Из тёплых рук...

  Мало кто теперь помнит железнодорожные вагоны с рельефным, выпуклым, - литым гербом СССР на боку, в промежутке меж окнами. Я помню. Мы каждый Новый Год стояли подле такого на перроне, провожая тётю. Ей было грустно из-за расставания с нами, но весело из-за возвращения к мужу, к ученикам в Данциг... Штовенхаген... Не помню уже, куда.

  Всего пару часов назад, пока взрослые суетились, накрывая на стол, чтобы сесть за прощальный ужин, я выпрашивал у тёти билет на тот поезд, и удостоверившись, что она едет именно в мягком, слегка покусывал краешек картонки, просматривал на просвет прокомпостированные цифры, сверяясь с новеньким, пахнущим краской отрывным календарём на стене и вздыхал.

  Я любил и поезда, и тётю, и подарки, которые получал от неё. И радовался им столь искренне, что тётя не упускала случая заметить, что так, как я, не восхищается её подарками никто. Я не был жадным или завистливым, просто не понимал, зачем скрывать чувство удовольствия, если оно созрело в сердце и рвётся наружу. К чему умалять его значение?
 
  Помню, когда тётя уезжала, встретив с нами Новый 1979-й Год, бабушка плакала напоследок. Я успокаивал её, как умел, хотя тем, что «просто нужно дождаться следующего Нового Года», и они увидятся. Бабушка высморкалась тогда в носовой платок и спрятав его в карман передника, глянула на меня с жалостью , а погладив по голове, как маленького, заговорила, глядя сквозь своего отражения в трюмо:

- Помнишь, как моя мама, твоя прабабушка, спросила однажды, целы ли ещё твои кутние зубы, а ты рассмеялся, что тебе, мол, до них ещё сперва надо расстаться со всеми молочными, но ты постараешься их стереть поскорее для её удовольствия, для чего возьмёшься грызть леденцы и орехи.
- Помню! - радостный от того, что бабушка вроде успокоилась, с готовностью ответил я.
- И что тогда  сказала твоя прабаба?
- Что она до этого не доживёт! - гордый, от того, что всё прекрасно помню выпалил я и осёкся, заодно приметив стоящего рядом деда.

  У него был ритуал, ежедневно поутру, в один и тот же час заводить часы. Дед снимал их с руки, рассматривал со всех сторон, как будто видел впервые в жизни и с удовольствием, прислушиваясь к механизму, крутил пружинку положенное число раз. Дед любил порядок во всём. Теперь же был только вечер, и стоя с рассеянным лицом он подкручивал пружину до упора, позабывши о том, что ещё не пора. И никто ему не напомнил о том. Не попенял никто.

  ...Вспоминая про всё это, что особенно важного пропускаю теперь? Которое из настоящего обрушивается на дно памяти, чтобы явится после в некий, известной одной только вечности час и заставить в очередной раз тянуться за носовым платком...

  Кстати же, когда путешествую, по сию пору со мной в багаже маленькая серебряная кофейная ложка, одна из шести, - последний подарок тёти. Как сказала она, вручая коробку: «На память обо мне. Из тёплых рук...», и постаралась не выказать слёз.