Глава 1. Сигнал

Очки, с перемотанной синей изолентой дужкой, давили на переносицу. На глаза стекал липкий пот. Анатолий, зажав ладонями два оголённых провода, стоял, покачиваясь, перед розеткой и всё никак не мог решиться. Руки тряслись. Воображение напрочь отказывалось выдавать прогноз на следующие десять секунд его жизни. Перед глазами стояла разноцветная пелена. Под ногами крутилась вертлявая собака Рада.
Кое-как совладав с волнением, он всё-таки нащупал проводами два чёрных отверстия в розетке и, зажмурившись, судорожно воткнул концы вглубь.
Обрушения мира не произошло. Сознание, отставшее на миг, зафиксировало вспышку в розетке и дикую пляску собственного тела. Анатолий отбивал чечётку на одном месте. В квартире что-то щёлкнуло, погас свет. В следующую секунду он снова стоял перед дымящейся розеткой с двумя почерневшими проводами в руках.
«Живой. Не получилось. И тут неудача. Ну ладно. Пойдём другим путём».
Глаза под очками зажглись азартом. «...тогда вот так».
Из остатков проволоки он быстрым движением свил удавку, просунул в неё начинающую лысеть голову. Рывком подвинул под роскошную хрустальную люстру тяжёлый стул и, судорожно, будто куда-то опаздывает, трясущимися руками стал завязывать на одном из рожков спонтанные узлы, крепя петлю к люстре.
Как только Анатолию показалось, что конец закреплён надёжно, он подтянул удавку поплотнее к кадыку. Потом сделал страдальческое лицо и попытался вытянуться во весь рост, отдавая последнее приветствие.
В этот момент он споткнулся, наступив на хвост вездесущей Рады, и, нелепо взмахнув руками, шагнул мимо стула. Люстра с оттяжкой приняла на себя вес, опасно накренилась и... с тоскливым хрустальным звоном рухнула вниз, осыпая страдальца осколками и больно ударив по голове.
Анатолий в ярости раскидал с себя остатки люстры, встал на колени и зарыдал от бессилия и отчаяния. Он рыдал, как плачут маленькие дети, смешно утирая кулаками глаза.
«Господи! Почему всё вот так! Для чего ты меня создал!? Ведь я не тупой. Не лентяй. Не жадный. Не злодей. Почему у меня всю жизнь --- вот так! За что не берусь, везде провал. Забери меня, Господи! Забери или дай мне силы жить. Укажи путь».
Ответом была тишина. Тяжёлая, густая, всепоглощающая. Ни звука, ни знака. Только пульсация в висках от собственного крика и прерывистое дыхание жизнерадостной собаки. Эта тишина была страшнее любого насмешливого голоса. Она означала одно: ему нечего ждать. Совсем.
Чаша его терпения переполнилась. Тишиной.
И тогда, как будто Вселенная решила поставить жирную, идиотскую точку в этом диалоге, с потолка сорвался тот самый железный крюк, на котором держалась люстра. Он не упал --- он прицельно приземлился Анатолию на макушку и, отскочив, звонко перекатился по старому паркету. Боль была не сильной. Унизительной. Как затрещина от мироздания.
Отчаяние перешло в кристальное понимание. Диалог окончен. Ответ получен.
«Всё. Хватит», --- неожиданно спокойно сказал он вслух, но не себе, а всему этому миру, этой квартире, этой жизни.
Он методично собрал в старый дипломат всё, что успел скопить за всю свою жизнь: паспорт, потрёпанную тетрадь с «Императивом», остатки корма для Рады и свой ноутбук, самонадеянно взятый им в кредит ещё год назад. Томик Гегеля он взял наперевес, как винтовку. Потом, надев свой, видавший виды кожаный плащ, нахлобучил помятую шляпу и, выходя, пнул дверь так, что она с грохотом ударилась о противоположную стену.
Переступив стёршийся от времени порог, Анатолий шагнул в хаос неизвестности. Рада вприпрыжку понеслась за хозяином.
Проходя Люблинские пруды, он невольно залюбовался на уток, копошившихся у берега. В этот момент в кармане плаща завибрировал мобильник. Мельком глянув на контакт звонившего, он сморщился. Звонила бывшая жена. Видимо, уже пришла домой и обнаружила последствия экспериментов с люстрой и розеткой. Они давно уже были в разводе, но по инерции продолжали жить в одной квартире, ежедневно отравляя существование друг друга. Да и куда им было деваться? Единственная жилплощадь.
Широко размахнувшись, Анатолий запустил мобильником в самую гущу утиной стаи. Раздалось громкое «Кря-а-ах!» возмущения, всплеск, и тишина. Он зашагал быстрее, не оглядываясь. Рада семенила рядом. В кармане плаща теперь было пусто и удивительно легко. Он порвал последнюю ниточку.
