - Но раз это так, то не так ли, через синхронизацию импульсов, квантов или моментов времени мы попали в параллельное измерение? Если это так, то опять же через нее мы можем вернуться обратно уже в наше измерение, в наш мир.
        - Вряд ли.
        - Это почему?
        - Время необратимо для сущих, развивающихся во времени. Иначе они не росли бы и не становились самими собой. Станешь самим собой и добьешься желаемого - исполнишь свое предназначение. Дальше нет смысла жить. В противном случае тебя ждет повторение того же самого. Эта повторяемость есть регресс в бесконечность, что бессмысленно. Конец – делу венец как искомая и достижимая цель.  Напротив, постоянное повторение есть движение по кругу вечности. Имеет ли оно смысл? Имеет, но только тогда, когда имеет целью выйти из круга, замкнув его на себе как точке стяжения, концентрации понимания себя как Я. Следует не выходить из себя, как в смерти, а, напротив, войти в себя, в круг Я. Но для этого необходимо слить отождествить самого себя с тем, что мы зовем личным местоимением, тем местом, где мы сознательно обитаем, - «Я».
        Выход из него подобен смерти. Но мы неизбежно выходим из себя как из Я, когда разрушаемся, когда нарушается гармоническая связь души с телом, которой мы и являемся в живом виде. Дело в том, что все со временем нарушается, просто рушится, ломается. Так устроена жизнь в мире. Но мы привыкли к своему постоянству, что мы такие, какие есть, ибо если мгновения осознания продолжаются и повторяются, мы начинаем думать, что при всех изменениях так будет всегда. Однако и этому постоянству Я, отождествлению с самим собой приходит конец. С кем можно отождествить себя если самого в телесном представлении уже нет. С чем может ассоциировать себя душа, если тело уже не работает, не функционирует, не просто не слушается, не управляется, сопротивляется, а никак не реагирует, если оно мертвое?
        И вот тут те, кто слился с миром, полностью отождествил себя с телом и посчитал, что душа есть просто энергичное отражение материального тела, чувствительный эффект его работы, тонкая настройка его жизненной энергии, говорят, что вместе с телом как причиной замирает и умирает и душа как следствие. Последствием разрушения и того, и другого является то, что люди зовут смертью. Но тогда в чем же заключается смысл жизни? Зачем он, если все равно впереди тебя ждет смерть. Для чего человеку все его развитие, для чего ему сознание, если оно есть сознание умирания и смерти? Человек сознает с каждым днем приближение смерти, чтобы примириться с ней, с неизбежным концом той части жизни, которой себя чувствует и сознает? Именно поэтому, - потому что он только часть, человек и смертен. Жизнь продолжается, восстанавливая свою частичность до целого, заменяя эту часть другой, новой, в лучшем случае, извлеченной в качестве потомка из той, которой он был. 
        Прочие, среди них и я, утверждают другое, - после смерти тела душа продолжает жить вне тела. Но до какого момента? До нового воплощения. Этим новым воплощением, потомком меня как родителя, предка, являюсь я сам. Значит, я не есть тело, которое есть лишь место моего пребывания. Но могу ли я быть без тела как места пребывания постоянно? И где я существую до воплощения? Место есть в мире тел, вещей. Значит, на время до нового воплощения, я как душа пребываю не в мире. Без тела мне нет места в мире. Где же я существую? В мире, но в мире не тел, а духов. Душа без тела попадает в тот мир и становится духом. Что же это за мир? Это мир постоянства, гармонии. Он идеален, он есть мир идей, одной из которых являюсь я. Где же существуют идеи? Разумеется, в уме. В нем они есть идеальные вещи, идеальные субъекты.
        Таким объяснением люди хотят сказать себе, что они есть и не в мире тоже, понять для чего и куда именно они исчезают. Так, под таким соусом они хотят, желают принять свою смерть в мире, среди людей. Это желание понимания, что происходит, им необходимо для принятия смерти, исчезновения. Им страшно умирать. Чтобы мужественно принять смерть, необходимо ее оправдать, великодушно понять. В противном случае своим навязчивым страхом, собственным малодушием мы поддадимся смерти, разрушим себя, свою душу, свое Я еще до полного разрушения тела, ускорим ее приближение собственным вниманием к ней, размышлением о ней. Мечтая о жизни после смерти, мы даем себе отсрочку от гибельного конца, замедляем ее приход.
        Может быть, так мы готовим себя про себя к новой жизни для себя. Вот пожили мы для людей, а теперь поживем для себя. Но это соблазн, опять подмена. Правильно жить – это жить для всего в одном, в Боге как Творце Я. Кто может сотворить Я, если не Само Я?! Для Него мы другие. Вместе с Ним мы составим единство. В этом единении с Богом как Духом, вечным и вездесущим, мы являемся универсальными, своими, духами, не просто другими, но другими я, проницающими друг друга. Для понимания сказанного, следует иметь соответствующим образом сознание, развитое до границ Я, то есть, до полного самосознания. В том то и дело, как это сделать, как сделать так, чтобы бессознательное стало полностью сознанием, причем сознанием самого сознания, сознанием всего. Такое сознание уже есть от века. Это сознание Бога как точка излучения, света сознания, освещающего всю темноту мироздания. Важно своей темнотой принять этот свет и отразить его. Его отражение и будет просветлением темноты собственного невежества. Об этом можно подумать. Но есть сомнение в этом. Правда, оно уместно, ибо мышление сомнительно и в этом несомненно есть истина. Об этом может забыть ученый, но его познание мира и самого себя в нем ему напомним об этом.
        Многие люди, не ученые, не могут принять это и поэтому придерживаются не сомнения, а веры. С ней надежнее. Казалось бы, она не обманет, только если верить, быть ей, вере, верным. Хотя бы верить в то, что ты вечен с Вечным и Бесконечным. Для этого, для того, чтобы быть началом всего, Он Сам должен быть Безначальным, то есть, скрывать в тайне (мистически) начало в Себе и быть началом, точкой входа всегда и везде, где бы ты ни был, ждать твоего прихода, мотивируя, склоняя тебя к нему.
        Но тут есть одна трудность. Это то, что делается, не есть то, что замышляется, и во что верится. Даже, будучи верным, ты самой верой не обращаешь реальность в веру.  Она не верит тебе. Для этого она должна стать тобой, а ты реальным. Достаточно ли ты верен самому себе? Поверь в себя, поверь в мечту. Но самоуверенность заставляет верить в иллюзию. Опять соблазн, опять подмена. Верить можно только тому, кому можно довериться. Кому, как не Богу, если он Творец, Создатель всего. Верить можно только тому, кто подает надежду. Вера с надеждой приводят к любви. В любви и появляется вдохновение для воплощения мечты в реальность.
        И вот тут-то и возникает проблема контакта с теми, среди которых мы теперь живем. Это инопланетяне, обитатели потустороннего, параллельного мира. Казалось бы, они такие же, как и мы. Но они другие. Встретившись с ними, я осознал и познал свою собственную инаковость. Без них я так бы ясно и очевидно не понимал бы этого. Чтобы быть самим собой, следует стать другим. Здесь все видится в ином, более резком свете. Здесь нам не жалко себя и нас не жалко. Да и что жалеть пришельцев. В зазеркалье мы сами за себя. Этот параллельный мир действительно можно уподобить тому, что находится в зеркале. Что же представляется зеркалом в нашем мире? Естественно, наше сознание. Значит, можно сказать, что, находясь в параллельной реальности, мы пребываем в сознании, в самом сознании, там, за горизонтом сознания. Но что скрывается за гладью сознания? Океан бессознательного. Зазаркалье для мира – это наше сознание как зеркало мира для нас. Но что является зазеркальем для сознания? Бессознательное?  Как сделать так, чтобы в нем проявилось не то, что мы видим в городе Мудрове, но то, что скрывают от нас, подсовывая нам его под нос? Ведь именно это интересует тебя. Так? Тебя интересует, что ждет нас вне стен города. Что там? Другие города безумия и ума?
        - В самую точку.
        - Но как нам выйти за черту города, за границы зеркала потусторонней, параллельной реальности, если этим зеркалом отражения стало наше сознание?
        Что нужно сделать?
        - Нужно сконцентрироваться на этом, - с воодушевлением предположил Адам.
        - Совершенно верно. Следует смедитировать, точнее выражаясь, помедитировать. Но осторожно, ибо в противном случае просветлению случится затемнение сознания. Мы просто сожжем его и окажемся не в граде мудрых, а в граде безумных. Пока что, напомню, мы находимся в граде дураков.
        - И как мы будем медитировать? Вместе? Кстати, в граде безумных царствует бессознательное?
        - Там само сознание находится в бессознательном состоянии. Здесь же бессознательное находится в сознании.
        - Мне надо это осмыслить. Пока спрошу: как, будучи в сознании, контактировать с общественным бессознательным? Я имею в виду его воплощение в граде дураков?
        - Вот это вопрос – всем вопросам вопрос! Ну, что ж, постараюсь ответить и на этот вопрос. Обыкновенно к нам является бессознательное во сне в виде образов сновидения, удивительно похожих на то, что мы встречаем в древних мифах.
        - Ты имеешь в виду архетипы «коллективного бессознательного»?
        - Не только, но, можно сказать, и их тоже. Однако это общее место в психологии, которое не то, что набило оскомину, но мало, что объясняет в таком необычном деле. Наше пребывание здесь можно уподобить такому сновидению. Это своего рода греза наяву. Важно, пребывая в этой грезе, быть в сознании относительно пути к сверхсознанию.
        - Но что такое сверхсознание?
        - Неужели ты еще не понял? Это ничто иное, как сам разум собственной персоной. Если истиной бессознательного является сознание, то истиной сознания является не самосознание, а сверхсознательное. Что может быть им? Только разум. За сознанием, за горизонтом сознания скрывается разум.
        - И как его увидеть? – спросил нетерпеливый Адам.
        - Нет ничего проще, как заняться медитацией, - отстраненно ответил Каин, смотря невидящими глазами на Адама.
        - Почему же ты еще здесь?
        - Потому что я все еще не могу сосредоточиться в этом месте.
        - Странно. И сколько ты уже здесь находишься?
        - Я постоянно сбиваюсь с чета. Казалось бы, тут все так же, как и на Земле, но с этим есть проблемы.
        - И чем это можно объяснить?
        - Не знаю. Но у меня есть некоторые предположения.
        - С медитацией у тебя всегда получалось в нашем мире?
        - Как правило.
        - Тогда почему ты уже там не оказался в царстве идей? В этом случае здесь тебе не пришлось бы ломать голову над этой проблемой, - утвердительно заметил Адам.
        - В нашем мире медитация, как я предполагаю, не является естественным занятием.
        - Ты хочешь сказать, что она является сверхъестественным занятием?
        - Ну, куда ты торопишься? – сказал Каин в раздражении. – Спокойнее. Медитация предполагает отсутствие торопливости.
        - Так. Не сердись. Хорошо? Теперь я понимаю, что ты так настраиваешься на медитацию, - стал догадываться его собеседник.
        И вдруг он, как если бы тут же его осенило, воскликнул: «Может быть, эта настройка и есть уже медитация»?
        - Ты поверхностно судишь. Да, конечно, медитация предполагает настроенность на мысль, которая приходит к нему в сознание, если мыслящий уже готов ее принять, собрался с духом и находится в нем. Почему мысль приходит к нему? Потому что он находится с ней в резонансе. Он внимательно призывает ее, и она откликается на его зов, ему отвечает.
        - Мысль отвечает?
        - Так он предполагает, принимая мысль за идею, которая говорит с ним на своем идеальном, мыслимом языке.
        - Ты хочешь сказать, что когда к нам является мысль, то мы находимся в диалоге с идеальным существом?
        - Ну, конечно. Если это беседа имеет место в тот момент, когда мы думаем, то наша дума есть акт медитации.
        - Значит, по-твоему выходит, что в медитации мы контактируем с духом?
        - Естественно. Но в нашем мире, медитируя, мы продолжаем быть людьми, физическими, плотскими существами. Когда я впервые здесь очутился, то подумал, что, наконец, медитация сделала меня реально метафизическим существом, то есть, таким ментальным существом, каким Аристотель полагал бога как идеального философа. Я думал, что это был тот случай, когда медитация стала действительным событием в нашем мире, равным ему, своей реальностью изменившей его до неузнаваемости. Мир ментально изменился. Он стал мыслящим, то есть, таким, что в нем мысль есть уже со-действие моему мышлению. В нем мышление есть уже действие. В таком мире усилием мысли можно творить вещи, создавать саму реальность. Но я ошибся, когда увидел, что оказался в граде дураков, в параллельной реальности.
        - Я понимаю тебя, - ты очень огорчился.
        - Это мягко сказать. И я, и ты, мы вместе, я думаю, оказались здесь, а не там, в граде мудрых, - слава богу, что не в граде безумных, - потому что немного не дотянули до предела мысли. Оказывается, нельзя двигаться со сверхсветовой скоростью, скорее самого света знания, каким является мысль, освещающая им наше сознание. Мы действительно вышли из нашего мира, а не просто отвлеклись в сознании от того, что непосредственно является нам в чувствах, что привлекает и развлекает наше внимание, отвлекая от самого мира. Мы очутились в параллельной реальности и тут же скатились на самое ее дно, слились в город дураков, оказались в дураках у этой реальности. И здесь до сих пор пребываем.
        - Но мы все же в ней уже находимся. Значит, у нас есть шанс попасть туда, где исполняются все мечты.
        - Это твоя иллюзия. Ты уже соблазнился, попался на ее крючок. Мы находимся в зыбкой реальности и рефлекторно, в силу адаптации, не обращаем внимания на эту зыбкость, чтобы приспособиться к ней, полагая, что только так можно утвердиться в ней. Такова участь таких, как мы, населяющих город дураков. Более или менее все жители этого города оказались в дураках у параллельной реальности и, чтобы как-то выжить в этих дурацких условиях, они делают вид, что все нормально, обычно, как в той, в бывшей, в нашей жизни. Мы живем в зыбком настоящем, и все цепляемся за свою прошлую жизнь, чтобы не оказаться в граде безумных, в хаосе будущего. Ведь сумасшедшие живут в настоящем хаосе.
        - Следовательно, все мы оказались в медитативном тупике?
        - Можно и так сказать. Все жители города дураков неправильно медитировали и замкнулись в медитации. В целях выйти из затруднительного положения в мысли они замкнулись на ней в своем сознании. Это и есть параллельная реальность, в которой все повторяется. Поэтому, выходя из нее, мы в нее же и возвращаемся. Вот почему, выходя за стены города, мы парадоксально входим в него, опять оказываемся в дураках. Параллельная реальность стала для нас навязчивой идеей.            
        - Нет ничего проще, как просто не думать. И тогда, может быть, мы снова вернемся на родную землю.
        - Ну, попробуй. Я столько раз пробовал, но у меня ничего не получилось, - сказал в сердцах Каин и потом обреченно продолжил, – В том то и дело, что медитация именно для нас изменила реальность. Мы реально, физически находимся в мире для нас, в субъективной, точнее, интерсубъективной реальности размером с мир.
        - Так, значит, параллельный мир существует не объективно, а субъективно? 
        - В том то и проблема, что, как я полагаю, он стал объективным. Он и прежде был, но только в нашем сознании. Однако теперь он стал полностью сознательным. Чтобы снова вернуть реальность на ее объективное место следует стать сверхсознательным. Вот чего я добиваюсь уже какое время. Но у меня ничего не выходит из мысли, кроме того, что ты видишь вокруг себя.
        - Лучше сказать «вокруг нас». Эта параллельная реальность есть плод нашего общего, коллективного фантазма.
        - Так можно было бы сказать, если бы этот фантастический плод находился в нас. Мы же, напротив, находимся в нем.
        - Да, совершенно верно. Мы не в духе, мы просто свихнулись.
        - Ты опять ничего не понял. Это не мы свихнулись, а сама реальность свихнулась, обезумела. Она не в нас, как это бывает в обычном безумии, но мы в ней. Подумай, что бывает с обычным психом. Тот придуманный мир, в котором псих вязнет своей мыслью, своей фантазией, становится для него более важным, чем мир, в котором он живет. Один, иллюзорный мир просто заслоняет собой другой, реальный мир. Он прямо бредит им, крутится в нем, как белка в своем колесе. Мы же находимся в первобытном хаосе, в той реальности, которая обезумела. Мы застыли в ней, заглянув в медитации за той край, который положен человеку. Образно говоря, мы попали в мир титанов, который будет разрушен, а сами титаны будут ниспровергнуты главным богом Олимпа в Тартар.
        Путем медитации мы попали в щель, в дыру бытия, в то его состояние, которое предшествует акту, событию творения космоса, и стали эту расщелину как расщелину в своем сознании обживать, зашивать, как это заведено у нас в мире, чтобы она полностью не разлезлась, и мы полностью не расщепились, не упали бы в бездонную пропасть ада бытия – ничто. И вот мы зашились, закодировались этим городом дураков. Мы натянули его как презерватив на сырую реальность, разрушительную для нашего слабого, ранимого сознания.
        Вот в чем заключается необычность нашей пограничной ситуации. Обычно презерватив здравого смысла натягивается на наше сознание, чтобы предохранить его от инфицирования сырой, безумной реальностью. Мы же, изменив интенцию медитации натянули его, вставили предохранитель сознания в саму реальность. Но она, сопротивляясь, кинула нас, и мы оказались в ней еще в сыром виде.
        Вот вопрос вопросов: «Почему мы оказались в параллельной реальности»?
        - Почему?
        - Потому что преувеличили роль медитации в своем самомнении, самообольщении. В результате реальность пошутила над нами. В этом сказалась ирония нашей судьбы. Ты хотел изменить мир усилием мысли? Так получай то, что захотел. Мы не задумывались о последствиях того, что может выйти из актуализации, реализации нашего хотения. Как же вернуться обратно в нашу реальность? Для этого требуется поистине нечеловеческое, сверхчеловеческое усилие мысли.
         - Но как же так?
         - Вот так. Мир персонально для нас стал другим. Говорил мне мой учитель: «Не занимайся без спроса медитацией, пока не научишься медитировать у мастера медитации». Я не послушался учителя и возомнил себя медитатором. Вот боги, то есть, духи в отместку и пошутили надо мной, как над несчастным Сизифом. Вот и я, как и он, вынужден вкатывать свой камень мысли на гору медитации. Он же неизбежно падает на меня и катится на мне вниз этой горы. И я снова и снова это делаю без всякой надежды на успех, ибо это занятие и есть смысл моей настоящей жизни в параллельной реальности. 
        И все почему? Потому что в медитации мне является не сама идея, а ее навязчивая тень, моя гипертрофированная мысль, которая ложится тенью на свет идеи.
        - Так все же это мы натворили или с нами недоброе сделали?
        - Это с нами сотворили демоны, вызванные нами в мысли, нашими же, но не руками, а головами. Так нам и надо.
        - Выходит, люди обречены быть в городе дураков?
        - Да, не люди, а мы, похожие на нас, несчастные интеллигенты, обречены теперь дурачить самих себя, а не людей, своим бредом, своим священным безумием, вернее, собственной заумью. Это нам расплата за наше чувство превосходства в уме.
        - Каин, ты излишне самокритичен. Я так не думаю. Это только твое предположение.
        - Но оно так похоже на правду.
        - Заблуждение всегда похоже на правду. Но мы установили истину своего ложного положения. Мы находимся в заблуждении. Мы нашли ему место и тем самым попали в город дураков, а короче, оказались в дураках. Параллельный мир – это мир иллюзии. Чтобы вернуться в наш настоящий, реальный мир, следует просто не строить замки на песке, ничего не выдумывать.
        - Попробуй. Я посмотрю, как у тебя получится. Это не работает здесь. Неужели ты думаешь, что я уже не пытался это сделать. Я потому и говорю, что попасть сюда можно, но нельзя отсюда выпасть своими силами. Для этого требуется нечеловеческое усилие мысли. Мы же не творцы самой реальности. Разрушить легко, но создать трудно. Трудно даже восстановить разрушенное, ведь не мы это создали. Мы разрушили самих себя медитацией, вот она и закинула нас туда, где мы вне себя.