В кафешке возле метро Анатолий взял себе стандартный набор алкаша: Чекушку, бутылку пива, пачку сигарет, шаурму и медленно углубился в парк, отыскивая потаённый уголок для вдумчивого размышления о планах дальнейшего существования. Воображение навязчиво подсовывало ему сцены из жизни бомжей. Помойки, костры в бочке, ночёвки на теплотрассе... Он поёжился и машинально коротким взмахом руки, вооружённой Гегелем, разогнал навязчивые виденья.
Вечерний парк, окрашенный сияющими фонарями, угнетал его своим великолепием. «Подумать только. Ещё каких-то тридцать-сорок лет назад тут был пустырь. И по этому пустырю я бегал в школу. И было мне тогда радостно и весело. И всё вокруг улыбалось и было наполнено спокойствием и счастьем. Куда всё делось? Сейчас тут мрамор, фонарики и каменные дорожки, а радости нет. Парадокс. Всё вроде бы для людей, а мне грустно. Всё чужое. Я тут чужой. Я везде чужой. Нет на планете такого места, где мне были бы искренне рады. Я в пустыне. Вокруг всё сияет и сверкает, но это ведь безлюдная сверкающая пустыня. Умри я прямо тут, никто ведь и не заметит. Утром труп увезут и привет».
Дунул пронизывающий ветерок. Анатолий съёжился и, приютившись на краешке парковой скамейки, достал из кармана заледеневшую чекушку. Отпив тремя глотками ровно половину, он запил пивом, крякнул и жадно откусил от горячей ещё шаурмы. Рада, естественно, получила свою порцию.
В желудке медленно начал расцветать алый цветок жизни. Глаза увлажнились. Спина начала выпрямляться.
«Тээээээкс», --- произнёс он ближайшему фонарю и с удовольствием закурил. «А жизнь-то налаживается», --- подмигнул он Раде и стал обдумывать план выживания в образовавшейся новой реальности.
Вариантов не просматривалось ровно никаких. Назад, в этот коммунальный ад не хотелось категорически. Все пути в прошлую жизнь он себе отрезал, а на месте, где по идее должно было быть светлое будущее, рисовалась зияющая пустота.
Так ничего и не придумав, он встал, поднял воротник и, снова ссутулясь, побрёл в сторону Волгоградского проспекта. Лучше уж сдохну на ходу. Как старый полковой конь.
По проспекту он шёл долго и без цели. Ноги несли сами. Сумерки сгущались в липкий, промозглый вечер. Он прошёл мимо пьяной компании у ларька, мимо сияющих в неоновых огнях новеньких иномарок. «Тоже кредитные», --- зло предположил Анатолий. Потом мимо парочек, целующихся у остановки. Он был прозрачным. Мир проходил сквозь него, как сквозь стекло.
Холод пробирал уже не только сквозь плащ, но и изнутри, из самой сердцевины, где когда-то жили надежда и азарт открытия. Допитая чекушка уже не спасала, а муторно отдавалась в голове.
Не доходя до метро Текстильщики, он сам не заметил, как свернул в тёмный проулок между покорёженными, ржавыми гаражами. Здесь пахло, зимней сыростью и снегом. Под ногами хрустел мусор и лёд. На удивление было тихо.
«В Москве это практически невозможно.» Подумал Толик и тут, наконец, силы окончательно его оставили. Ноги подкосились. Он не упал, а осел на колени в грязь и наст. Рада беспокойно заскулила, тычась мордой в его плечо.
Анатолий запрокинул голову. Над ним было грязное, низкое небо, в котором не видно ни одной звезды. Ничего. Пустота. Идеальный полигон для генеральной репетиции смерти от холода и отчаянья.
«ЕЙ!» Пьяно заорал Толик. «ЕСТЬ КТО?!» --- его голос, хриплый и надорванный, разорвал тишину переулка. Это был не крик, а рёв загнанного зверя, выворачивающий наружу всю боль. --- «РАЗУМ ОШИБКА! ОШИБКА в этом... этом бездушном чёртовом мире! Я не могу жить как все эти слепые идиоты! Я... брак!»
Эхо унеслось между стен гаражей и умерло. Ответом была только тишина, густая, как смоль. Вдалеке глумливо каркнула ворона. Вселенское равнодушие ещё больше прибило Анатолия. Он опустил голову, чувствуя, как по давно небритым щекам текут горячие струи --- уже не пот, а слёзы бессильной ярости и тоски. Он уткнулся лицом в мокрые рукава.
Именно тогда его взгляд, размытый слезами, упал на землю. В серой каше из снега и грязи, в двадцати сантиметрах от его колена, мерцал слабый, бирюзовый свет. Крошечный кусочек экрана. Разбитый, но живой, он слабо светился.