        Нам положено быть в мире. Для нас быть в мире – это быть в себе. Будучи в мире, мы находились в сознании для себя. Теперь мы вне мира, в так называемой параллельной реальности или в мире, но не в нашем, сотворенном измерении, а в измерении только творящемся. Мы могли творить, но не само измерение, а в нем уже сотворенном другими – духами. Поэтому, пожелав очутиться у них дома, мы оказались в дураках. Наше желание попасть в град мудрых неосуществимо. Нам следует стремиться к осуществлению более прозаической задачи – снова попасть к себе домой, в наш, пусть и не совершенный мир, но мир, где нам есть место, наше место. Вот для этого, уже настроившись нашей метафизической беседой, войдем в медитативный, спиритуальный контакт с реальностью.
        Сказав это, Каин ушел в себя, предоставив Адаму возможность погрузиться в собственные мысли.   

Глава четвертая. Контакт
        Адам не помнил, сколько он был в медитации. Он только помнил, что думал о прошлой жизни. Потом и это воспоминание покинуло его. Вместе с воспоминанием исчезло и ощущение собственного тела, следом – самого себя. Поэтому, он очнулся от медитации в качестве наведенного своей интенцией на время состояния самосознания, как от сна, не помня ничего, включая себя. Но уже через момент времени он полностью отдавал себе отчет в том, кто он и чем занимался только что. Ему показалось, что прошло одно, максимум, два мгновения со времени погружения в медитацию. Он невольно оглянулся. Это была та же комната Каина. Только Каина не было в ней.
        - Неужели у Каина получилось изменить реальность и оказаться снова дома, в нашем мире? – непроизвольно спросил вслух Адам. – Или он пропал в граде заумных безумцев?
        Но никто ему не ответил. Шло время. Делать нечего. Наконец, Адам решился встать и выйти из лачуги Каина. Он опять очутился на грязной улице. Завернув за угол, Адама вышел на широкий проспект, где увидел впереди себя идущую молодую женщину. Поддавшись своему… эстетическому инстинкту, он догнал женщину и посмотрел ей в лицо. Она стыдливо отвернулась, но потом, осмелев, с вызовом посмотрела ему прямо в глаза. Внешность женщины удивила Адама неземной красотой и заставила его открыть рот.
        - Кто ты, красавица? – только и мог он сказать, а сказать он мог лишь то, что есть.
        - Ты сам кто есть?
        - Адам, человек.
        - Ну, раз так, то я – Ева, жизнь.
        - Давай пойдем вместе, Ева, - предложил Адам
        - Пойдем вместе и заживем дружно? – спросила с иронией Ева.
        - Нет, мы будем жить как Адам и Ева, как два гендера: мужчина и женщина.
        - Интересно, я впервые встретила здесь мужчину, а то мне все встречались одни геи да лесбиянки, да еще много кто, кого и не разберешь.
        - Знаешь, не заметил.
        - А я знаю, почему не заметил.
        - И почему?
        - Потому что недавно тут появился.
        - Верно.
        - Вот видишь. У нас, у женщин, глаз наметанный на такого рода вещи.
        - На какие именно?
        - Как будто сам не знаешь. Здесь живут одни фрики. Ты не такой.
        - Какой же я?
        - Настоящий.
        - Настоящий?
        - Настоящий мужчина. Или нет? А то мне несколько дней назад попался на глаза один фрукт. Так он тоже меня уверял, что он мужчина. Да, ты его знаешь.
        - И кто это?
        - Каин.  Я еще на рынке приметила, как ты, уходя, разговорился с ним.
        - Да? Очень интересно!
        - Мне не очень. Он позвал меня к себе домой. Ну, думаю, наконец-то. Я так застоялась здесь, среди этих специальных гендеров, как кобыла на конюшне. Мне бы чего попроще, понатуральнее. Но не тут-то было. Он стал заниматься со мной любовью к философии. И я сразу подумала: «Не так страшна любовь, как философское отношение к ней».
        - Ну, и дела. Неужели Каин стал беседовать с тобой про любовь, как какой-то трахнутый философией дурак?
        -  Вот-вот, именно так. Я все ждала-ждала, когда дело дойдет до любви, но оно закончилось так и не начавшись. Полное удовольствие от любви к беседе, а не к самой любви получил только Каин.
        - Ты, наверное, не знаешь, как ты оказалась права. Каин, на самом деле, никакой не философ, ибо, как софист, получает любовь, удовольствие не от любви, а от слова «любовь», от слов о любви.
        - Помню еще со студенческой скамьи, как один учитель говорил, что слово «бог» – это уже бог.
        - Ну, это он преувеличил. Слово «бог» не есть еще сам Бог. В Евангелии сравнивается бог не со словом «бог», а со словом, ибо слово как логос, премудрость у бога. Здесь мы видим яркий пример переноса значения признака предмета на сам предмет. Даже было такое религиозное течение «имяславие», в котором адепты слова «Бог» молились на это слово как на Самого Бога.
       - Так вот Каин, вроде них, этих имяславцев. Пока я была в его палатах, он все время настаивал на медитации и находился в большом напряжении от разговора о параллельной реальности. Ну, думаю, пошла искра. Когда же будет разрядка? 
        - И чем все закончилось?
        - Известно, чем – ничем! Я вас, философов, хорошо знаю. Сама такая, как пионерка, всегда готовая. Но как дело дойдет до самого дела, - так в кусты, в одни разговоры. Ну, почему мне так не везет. Наверное, и с тобой все повторится по тому же самому сценарию.
        - Почему нам не проверить и верифицировать меня на «это самое», на любовь к познанию. Недаром же мы: Адама и Ева
        - Не боишься быть сфальсифицированным?
        - Нет, я не позитивист.
        - Да, кстати, он не приглашал тебя к себе?
        - Для чего?
        - Для медитации, чтобы вернуться домой.
        - Враки. Он специально покинул его, чтобы не быть у себя на уме, а на себе
у ума.
        - В уме?
        - Нет, лучше так: «для ума». Да, и чем закончилась медитация?
        - Ничем.
        - Вот и у меня тоже. Он предложил заниматься любовной медитацией.
        - Это как? Тантрическим сексом, что ли?
        - Если бы. Заниматься не любовью, а медитацией на предмет занятия любовью. Во время полового акта думать. И не просто думать, а думать о смысле любовного соития. Вы тоже занимались этим?
        - Извини, я не философ в любви. Я не думаю - я делаю.
        - Не думай, не говори, а делай. Между нами есть что-то общее, или кто-то, вроде Людвига. Не то я, было, сейчас подумала, что ты такой же, как и Каин, импотент или, вообще, гей. 
        - Сначала мы договорились заняться медитацией для того, чтобы покинуть этот город дураков ради города мудрых, но потом додумались, что в лучшем случае можно попробовать вернуться назад в наш мир. Кстати, каким образом ты очутилась тут?
          - О, это целая история. Накануне того, как я попала, у меня была божественная ночь любви. Я всю ночь занималась любовью.
        - С кем?
        - Какой любопытный! И тебе не стыдно задавать такие нескромные вопросы девушке?
        - Все понятно. Ты оказалась здесь от любовной прострации.
        - Я только воображала.
        - Всю ночь?
        - Конечно.
        - У тебя богатое воображение. Ты прямо олигарх воображения.
        - Не угадал. Я – властительница дум.
        - Я не ослышался? Ты богиня?
        - Правильно.
        - Какое счастье! – воскликнул Адам и заплясал от счастья.
        В ответ Ева стала хлопать в ладоши.
        Когда они устали от «занятия с любовью» – от пляски и хлопанья – Адам спросил Еву: «Так ты София или Афина»?
        - Я Ева – твоя жизнь. Чтобы узнать меня, понять кто я такая, - познавай меня.
        - Не познай, а познай?
        - Нет, познавай, не останавливайся.
        - Но как? Ведь чтобы понять, надо остановиться, подумать.
        - Думай в процессе, сам ход дела и есть наведение на мысль познания.
        - Все!
        - Ты все?
        - Да. Ты нет?
        - Знаешь, поспешишь – только меня насмешишь.
        - Давай отдохнем и потом опять займемся медитацией.
        - Другого раза может и не быть.
        - Почему?
        - Потому что. Уже не хочу. Ты говорил, что у тебя ничего не получилось с медитацией у Каина. У него получилось?
        - Не знаю, но он исчез.
        - Туда ему и дорога.
        - Куда?
        - Сам не догадался? Он попался. Что до тебя, то ты…
        - Что я?
        - Ты остался, оказался не готов.
        - Не на ту напал?
        - Это я выбрала не того.
        - Ты же сказала, что здесь других, как я, нет.
        - Тебе не хватает выдержки в медитации. Она необходима для полного взаимного проникновения. Тогда и ты, и я окажемся в другом месте. Пока же мы находимся в том же самом месте.
         - В каком?
         - Не скажу.
         - В дураках?
         - Какой ты непонятливый. В жопе.
         - В лучшем случае окажемся где?
         - Ты во мне, а я в тебе.
         - Это как?
         - Как одна плоть. Это метафора. Какой ты глупый! И впрямь из города дураков. Окажемся на небе, в царстве идей.
        - Теперь я понял, что медитацией следует заниматься вместе, чтобы от нее был максимальный эффект.
        - Дурачок. Это нам, как Еве и Адаму, можно заниматься такой медитацией.
        - Не такой я и дурак, чтобы не понимать очевидных вещей. Как мужчины, я и Каин, раздельно занимались медитацией. Я только думал, он же абортировал себя. Вот почему он исчез.
        - Интересная мысль. Сотри себя со своего места и это место будет пусто, а свято место пусто не бывает. Там будет дух. Поэтому ты и не увидел Каина.
        - Ева, ты поразительно умна от природы.
        - Не говори лишнего, не то мне неловко, что я такая умная.
        - Как скажешь, Ева, - сказал, хмыкнув, Адам и, помявшись, признался, - Ева, я это самое, уже хочу заняться медитацией с тобой.
        - Точно хочешь? Уверен?
        - На все сто!
        - Зато я не готова. Я уже предупреждала тебя, что другого раза может и не быть. Раз на раз не приходится. Так-то вот!
        - Ну, Ева.
        - И не проси! Ты видел, чтобы мед тек скорее из банки, если его потрясти?
        - И в медитации так. Куда ты торопишься, торопыга?
        - Ну, очень хочется помедитировать, - прямо мочи нет.
        - Чего нет?
        - Ты издеваешься? Возможности нет вытерпеть твое соблазнительное предложение заняться медитацией.
        - Хорошо. Но должно пройти время для готовности к следующей медитации. Запасись терпением.
        - Сись. Это я понимаю.
        - Не ерничай. И самое главное: чтобы крепко напрячься, следует хорошо расслабиться.
        - Я уже весь как натянутая струна.
        - Кстати, ты не сторонник струн? Пожалуйста, отвлекись на мгновение, не то наша медитация станет притчей во языцех, просто анекдотом. Ты когда-нибудь видел себя со стороны?
        - Сколько раз.
        - На мое зеркало и посмотри на себя. И скажи: ты не ответил на мой вопрос!
        - Спасибо. Да, и на кого я похож?!
        - На Адама.
        - С чем себя и поздравляю.
        - Полезно бывает посмотреть на себя так, как нас видят люди. Изнутри себя мы не видим себя снаружи.
        - И что?
        - Да, ничего, если не считать того, что выражение того, что мы представляем и переживаем не соответствует тому, что мы на самом деле думаем, да и чувствуем.
        - Интересно. Для тебя переживание и чувство не одно и то же?
        - Так ты не говоришь о мысли и представлении, которые, понятное дело, разные. Ты, конечно, как мужчина можешь поразглагольствовать про чувства и переживания. Вы склонны к абстрактным рассуждениям. Но я как женщина все чувствую и переживаю конкретно.
        - Как ты понимаешь эту конкретность? Ты чувствуешь чувство? А мысль тоже чувствуешь?
        - Ты экзаменуешь меня?
        - Нет, что ты. Мне просто интересно, как это у тебя происходит.
        - Как у всех других женщин.
        - Неужели ты делишь мир на женщин и мужчин?
        - Ну, да. Так лучше можно понять и мир, и себя в мире. У тебя не так?
        - Так, да не совсем так. Я делю мир не на мужское и женское начало, а на человеческое и нечеловеческое.
        - Вот видишь: ты думаешь и чувствуешь, как мужчина, абстрактно. У тебя отвлеченное, абстрактное мировоззрение мужчины.
        - С тобой можно согласиться относительно того, что разделение на две половины, делает понятным то, что смешано друг с другом. Но для меня важно не то, что связано с полом, с материей, а то, что есть в душе и на уме.
        - Вот это я и называю абстрактным отношением к жизни. Ты отвлекаешься от непосредственности, от того, что нас трогает прямо. Вот поэтому мы, женщины, бываем так непосредственны. И в этом наша слабость. И чтобы не показывать ее, мы бываем скрытны, уклончивы.
        - Ага, вот так значит. Ты, Ева, как женщина более живая. Но пугаешься своей живости и для сохранения будущей жизни, которую скрываешь в себе, ведешь себя осторожно.
        - Ты опять стал рассуждать.
        - Как же иначе понять?
        - Для этого нужна интуиция.
        - Женская интуиция?
        - Она потому женская, что мы, женщины, часто пользуемся ей.
        - Вот ты часто говоришь от имени женского коллектива. Зачем?
        - Только не подумай, что женщины более коллективные существа, чем мужчины. Это я говорю для того, чтобы подтвердить мою идею о том, что мир делится на мужчин и женщин.
        - Ты сказала так, поставив мужчину впереди женщины, потому что так устроен язык, и ты привыкла так говорить или из вежливости?
        - Ты даже в вопросе не можешь избавиться от своего мужского резонерства. Тебе все надо объяснить. И я знаю почему.
        - И почему?
        - Потому что ты вольно или невольно хочешь думать за меня.
        - Неправда.
        - Неправда потому, что правда колет тебе глаза.
        - Нет.
        - Нет, да.
        - Вот.
        - Что вот?
        - То, что ты как женщина противоречишь сама себе, говоря: «Нет, да». 
        - Сказать то нечего. Я говорю «нет» тебе и «да» себе. Вот так!
        - Кстати, скажи, как ты думаешь, можно ли без объяснения, выяснения разобраться в том, что именно ты понимаешь?
        - Не скажу.
        - Это почему?
        - Потому что обиделась.
        - Вот что значит такое непосредственность. Это обидчивость как реактивное состояние. Не реагируй так остро.
        - Все. Я никак не ожидала от тебя такой бессердечности. Ты – грубое животное. Я уйду.
        - Ну, и… Никуда ты не уйдешь. Я не отпущу тебя.
        - Только попробуй не пустить. Я знаешь, что с тобой сделаю?
        - Что?
        - Ударю тебя. Вот видишь! При всей твоей непосредственности у тебя хватает такта, ума предупредить меня о последствиях. Но я тебя… ты мне нравишься. И поэтому я не держу тебя. Насильно мил не будешь.
        - Ну, и пожалуйста, - сказала Ева и, развернувшись, пошла назад.
        Адам стоял и смотрел ей вслед, сожалея о том, что обидел женщину, которую полюбил. Потом пошел за ней, держась на расстоянии, чтобы не потерять ее из виду. Ни о какой медитации он и не думал. Для медитации, что бы ни подразумевалось под этим словом, требуется настроенность. Адам же был в расстроенных чувствах. Между тем всем известно, что человек, начиная с легендарного Адама, есть чувствительное, душевное существо, склонное к переживаниям.
        Внезапно Ева остановилась, а Адам машинально продолжал преследовать ее. Она резко обернулась и сурово, нахмурив свои стреловидные брови, молвила грозным голосом: «Что тебе»?
        - Ничего. Я просто хотел извиниться за то, что обидел тебя.
        - Иди, но молчи!
        - Можно рядом с тобой?
        - Нет! За мной иди.
        - Спасибо!
        - Я же сказала: молча… иди, - приказала Ева, сбавляя на пол оборота свой грозный тон после паузы на последнем слове.
        Так они и шли. Нет, отходчивый читатель, они шли не день и не два, а только несколько минут.
        - Ну, сколько можно. Я уже устал вот так бесцельно идти. «Иди и молчи»! Какая ты… это самое.
        - Ты тоже расстроился?
        - Конечно, - ответил Адам и тут подбежал к Еве, чтобы ее обнять.
        Ева, естественно, милостиво позволила это сделать. Они дошли до перекрестка и перешли на другую улицу. Тут мы и оставим их наедине друг с другом, но запомним то, что Ева так и не сказала Адаму о том, как она различает чувство и переживание, предоставив нам самим с вами, любознательный читатель, разобраться в этом.

Глава пятая. Плод контакта
        Уже потом, после удачной медитации, которую Адам пережил с Евой, он почувствовал, что такое переживание и чувство, стал их различать как процесс и результат. Но в его различении была некоторая путаница. Чтобы понять, что такое чувство и переживание, чувство нужно пережить, а переживание следует прочувствовать. Во взаимном отношении друг к другу чувство играет роль понимания, а переживание интерпретации, толкования. Это толкование и понимания смысла, который скрывается в них в виде представления, как того, что представляет одно в другом.
        Переживание дает опыт, а чувство – знание. Переживание без чувства слепо, а чувство без переживания пусто, абстрактно. Понимающее истолкование и истолкованное понимание. Пережитое, пережеванное чувство и проницаемое переживание. Переживание дает перезрелое чувство, а чувство дает знать о том, что переживание как познание, как испытание стало знанием, что оно узнаваемо. Если мало чувство, то компенсацией его в переживании может служить воображение, игра воображения фантазией, мечтой.
        Адам пережил в медитации с Евой контакт. Ева стала предметом его медитации. Он овладел медитацией в лице Евы и понял, познал самого себя, свое истинное (философское) отношение к жизни.
        Для Адама параллельной реальностью, близкой ему, стала Ева. И все же ему было труднее устоять перед соблазном, чем легендарному Адаму, ибо отведать яблочко, то есть, познать ее, предлагала ему не одна Ева. В городе были и другие женщины, которые вызывали симпатию у Адама, соблазняли его. Слаб сильный мужчина на слабый пол, он желает показать свою силу на нем. Адам как обычный мужчина жил с Евой, но засматривался на чужих или не тронутых женщин. Некоторые из них не отводили глаз от Адама. Как нам, увлеченный читатель, не вспомнить тут предупреждение Спасителя о том, что всякий, кто, как мужчина, смотрит на женщину с желанием, с вожделением, уже согрешил, прелюбодействовал с нею в сердце своем. Но как не посмотреть мужчине на женщину, не познать ее, тем более, если она предлагает себя отведать, как райское яблоко? Такова сила желания.
        И тут еще вопрос, покрывает ли любовь собою это желание? Одно и то же ли она с ним? Не является ли любовь не только желанием, но еще и жалостью? Не жалко ли уступить желанию и обидеть тем самым близкую? Вот в чем вопрос. Тем более, что люди, а не только одни мужчины, любят засматриваться на чужое добро. Для того, чтобы противостоять соблазну и даны человеку заповеди. Для этого в познании введены и догматы, чтобы человек не отступал от того, что его держит, придерживался бы табу в познании. Табуируется только то, что вызывает интерес. Интерес возбуждается самим запретом. Как писали древние: «Ласки запретной любви слаще дозволенных ласк». Ну, как скажите, строгий читатель, не руководствоваться чувством удовольствия в чувственных делах? Ведь чувство удовольствия не разбирает где свое, а где чужое.