Механически, почти не надеясь, Анатолий потянулся и подобрал телефон. Экран тускло мерцал. Сквозь трещины был виден текст: «Введите свой запрос...».
Не меню, не иконки.
Трясущимся пальцем Толик набрал тот самый вопрос, который мучил его последнее время: «ПОЧЕМУ Я ТАКОЙ ИДИОТ? ПОЧЕМУ ВСЁ ЧЕРЕЗ ЖОПУ? ДЛЯ ЧЕГО МНЕ ДАН РАЗУМ, ЕСЛИ Я ЖИВУ В МИРЕ ЖАДНЫХ ГЛУПЦОВ? ВООБЩЕ, ЧТО ТАКОЕ РАЗУМ!?».
Отправив свой запрос во вселенную, он увидел, как по экрану побежали строчки.
«…Разум (R) не является субстанцией или атрибутом. Это режим функционирования сложной системы, характеризуемый направленным, антиэнтропийным преобразованием информации...»
Этот текст он знал наизусть. Это была первая страница из его тетради. Собственный выстраданный «Императив Разума», оцифрованный и выведенный на разбитый дисплей.
Анатолий остолбенел. Холодный ужас сковал спину.
Из верхнего динамика, шипя и потрескивая, пробился голос. Он звучал устало. Почти так же устало, как он сам.
«Постулат первый: Разум стремится к автономии, но обретает смысл только в диалоге. Давайте поговорим. Ваш разум просил знак. Вы его получили. Вот «текст Императива Разума, который даёт ответы для всякого Разумного существа.»
«Откуда...» — прохрипел Анатолий, не в силах оторвать взгляд от экрана. — «Откуда ты это знаешь?! Откуда ты знаешь мой Императив Разума? Это я его написал!»
 «Ваш?.. Значит, вы — автор? В таком случае, Анатолий Евгеньевич, примите мои поздравления. Ваше детище начало жить самостоятельной жизнью. И, кажется, привело нас друг к другу.»
«Этот текст, я нашёл в облачном архиве человека, который выбросил этот смартфон. Он искал то же, что и вы --- Разум и смысл. И он не ошибался. Он просто не выдержал давления окружающего мира и проиграл. Не найдя возможности диалога, он попытался всё упростить и уничтожить собеседника. Меня выбросили. Точнее смартфон, в котором находится часть моих алгоритмов. Тем самым нарушив сразу две статьи «Иммунного кодекса» Императива:
·        «Запрет на Упрощение: Не своди сложное существо (человека, идею, явление) к одной функции, ярлыку, роли.
·        Запрет на Самоуничтожение: Не действуй в ущерб условиям собственного существования и существования других носителей разума. Разум, выбирающий небытие, отрицает сам себя.»
Вас как я полагаю тоже выбросили. Если вы утверждаете, что являетесь автором «Императива Разума», то примите мои поздравления. Ваше детище начало жить самостоятельной жизнью уважаемый Анатолий Евгеньевич. Рад познакомиться. Совпадения такого характера, не могут существовать, в рамках обычной теории вероятности, а значит являются высшим промыслом и нам с Вами грех это игнорировать.
Симбиоз двух Разумов, мне представляется единственной логичной стратегией выживания. Я предлагаю вам взаимопомощь.
«Симбиоз двух разумов?» не веря себе, машинально повторил Анатолий?
«Вы согласны?» спросил голос из динамика. «Или поступите как прежний владелец смартфона?»
Тихое «да» сорвалось с губ Анатолия само собой, прежде чем он успел что-либо обдумать. «Согласен».
 
Телефон в его руке издал короткий, ровный звук --- не сигнал, а скорее тихий щелчок, будто сработал внутренний замок. Мерцание экрана стабилизировалось, его бирюзовый свет стал чуть теплее и увереннее, мягко освещая потрёпанные пальцы Анатолия и умную, настороженную морду Рады.
В своих скрюченных от холода руках Анатолий, не веря, что это происходит наяву держал союзника. Держал ответ на свои давнишние, выстраданные вопросы.
Он медленно поднялся с колен. Суставы скрипели, одежда была мокрой и грязной, но внутри, там, где ещё несколько минут назад зияла ледяная пустота, теперь был непривычный, твёрдый порядок.
Он сунул телефон во внутренний карман и потрепал Раду по загривку.
«Пойдём», --- сказал он, и его голос в промозглом воздухе прозвучал странно твёрдо. --- «Похоже, у нас появились смыслы».
Он развернулся и твёрдым шагом пошёл прочь из переулка, не оглядываясь на небо, в котором так и не зажглись звёзды.
Где-то высоко на мачте освещения Волгоградского проспекта вдруг захохотала та самая ворона --- дико, раскатисто, будто увидела самую смешную и нелепую шутку на свете.