        Правда, Иисус говорит о сердце человека, а не о его детородном органе. Сердце есть орган не деторождения, то бишь, чувственности, но чувствительности. Чувствительность – это не чувственность. Чувствительность – это возвышенность в чувствах. Напротив, чувственность – это низменность в них, опошление прекрасного. Сердечность - жалость, а не желание. Значит, кто и в сердце согрешил, пожалел чужое, не свое, тот согрешил. Так, что ли? Это лукавый ход в мысли. Кто в сердце пожелал, тот обманулся в чувствах или обманул другого. Если обманулся в чувствах, подменив жалость желанием, то он полудурок, умом слабый, если, вообще, не дурак. Если обманул другую, свою любимую, то такой хитрец, который совсем подлец по отношению к ней. Вот что хотел сказать Иисус своим табуированием. Нужно задумываться о последствиях перед удовлетворением желания даже в своем воображении. Почему так? Иисус хорошо знал природу человека: ему было с чем, вернее, с кем сравнивать человека, - с ангелом. У человека так заведено, что он как образ и подобие Бога реализует задуманное на практике, в деле. Пожелал, значит, жди, что скоро сделает. Конечно, одного знания своего желания недостаточно. Требуется еще умение да нужен навык, привычка. Это умение того, как добиться желаемого. И потом, после многократного повторения автоматизм исполнения без сучка и задоринки, без осознания вредных последствий реализации задуманного ввиду того, что уже все наперед просчитано навсегда.
        И как всему этому противостоять? Это знал герой рассказа Льва Толстого «Отец Сергий». Князь Касаткин, став монахом имел соблазн в виде явившейся к нему в скит красивой женщины. Он был мужчина и поэтому не мог не пожелать ее? И что он сделал, чтобы остаться монахом при таком соблазне? Он прямо отрубил себе палец, который послужил ему знаком собственного оскопления. Увидев это, то, какое мучение, страдание она доставляет ему своим соблазнительным видом и поступком, женщина, раскаявшись, убежала из скита.
        Кстати, начитанный читатель, эта история имела продолжение. Уже когда монах Сергий стал «святым», он все же соблазнился, нет, не красавицей, а юродивой, сумасшедшей. Почему? Потому что сам был таким же юродивым, малость сумасшедшим, короче, слегка тронутым человеком. От долгого воздержания он повредился. тронулся умом. Он имел желание поверить, но не имел ее, этой веры, в крепком виде. Не была она для него крепостью, в которой он заточил себя. Он все смотрел как волк в лес своего желания. Отец Сергий оставался человеком желания удовольствия. К тому же он был человеком гордым, считал себя избранным к самосовершенствованию (этой страстью сам автор, Лев Толстой, страдал еще с детства, точнее с отрочества, о чем поведал в своей автобиографической трилогии, так и оставшись как эпилептоид до самой старости подростком по характеру своей мысли; чем старше он становился, тем все более походил своими чудачествами барина на недозрелого юнца). Вот Бог и наказал его за гордыню совершенствования подростковым, пакостным грехом.
        Как тут не вспомнить персонажа другого эпилептоидного автора - Федора Павловича Карамазова и его увлечение юродивой Лизаветой Смердящей, от которой он прижил своего незаконорожденного сына Павла Смердякова. Что за отец такой, если, прости Господи, сделал сына, пусть и незаконорожденного, своим слугой? Более показательным случаем подросткового характера Федора, нет, не Карамазова, а его автора, Достоевского, является персонаж из другого романа с характерным названием «Подросток». Этот подросток в лице Аркадия Долгорукого как копии своего отца Андрея Версилова есть художественный клон самого автора. Обличительным намеком на это служит то, что повествование в «Подростке» ведется от лица подростка. В его лице автор может позволить себе подумать и сказать любую глупость, которая так дорога ему.
        В таких глупостях Достоевский любил признаваться от своего лица только близким людям. Вот какую несусветную ересь он написал в письме Наталье Фонвизиной: «скажу Вам, что в такие минуты жаждешь, как "трава иссохшая", веры, и находишь ее, собственно потому, что в несчастье яснеет истина. Я скажу Вам про себя, что я - дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных. И, однако же, бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен; в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие-то минуты я сложил в себе символ веры, в котором всё для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной".
        То есть, Достоевский признался в том, что его устраивает ложь, если она освящена именем Христа. Что за вздор незрелого сознания?! Какие все же путаники, эти писатели-классики, допускающие высказывания, рискованные с точки зрения, нет, не здравого, рассудительно научного, медицинского, но умного смысла. Из желания поверить они в вере роялисты даже больше, чем сам король. Вероятно, фанатики появляются от большого, чрезмерного желания поверить, мотивированного навязчивым неверием. Пресловутое их неверие есть плод сомнения в истине. В итоге поиск веры они ведут вне истины и находят ее, как мальчишки, в страстях души, ее страданиях. Культ страдания и жертвоприношения сбил с толку многих. То, что позволено Богу, Иисусу принести себя в жертву, не позволено человеку. Зазнались. Увлекаются. Забыли, что желать и просить нужно не жертвы, а милости.    
        Простите меня, терпеливый читатель, за столь пространное отступление от нашего рассказа. Но тема-то очень интересная. Тем более, в ней даже писатели, на что великие, и то путаются. Видимо, сами столько дров наломали в ней, что городят лес до небес, вот одни щепки слов от мыслей и летят. То, что ты много знаешь и понимаешь, еще не освобождает тебя от глупости и всего того дерьма, что есть в этом поганом мире. Люди говорят: «Свинья найдет себе грязи». Так и наш герой нашел себя в параллельной реальности. Даже там он нашел то, что заслужил, - город дураков. Между тем, мог же попасть в град мудрых. Но нет. Грязи грязь. Говну говно. Таков человек. О чем это говорит? О том, что, несмотря на то, что его сотворил Бог, в нем намешано столько говна, что его никак нельзя вычерпать, даже в ином мире. И все почему? Потому что его сотворили не из Бога, из самого хорошего, а из праха, из ничего хорошего. Вот оно и дает о себе знать. Из себя, как из говна, он хочет сделать конфетку, куколку. И что в итоге получается? То же самое. Только уже в книжном варианте, в параллельной, виртуальной реальности. Легендарному Адаму было скучно в животном рае. Нынешнему Адаму стало тошно в человеческом аде. Вот его автор и извлек из мира и отправил в другое измерение. Но от себя не уйдешь. И в ином мире человек будет ограничен своей уже виртуальной натурой.
        Близким родом иной реальности является доступная нам в мысли и в слове виртуальная, художественная реальность. Она дана нам в мысли непосредственным образом. Опосредствованно она используется нами в слове, чтобы поделиться ею с нам подобными существами. Но о чем мы думаем и говорим? О том, как и чем мы живем. Мысль – это хорошая вещь, как, впрочем, и слово, но о чем она может быть? Возьмите хотя бы простую грязь. Только представьте себе грязь в идее и сразу почувствуете себя грязным, пусть даже это грязь в идее, идеальная грязь. Просто сами по себе мысли для нас пустые, нам трансцендентные. Например, даже Бога мы наделяем своими чертами, приметами этого мира, смотрим на него, как смотрим на своего начальника и называем его Господом, как одного из господ в качестве их собирательного образа или прообраза. Тем самым мы отказываем ему в его собственном содержании, немыслимом нам.
        Человек чурается своей грязи и «из грязи лезет в князи», то есть, из власти тьмы в тьму власти. Еще мистики темнили: «Что наверху, то и внизу». На самом деле наверху и внизу только разные сорта грязи. Наверху грязь еще грязнее: попадешь – не отмоешься. Одно слово: гниль. «Рыба гниет с головы», так как именно в ней заводятся паразиты. В голове начальства заводятся паразиты его сознания – «гнилая интеллигенция». Наверх всплывает известно «что», идя пузырями «яйцеголовых головастиков».
        Однако вернемся к самому контакту, установленному Адамом. Он установил его с Евой, которую тоже сдуло с Земли в параллельную реальность или мир параллельного измерения. Попали ли они в эту новую для себя реальность в результате одного и того же действия или их действия по внедрению в нее были разного характера? Узнать это было нужно потому, что от разного действия могут быть разного рода эффекты преображения визитера в предлагаемых обстоятельствах жизни. Из описания контакта Адама и Евы можно понять, что накануне и в момент попадания они пребывали в состоянии медитации, которое попробовали воспроизвести с возможно наилучшими последствиями для своего самочувствия. Но они не успели дотянуть до пика медитативного напряжения, совершив нечаянную разрядку по причине торопливости Адама, чем смазали удовлетворительный эффект от медитации. В итоге они не смогли попасть в резонанс с той медитацией, которая забросила их за бросок бытия в параллельное, прежде трансцендентное для них измерение, и остались в нем. Будем надеяться, надежный читатель, что они, собравшись с силами, попытаются вновь совершить коллективную медитацию, попасть в состояние транса взаимного проникновения или бинарного инсайта.
        Но не менее интересно было бы знать о том, только ли люди населяли город дураков, и все ли они попали туда в результате действия медитации? Если только здесь были не одни люди, значит, параллельная реальность так или иначе сообщается с мирами, другими человеческому миру. Адаму было интересно знать, способно ли сам параллельный мир порождать разумные или душевные, да и, вообще, хоть какие-то живые существа, или он сплошь заселен существами, которые попали из другого мира. Другой не менее важный вопрос касался уже самого параллельного мира: это отдельно взятый мир или только другое измерение того же самого мира, например, измерение, свернутое на Земле и развернутое здесь в городе дураков? Если так и есть, то измерение чего? Материи или сознания как того, что есть само по себе или по поводу своего отражения, представления и порождения не только образа мира, но, может быть, образа самого себя или другого мира на мире этом? Не является ли все то, что является Адаму, Еве и исчезнувшему Каину тем, что есть место и момент наложения одной реальности на другую или выражения одной в другой, или друг в друге?               
        Ответить на весь этот ряд вопросов предстояло Адаму, чтобы найти свое место в этой уже не параллельной, но посюсторонней реальности. Нужно было найти не только в ней свое место, но и уточнить место этой реальности в самом себе, в своем сознании. Для этого следовало расширить круг знакомств, собрать сведения о ней у других обитателей. Этим Адама и занялся.
        Но более близкое общение с жителями города дураков, не принесло ему большой пользы. Единственно в чем оно утвердило его, так это в том, что всем тем, кого он нашел в граде глупости, было ровно или почти ровно известно то, что и другим. Это были люди. Причем Адаму казалось, что некоторых из них он уже видел в своей прошлой жизни. Но это было так давно, что он совсем забыл, как их зовут. Когда он окликал их и спрашивал не помнят ли они его. То они смотрели на него невидящими глазами или, вообще смотрели как бы сквозь него, как будто он был пустым местом для них.  О чем это могло говорить? О том, что люди города глупости не склонны помнить то, что было прежде, и мало любопытны к тому, что есть теперь. Или существует негласный сговор между ними хранить молчание во избежание неведомой беды. Но это было маловероятно. Скорее всего, они потому и оказались теперь в глупом городе, что глупы от природы или от пустой жизни. Но как тогда они попали сюда, за какие грехи?
        Все это наводило Адама на мысль о том, что не все они остались в дураках у реальности в результате медитации. Или эта медитация была медитацией в ироническом смысле, как в том смысле, в котором способны понимать себя люди, находящиеся в трансе, лишающем их ума. И неважно чем вызван это бездумное состояние, - удовольствием или, напротив, не удовольствием, тревогой, стрессом, прессом или депрессией. Важно было то, что попадание в параллельную реальность в любом случае было обусловлено потерей сознания, бездумным состоянием оного. Может быть, многие из обитателей города дураков были, как это ни парадоксально звучит, уже давно здесь, находясь еще в былом, земном мире. Поэтому они и не заметили ничего необычного в том, что попали сюда и ничего не могли сказать об этом месте. Просто оно было для них обычно как место их состояния.
        Теперь и Адама порой посещало такое впечатление, что он находится на своем обычном месте. И все же его тянуло вон из города, ибо он попал в параллельную реальность не обычным способом, каким попали в нее обычные люди. Люди обычно, сами того не ведая, пребывают в состоянии так называемой натуральной медитации. Натуральная медитация - это такое занятие собой, которое практикуют люди само собой, не специально, а традиционно. По природе человеку свойственно думать в редкие минуты опасности, когда нельзя не думать для выживания. Обычно человек бездумно проводит свою жизнь в заботах или развлечениях, которые не позволяют ему сосредоточиться на самом себе и задуматься о том, зачем, для чего живет. Быт исключает сознание. Он бессознателен: не пробуждает, а усыпляет сознание. Люди живут бытом, а не бытием, чтобы не напрягать, не подставлять себя самих под проклятые вопросы существования в мире и среди людей.
        Другое дело, что не все люди живут бытом, сном сознания. Есть и те, кто живет в бытии. Вот они и являются «белыми воронами», которых прочие люди пытаются клевать, чтобы те не тревожили их, не задавали им лишние, неуместные в быту, в заботах и делах, а также в удовольствиях «детские» вопросы.
        Такой «белой вороной» и был Адам. Не все такого рода субъекты желают быть «белыми воронами». На Востоке они, чувствуя свою чуждость массе народа, практикуют так называемую «восточную медитацию». Они напрягают свое сознание на пределе, чтобы полностью его отключить и впасть в сплошное бессознательное состояние. Натуральная медитация нужна всем или большинству людей для того, чтобы думать меньше да лучше, то есть, конкретнее, предметнее, ибо дума есть наибольшая растрата жизненной энергии, которой дорожит мозг ради собственного сохранения, и поэтому следует экономить на мыслях и тратить на деле. Короче, меньше мыслей и больше дел. Восточная же медитация нужна немногим, упражняющимся в мысли для того, чтобы не думать вовсе, так как мысли отвлекают не только от адаптации, но и от гармонизации. Следует ограничиться только ментальной настройкой на гармоническую вибрацию с миром и бездумно слиться с ним, чтобы не отвлекаться от универсального отождествления.
        Адам предпочитал практиковать настоящую медитацию, направленную на мысль о том, как можно удержаться в мысли относительно себя в качестве мыслящего. Он брал в пример Картезия, который полагал себя начинающим философом, находящимся в поисках обоснования необходимости познания мира. Но как можно заниматься познанием мира, не находя в нем точки опоры такого занятия? Эта точка опоры есть твое место в мире. Но где оно? Этот вопрос вызывает сомнения. Почему? Потому что само познание, сущность которого они не ставили под вопрос, за исключением древних скептиков, по причине натуральной установки на предмет, как если бы сам предмет познает себя в их лице, сомнительно, проблемно. Проблема выходит на первый план тогда, когда человек начинает понимать, что его единение с миром нарушено в познающей мысли. Он попытался восстановить единение с миром, достичь гармонии с ним путем веры в Творца мира, чьим образом себя представил. Но этого оказалось недостаточно. Требовалось понять почему он так несчастен в познании уже не Бога, который трансцендентен, потусторонен ему, но мира, который находится по эту сторону человека, посюсторонен ему. В Боге человек нашел свою опору, но в мире нет. Почему же в Боге нашел? Потому что поверил в него, испытал к нему доверие. В чем же заключается испытание доверия? В сомнении. Древний человек не сомневался в мире, ибо не мыслил себя без него. Но средневековый человек мыслил себя в Боге, или верил в Него. Веры было достаточно для того, чтобы знать Бога как его Творца и себя по аналогии с Ним как его творение.
        Однако для познания мира, чтобы в нем найти свое место одной веры недостаточно. Требуется как опыт, так и мышление, интеллект, разум. Но с ним у человека проблемы, потому что сам разум дается человеку не целиком, а по частям как рассудок, который должен поделиться с опытом чувств, чтобы обрести уверенность в себе. Но чувства разнообразны и противоречивы, а рассудок самопроизвольно не способен быть уверенным в себе без доказательств, без своего обращение к самому себе с каждым шагом исследования мира.
        Чтобы вернуть себе уверенность в мире, которую он потерял, отождествив себя с Богом, человек должен найти уверенность в самом себе как творении Бога среди других Его творений, доверять самому себе. Но как можно доверять, не зная себя? Узнать себя можно в мысли. Но мысль сомнительна, она пуста без чувств. Как и в чем обрести чувство самого себя? В одном испытании, в испытании всего, в сомнении во всем. Что остается в остатке такого всеобщего сомнения? Только сам сомневающийся как мыслящий, познающий. Таким образом Картезий нашел точку опоры в познании мира в самом себе как в принципе субъективной, а не объективной достоверности. Вот это картезианское испытание и было его, картезианской медитацией, плодом которой явилась интеллектуальная, а не чувственная, разумная интуиция – интуиция самого разума как критическое, испытанное доверие к самому себе.
        Но Адам ставил перед собой иную цель, чем ту, которую поставил перед собой Декарт. Он стремился к познанию не мира чувств, опыта, но того, что находится за чувствами, к познанию сверхчувственной реальности, параллельной миру чувств. Для того, чтобы найти свое место уже в том, параллельном мире требовалось вернуть себе чувство реальности. С Декарта было уже известно, что таким чувством является чувство самого себя, чувство Я. Но как найти себя, свое Я, свою экзистенцию в мире, как задаться вопросом о смысле своего существования, если этот мир может быть миром иллюзий, иллюзорным миром, миром больного, расщепленного, несчастного сознания. Какой должна быть медитация, чтобы внушить ему уверенность в самом себе, находящемся неизвестно где? Экзистенция есть своего рода выход человека из ставшего, устойчивого положения среди подобных себе людей. С ними он составляет единую, общую им самость (индивидность рода как социальной общности). Для того, чтобы занять такое положение уподобления необходимо овладеть своей живой природой (собственным телом) в единственном экземпляре, научиться душевным образом соизмерять свои возможности и желания, свой характер  с предлагаемыми обществом условиями совместной жизни и деятельности (труда). Экзистенция имеет место быть в мире в случае трансцендирования как акта коммуникации, сообщения с инстанцией трансценденции. Человек именует ее Богом или Духом. Что это за сообщение? Оно есть сообщение в том смысле, что сообщает человеку движение выхода, трансцендирования, вовлекает его в пульсацию Духа. Экзистируя, человек выходит на трансценденцию, находится на пороге входа в Дух. Таким образом он вдохновляется, творит в духе. Он не только творит прекрасную и разумную предметность, но и сам становится субъектом творчества, преображается в нем. Это и есть настоящая, то есть, экзистенциальная медитация.
        Та же медитация, которой были заняты Адам и Ева, была грубым и пошлым образом экзистенциальной медитации. Ее можно назвать медитацией наслаждения или эротической медитацией.
        Адам практиковал экзистенциальную медитацию не для того, чтобы отказаться от самого себя ради гармонии, как в восточной (мистической, созвучной) медитации или слиться с «пульсацией вен» в натуральной медитации или с чужим телом в эротической медитации. Он практиковал ее для того, чтобы стать самим собой, независимо от контекста вовлечения в то или иное состояние, качество бытия, его таковость. Но это возможно сделать, только попав на место Бога. Именно это место есть место Я. Является ли это место тем местом, где он оказался теперь? Если параллельный мир – это не мир иллюзий, то это мир реальности, это мир Бога?
        И тут в состоянии экзистенциальной медитации ему пришла в голову такая мысль: «Если он явился на место Бога, то где место Самому Богу? Попасть на место Бога можно только в том случае, если бог оказался в другом месте. Но в таком случае является ли это место моим местом? При условии, что там, где есть Бог, там есть реальность, тем место, где оказался я, стало не место реальности, но место иллюзии. Неужели эта параллельная реальность есть реальность иллюзии? Действительно, если мое место есть место бога, то я нахожусь в иллюзии. Я ведь не Господь Бог. Значит, я нахожусь не на месте Бога, если у меня есть чувство реальности. Лишаю ли я себя чувства реальности, когда сознаю себя на своем месте – на месте сознания себя и мира в сознании? Пребываю ли я в параллельном мире на своем месте - на месте сознания, осознания себя и мира в сознании? Если пребываю, то параллельная реальность есть реальность, параллельная миру, или реальность мира, параллельного моему, обычному миру?  Это реальность необычного мира?
        Если мир оказался необычным для меня, то в нем я остался тем же самым или тоже стал необычным для себя? Могу ли теперь я осознать не только необычность мира, но и самого себя? Или как этот мир, если не тот же, то похожий на обычный для меня мир, так и я есть тот же или похож на себя, каким я был в своем мире? Несомненно, я узнал себя. Значит, я мало изменился, как, впрочем, многое в параллельном мире похоже на то, что есть или было в прежнем мире. Во всяком случае, люди здесь похожи на самих себя в обычной для себя среде обитания.
        И все же что-то во мне и в самой реальности изменилось, не могло не измениться, я ведь нахожусь не в своем мире, а в чужом мире, параллельном моему миру. Может быть, незаметно для самого себя, я приспособился к нему, изменившись в этом приспособлении. Осознание изменения помешало бы мне приспособиться к нему. Проще было бы считать, что я никак не изменился, ибо этот мир во многом похож на мой мир.
        Или мир не изменился, а изменилось мое отношение к нему, став параллельным моему прежнему отношению, способу существования в мире? Может быть, мир остался тем же, но я сам стал параллельным своему восприятию его? Чтобы это случилось и в самом мире, а не только во мне, должно было нечто измениться. Что же случилось? Неужели это нечто произошло в ходе моей экзистенциальной медитации? Я помню то, что предшествовало медитации и что было после нее – попадание в параллельную реальность, - но самой медитации я почти не помню, а если и помню, то смутно, как только факт, что она была».
         Так рассудив, Адам пришел к следующим выводам: во-первых, он не один оказался в пограничной ситуации существования в параллельном мире, поэтому этот мир не был только его субъективной реальностью, но он существовал объективно; мера осознания объективности параллельного мира, вероятно, неравномерно распределяется по сознаниям за-параллельных субъектов.
        Во-вторых, мера такого осознания объективности параллельного мира напрямую зависела от способа попадания в него, то есть, от того рода медитации, которая вызвала перемещение «между».
        В-третьих, такого рода перемещения между параллельными мирами возможны, если эти параллельные миры, никак не сообщающиеся друг с другом физически, кроме геометрического сосуществования в одной (или разных?) плоскости вращения «потока становления», могут быть разными измерениями (углами преломления) одного и того же общего и единого мира с заданными условиями и физическими константами.
         В-четвертых, Единственным каналом сообщения между измерениями становится медитация как духовное, интеллектуальное сообщение.
        В-пятых, судя по наблюдениям жители города дураков, в котором оказался Адам с Евой и Каином делают вид, что занимаются обычными городскими и семейными делами: мастерят, торгуют, участвуют в коллективных собраниях, готовят еду, едят, пьют, испражняются, занимаются удовольствиями, наконец, просто «считают ворон» и, разумеется, спят. Это важный вывод. Складывается такое впечатление, что они все делают сонно, как бы во сне, автоматом, тянут жизнь как опостылевшую лямку, которой прикручены к колесу бытия.
        В итоге размышления, сложившиеся в голове Адама, привели его к заключению, что существование в параллельной реальности носит выморочный, условный характер и является превращенной формой самой реальности коллективного сознания как эффекта работы ментальной машины медитации. У него даже создалось такое впечатление, что кто-то намеренно сбивает их как «параллельных субъектов» с толку таким образом, что они собираются в одном месте – граде дураков. Это впечатление еще больше усилилось после бесед Адама с новым знакомым по имени «Иисус». Он попросил Иисуса называть его Йешуа, ибо имя Иисус у него стойко связано с самим Иисусом Христом. Тот же сказал ему, что было бы проще называть его, следуя нотарикону, «Ишой»
        Намедни между ними случился такой разговор.
        - Знаешь, Иша, довольно странное собрание библейских имен мы тут составляем. Вероятно, это не случайно. Соответствуют ли наши имена характерам тех людей, в честь которых нас назвали?
        - Да, я тоже обратил на это внимание. Не знаю, похож ли я по характеру на Иисуса Христа, но вот на Иисуса Навина я, судя по своему боевому пылу, точно похож. Это я так шучу. Но мне нравится мое имя из-за двух букв: «йоды» и «шины» в его составе. В каббале буква «йод» как самая маленькая буква в еврейском алфавите (;), изображающая десницу (руку) и означающая указание на точку, источник излучения жизни, имеет смысл знака связки двух сфер (сфирот): Милости (благодеяния, добродетели) и Красы (чувства прекрасного) как совершенного творения или создания (Иециру). Числовым выражением «йоды» является десятка (10 или так: 1:0 как бинарная структура - «есть(начало)/нет(конец)»). Йода есть выражение начала и конца, альфы и омеги творения как произведения. Буква же «шин» (;), изображая свет излучения, свет пламени и означая соответственно его распространение и поглощение, есть знак или буква связи двух других сфер: Славы и Царства Духа, составляющих круг света, домен Бога, окружность, периферию распространения Его Славы, узнавания, пламени, несущем в себе незримую точку начала и конца как «неопалимую купину» спасения.
        Эта точка и есть Я Духа, от которого загораются в нас его образы или души, освещая нашу тьму как молнии и возвращаясь в него на границе мира творения как отражения в нас при смерти.
        Вот этой границей между нашим миром создания и уже Царством Бога как вечного творения является то, что ты называешь медитацией. Точнее говоря, она есть процедура введения в то трансцендентальное состояние, пребывая в котором мы находимся между жизнью и смертью, бытием и не-бытием.
        Кстати, твое имя в каббале означает мир эманации (Ацилут), а твоей Евы – мир сотворения (Брию).
        - Это все интересно, и я ценю твои познания в символологии каббалы, но как ты понимаешь то, что я называю «экзистенциальной медитацией».
        - Я полагаю ты имеешь дело с тем, что соответствует твоему легендарному имени, - с эманацией.
        - Эманацией чего? – спросила Ева, принявшая участие в беседе.
        - Кстати, эманацией этой эманации является ваша связь как мир сотворения, земной рай. Для вас – это параллельное измерение есть образ такого рая.
        - Как это неожиданно, - сказала окрыленная Ева.
        - Ева, я рад за тебя и себя, - сказал Адам с довольным видом, но тут же осекся, заметив, - если прав Иша. Неужели это эманация света знания?
        - Не столько знания, сколько осознания того, что ждет нас и не впереди, а позади, - предположил Иисус
        - Ты намекаешь на то, что в конце жизненного пути мы должны подготовиться к встрече с тем, от чего отошли?
        - Можно и так сказать. Твоя медитация есть испытание не тем, что ждет нас впереди, а тем, что мы оставили позади. Это возвращение к своим истокам.
       - Выходит так, что впереди нас ждет то, что мы оставили позади. Это круг бытия?
       - Да, ты прав. Это круг бытия, - согласился Иисус
       - И мы в центре круга? – спросил в некотором сомнении Адам.
       - Да, если это круг расширения и сжатия. Мы подошли к точке его сжатия, концентрации на себе, на своем Я, которое у всех нас едино по своей форме динамики.
        - Наше Я дает нам возможность быть божественным Я?
        - Мне трудно верно ответить на этот вопрос.
        - Не правы ли имперсоналисты в том, что у человека нет такой возможности? Но они не правы в том, что верховная инстанция не имеет своей ипостаси, своего лица, что она обезличена. У Духа есть лицо. Это – Я. Я думаю, что мое Я есть не дух, а душа, средой которой выступает мое тело. Наш мир – это мир тел. Телесно я, как и все мы, укоренены в материальном бытии. Поэтому мое Я есть то, что привязано к телу, связано им в качестве сознания, сопроводителя тела, даже порой его водителя. Но у нас нет полной власти над телом, ибо оно только есть часть внешнего мира. Даже внутри самих себя, в своем внутреннем мире мы не являемся господами, ибо сознание полностью не принадлежит нам.
        Другое дело, Божественное Я. Его Телом выступает Логос. У Него не душевное тело, как у нас, а Духовное Тело. Он Дух, а его Тело – это Разум, который доступен нам в слове. Божественное Сознание не душевное, а Духовное. Дух или Бог волен проницать все то, что было, есть и будет Своим Всеобщим и Единым Разумом, Он может осознавать все как одно целое, как Самого Себя.
        Мы же как части не вольны быть такими целыми все вместе и каждый по отдельности. Заигравшись в бога, мы способны только на то, чтобы оказаться на Его Месте, на Царствии в ложном, иллюзорном свете, но никак не в Его Славе. В мечтах, в фантазии мы можем быть Богами, но не взаправду.
        Теперь мне понятно, почему восточная медитация есть напряжение ума для его расслабления с целью ослабления душевной привязанности к самому себя, представлением которой и является наше Я. Такая медитация есть упражнение в том, что самопроизвольно практикуется нами накануне смерти.
        Значит, помимо экзистенциальной медитации, которую можно назвать еще и «индуцированной» нашим Я или, просто, «яйной» есть та медитация, которая является заключительной в представлении Божественного Я, которую мы в последний раз разыгрываем в смерти.
        Но где мы находимся теперь?
        - В Лимбе, -вещал Иисус, - на пороге Ада, в шаге от пустого места, пустоты смысла. Мы не способны вместить в себя всей полноты смысла Духовного Существования Бога, потому что наше Я есть только образ Божественного Я. Можно играть роль Бога, быть его героем, но никак не Самим Автором Бытия. Акцентируя внимания на своем Я, мы подчеркиваем только свою обособленность от Бога и поэтому пытаемся встать на Его Место. Но естественно промахиваемся и оказываемся даже не на своем месте, а остаемся, вообще, без места в бытии. В результате мы находим себя на абсурдном месте Люцифера в не-бытии, которое имеет смысл только в отношении к бытию. И здесь, в абсурде не-бытия мы связаны с духом, но это дух уже ничтожества, ничто. Пытаясь стать всем, мы становимся ничем и никем. Ничтожество не мирится со своим ничтожеством, оно ищет компенсации в иллюзии. Мир Люцифера – это мир иллюзии, которая живет ложью. Мы отличаемся от него тем, что он впал в ничтожество, а мы в иллюзиях возвышаемся до него.               
        - Странно слышать такое от Иисуса, - заметила Ева.
        - Но я же не являюсь «Новым Адамом», - сыронизировал Иисус. – Я только зовусь Иисусом и понимаю, что участь лжепророка, объявившего себя новым Спасителем, не принесет мне ничего, кроме страдания от наказания и проклятия.
        - Значит, наше место, которое мы зовем «параллельным миром, - это порог ада?
        - Разумеется. Мы находимся на пороге ада, в граде глупости. Сам ад – это град уже бессмысленного безумия. Нам мешает попасть в рай и удерживает у дверей ада наше гиперболическое самомнение. Нам следует реально, а не иллюзорно, измениться, духовно преобразиться.
        - Неужели мы уже умерли? – со страхом прошептала Ева.
        - Да, мы умерли для нашего мира, - убежденно ответил Иисус.
        - Нет, я не верю тебе, что мы должны отказаться от нашего Я. Это последнее, что у нас осталось. Пусть оно иллюзорно, но оно есть. Без него нас нет вовсе.
        - Есть Бог.
        - Он есть. Но неужели Он требует от меня отказаться от себя, от того, чтобы быть самой собой, быть Его образом.
        - Откажись от себя и тогда Он станет тобой.
        - Кто он? Уж не сам ли Люцифер? Это твой бог? Ты станешь им, чтобы он стал Богом?
        - Нет. Отказавшись от себя, ты станешь Богом.
        - Кем тогда станет Бог? Мной, что ли? Не смеши меня.
        - Нет, Он станет Иным Самому Себе, полностью Беспредельным, станет не Самим Собой, а за Собой, не имеющим даже в Самом Себе Предела.
        - Следовательно, я нужен Богу для того, чтобы Ему стать Супер-Богом? Но это какая-то бессмыслица, нонсенс, ведь Он и так сверх всего того, что было, есть и будет. Неужели мы все, становясь на Его место, даем Ему шанс преодолевать Самого Себя?  Но таким образом мы только обессмысливаем Его Бытие. Стать Богом – это наша жертва? Бессмыслица. Смысл есть в том, чтобы Богу быть Богом, а нам быть нами в Нем. Там, в Нем, места всем хватит, даже Люциферу.
        - Если так, то мы уже в Боге, будучи и там, в нашем мире, и здесь, в параллельном измерении. Тебе, Адам, непременно хочется быть в Самом Боге лично, собственным Я?
        - Естественно.
        - Для тебя. Но чем это отличается от того, чтобы быть Им?
        - Быть в Нем уже свободным духом, а не душой, заключенной в тело, - это не значит быть Им.
        - Но быть духом - пределом твоих мечтаний – это разве не быть Богом, ведь Он тоже Дух?
        - Он не просто Дух, Он – Дух духов.
        - Это как самосознание – сознание сознания?
        - При всей натянутости в смысле сравнений, Его скорее можно уподобить сознанию сознаний.
        - Бог вроде общественного сознания?
        - Опять нет. Он существует помимо духов, общественное сознание же не существует помимо наших сознаний в живом виде.
        - В случае духов живой вид есть духовный вид или вид Я?
        - Верно.
        - Значит, твой Дух духов есть Я многих Я или Я рода духов. Божественное Я есть родовой Я для всех духов? Тогда они есть его виды? В этом виде ты видишь себя в Царстве Бога, в раю?
        - Да, я вижу, зрю умом, в идее себя как духовное Я. Только так я понимаю себя, нахожу, узнаю, признаю в вечности.
        - Ну, в таком случае относительно тебя я спокоен.
        - Это почему?
        - Потому что мы заслуживаем то, во что верим.
        - Ты думаешь иначе?
        - Вот именно думаю, а не верю.
        - Я тоже думаю. Я говорил о понимании идеи Я, а не о вере в Я.
        - Разве? Ты с таким рвением убеждал нас в том, что станешь вечным духом, что мне показалось, что для тебя это больше, чем фантазия.
         - Да, это больше, чем фантазия. Я интуитивно знаю, что это так. Но только я не претендую на то, что это преображение у меня получится. Все зависит не только от желания, но и от умения быть Я, и от предлагаемых нам условий, в которых мы ныне находимся. Сколько мы пробудем здесь, в этом граде глупости.
        - Так ты хочешь набраться мудрости именно здесь, в этом глупом месте и положении? Не глупо ли так думать?
        - Во всяком случае, он верит в то, что может выбраться из тупика, в котором мы оказались, - поддержала Ева добрым словом Адама.
        - Я не думаю, что такая попытка имеет хоть какой-то шанс на успех. Естественно в таком положении срабатывает надежда как компенсация на выход. Последней умирает надежда на вечную жизнь как то, что будет лучше, чем есть. Я не говорю о том, что будет хуже того, что есть. Я не верю ни в рай, ни в ад. Но думаю, что будет так, как есть, пока мы не устанем сознавать себя и полностью отключимся.
        - Ну, неужели нельзя найти хоть какой-то выход из безнадежного положения? – воскликнула в отчаянии Ева.
        - Ева, не теряй духа. Это последнее испытание перед вечным покоем, - стал утешать ее Адам.
        - Вот именно вечным покоем. Нас ждет упокоение.
        - Хотя бы и так. Все лучше, чем это бессмысленное времяпровождение на границе бытия.
        - Вот именно. Мы находимся на границе сознания бытия. За границей нас ждет бесславная кончина, бессознательное существование в качестве ничтожных существ – теней самих себя. Греки были правы. После жизни нет полноценного существования. Это существование в царстве теней в таком виде, который может только привидится. Чем такое существование отличается от иллюзии, видимости существования в качестве привидения, видения в грезящем этим ничтожным существованием сознании?
        - И все же я надеюсь, что и в твоих бесплодных и сыпучих, зыбучих песках времени, под ярким солнцем, которое отражается от них, есть укромный, спасительный уголок для путников, бродяг времени – рай времени.
        - Неужели что-то может остаться в этом пекле уничтожения временем?
        - Еще как может. Не может не быть спасительной прохладной тени и легкого ветерка под сенью дерев, сквозь просветы в листве которых можно невооруженным глазом спокойно смотреть на солнце, на причудливую игру его бликов на листве. Оно освещает нам путь к этому раю и стоит в зените над ним как его хранитель.
        - Так за стенами города нас ждет выжженная пустыня? 
        - Думаю, что да. Это и есть наш ад, где как на раскаленной сковородке ждут демоны, чтобы испытать на прочность наш холодный рассудок. Если мы выдержим это испытание, то нас ждет ночь в пустыни. Она станет испытанием для нашего разума, его ровного горения. Вот тогда есть большая вероятность для того, чтобы сойти с ума, потерять свою меру смысла, - образно, но сурово пояснил Адам.
         - Да, в твоих словах есть поэзия человека, который не отчаялся верить в то, что думает. Понимаю, чтобы верить, так сказать, - заметил, усмехнувшись, Иисус. – Нет, нам дается эта сказка для утешения, для украшения, декорации нашей скучной и тягостной жизни. В таком утешительном интерьере мы и тешим себя, свое самомнение. 
        «Вот такой получается герой, но с дырочкой в правом боку», - скажу от себя, как от автора. – Кто прав, кто не прав, - не берусь судить. 
        - Наши легендарные предки – Адама и Ева – жили в этом раю? – с интересом спросила Ева.
        - Нет, то был животный, земной рай, я же говорю о небесном, духовном рае.
        - Чем же там они занимались?
        - Они жили не среди ангелов на небе, а были на земле. Но тогда на земле они действительно жили, а не выживали, как мы. Там не было борьбы за свое, обособленное существование. Они жили рядом с Богом у древа жизни. Это живое древо росло до неба. В его кронах скрывались ангелы. Они не работали, в поте лица, и в муках не рожали, как и не занимались плотскими удовольствиями, которые скрашивают у нас жизнь, полную забот и хлопот в поисках хлеба насущного.
        - Как быть с эволюцией, смутные контуры которой просматриваются в днях творения.
        - Дни или циклы творения нам кажутся звеньями эволюции с точки зрения естественной истории.
        - Меня только смущает то, что как медитация может послужить приближению смерти? – вдруг спросил Адам как бы самого себя.
        Наступило молчание. Собеседники Адама ждали, что он ответит на свой вопрос. Но Адам молчал, не зная, что ответить. И тогда Иисус предположил, что медитация может дать случайный повод к смерти. Вот только то, что он назвал экзистенциальной медитацией может быть причастной к смерти, но не как ее причина, а как ментальное сопровождение.
        - Да, может быть и так, - оживился Адам. – С самого начала пребывания в этом параллельном мире меня не отпускает впечатление того, что я уже не тот и все вокруг другое, как будто я оказался по ту сторону зеркала, в зазеркалье. Я смотрю на происходящее и на самого себя как проходящее, преходящее. И это наблюдение дает мне основание полагать свое существование, а заодно и ваше призрачным.
        - Да, тебя не обманывают твои чувства, - согласился Иисус с адамовой версией толкования событий. -  Только мы находимся не в другом мире, а в другом измерении этого мира – измерении не-бытия, так сказать. Это измерение перехода из одного состояния мира в другое.
         - Нечто подобное буддистскому состоянию «бардо»?
         - Вроде него. Это состояние тех, кто склонен был к ментальной жизни в прошлом, предсмертном существовании.
        - Значит, мы «живые трупы»? – с огорчением в голосе спросила Ева.
        - В твоих устах, Ева, вопрос вполне уместен. Кто, если не ты, могла задать такой вопрос. Да, мы уже мертвы. Но мы еще и живы для нового рождения. Вот в каком мире - покажет будущее, - пояснил Иисус.
        - Но почему мы оказались в граде дураков?
        -  Потому что умереть для умного человека – это оказаться в дураках. Во всяком случае, другого объяснения у меня нет, - заключил Иисус.
        На этом, любознательный читатель, нам пора оставить героев этой печальной повести наедине с их судьбой. Здесь они находятся уже вне зоны досягаемости наших предположений и описаний. 
      

   
         
 
               

.