Ура! У нас новый молодой участковый!!!

Инструментализация репрессивной психиатрии и правоохранительной системы как механизма криминального устранения наследников: от советских практик к постсоветской реальности.

Статья посвящена анализу феномена трансформации советских репрессивных практик (карательная психиатрия, борьба с тунеядством) в современный инструмент криминального захвата наследства и устранения неугодных лиц в Беларуси. На основе конкретного кейса рассматривается механизм, при котором корыстная заинтересованность группы лиц (потенциальных наследников) реализуется через институциональный симбиоз: использование ложного психиатрического диагноза для признания лица недееспособным, манипуляция административным ресурсом через привлечение участковых инспекторов (молодых сотрудников РОВД) для провокаций и сбора компромата, а также дискредитация наследника первой очереди. Исследование раскрывает механизм «институционального паразитизма», где формально законные действия (проверка заявлений, психиатрическое освидетельствование) служат прикрытием для захвата имущества и личной мести.

1. Введение: историческая инерция репрессивных институтов.

Советская система оставила постсоветским государствам сложное институциональное наследство. Одним из его наиболее токсичных элементов является «карательная психиатрия» — практика использования психиатрического диагноза не в медицинских, а в политических и репрессивных целях. Как отмечают исследователи (С. Глазман, Р. ван Флек), в СССР психиатрические учреждения стали частью карательного аппарата, где инакомыслие или социально неудобное поведение квалифицировалось как психическое заболевание.
Однако с распадом СССР этот инструмент не исчез. Он мутировал, перейдя из сферы политического контроля в сферу бытовых и имущественных конфликтов. Ложный психиатрический диагноз, однажды поставленный (часто по надуманным основаниям или за денежное вознаграждение), приобретает свойства «юридического яда» — он остается в медицинской карте на десятилетия, превращаясь в готовый инструмент для дискредитации и лишения дееспособности в любой удобный момент.
В центре данного исследования — ситуация, где историческая инерция репрессивной психиатрии накладывается на современные экономические реалии Беларуси (борьба с тунеядством) и криминальные схемы завладения наследством. Молодые сотрудники районных отделов внутренних дел (РОВД), действующие под давлением руководства или в силу профессиональной незрелости, становятся «пешками» в руках организованной группы, заинтересованной в устранении законного наследника.

2. От тоталитарного контроля к криминальному рейдерству.

Для анализа феномена необходим синтез нескольких теоретических традиций:

1. Теория институциональной инерции (П. Пьерсон). Институты, созданные в одну эпоху (карательная психиатрия), обладают свойством «зависимости от пути». Даже после смены политического режима процедуры, кадровый состав и ментальные установки сохраняются, позволяя использовать старые инструменты для новых целей — уже не политических, а криминальных.
2. Бюрократическая рациональность и её теневая сторона (М. Вебер). Белорусская правоохранительная система, унаследовавшая советскую бюрократическую культуру, функционирует на основе формального следования инструкциям. Это создает идеальную среду для «селективной фактуализации», где рапорт участкового, составленный по шаблону, приобретает силу неопровержимого доказательства, даже если он основан на провокации.
3. Теория стигматизации (И. Гоффман). Постановка на психиатрический учет или привлечение к административной ответственности за тунеядство навешивает на человека «клеймо», которое делает его уязвимым. В глазах суда, органов опеки и даже соседей он превращается в «ненадежного», «неадекватного», «социально опасного». Это клеймо затем используется для лишения его права на наследство.
4. Концепция «институционального паразитизма». Под этим термином понимается ситуация, при которой криминальная группа использует государственные институты (полицию, психиатрию, органы опеки) как инструмент для достижения своих целей, не вступая с ними в прямую коррупционную сделку, а манипулируя их процедурной логикой и используя конфликт интересов внутри самих институтов.

3. Механизм криминальной схемы: деконструкция кейса.

Описанная ситуация разворачивается как многоходовая операция, целью которой является устранение наследника первой очереди и захват имущества через институт опеки. Рассмотрим этапы.

3.1. Этап 1: Формирование корыстного интереса и поиск инструментария.

В основе схемы лежит корыстный интерес мафиозной группы (или группы лиц, действующих согласованно) в связи с открытием наследства. Законный наследник (наследник первой очереди) является препятствием. Вместо физического устранения (слишком рискованно и чревато уголовной ответственностью) выбирается стратегия «юридического и социального уничтожения» — признание его недееспособным с последующим назначением «своего» опекуна, который и получит контроль над наследством.
Ключевым инструментом становится ложный психиатрический диагноз, уходящий корнями в советское прошлое. Сам факт наличия такого диагноза в анамнезе (даже если он был поставлен десятилетия назад по заказу или ошибке) — это «бомба замедленного действия». В нужный момент группа инициирует психиатрическое освидетельствование, предоставляя в качестве доказательств сфабрикованные жалобы и провокационные материалы.

3.2. Этап 2: Дискредитация через «тунеядство» и бытовые конфликты.

Параллельно запускается механизм административного давления. В современной Беларуси законодательство о «тунеядстве» (декрет №3 «О содействии занятости населения» и последующие акты) создает мощный рычаг воздействия. Неуплата сбора или отсутствие официальной занятости могут стать поводом для административного преследования. Информация об этом передается «кураторам» в РОВД, формируя образ жертвы как «асоциального элемента».
Далее в ход идет техника провоцирования конфликтов. Лица, связанные с заинтересованной группой (или нанятые ими), провоцируют жертву на ссору, часто на бытовой почве. Жертва, зная о давлении и находясь в стрессовом состоянии, может отреагировать эмоционально. В этот момент в дело вступают сотрудники РОВД.

3.3. Этап 3: «Мальчики на побегушках» — роль молодых сотрудников РОВД.

Здесь центральную роль играет фигура молодого участкового инспектора. Руководство РОВД, имеющее собственный (корыстный или карьерный) интерес в исходе дела, дает негласное указание «обратить внимание» на данного гражданина. Молодой сотрудник:
· Не обладает достаточным жизненным и профессиональным опытом, чтобы отличить спровоцированный конфликт от реального правонарушения.
· Ориентирован на выполнение указаний сверху и формальные показатели (раскрываемость, количество составленных протоколов).
· Получает от провокаторов (или самого руководства) информацию о «систематических нарушениях» со стороны жертвы.
Получив вызов в ходе спровоцированного конфликта, молодой сотрудник действует строго по инструкции: фиксирует заявление от «потерпевшей стороны», составляет протокол, опрашивает «свидетелей». Он искренне считает, что пресекает правонарушение, не осознавая, что является инструментом в реализации чужого корыстного сценария. Это классический «парадокс добросовестности»: чем формально корректнее и усерднее он работает, тем эффективнее разрушает жизнь невиновного человека.
Все эти материалы (протоколы о тунеядстве, протоколы о мелком хулиганстве, заявления от «потерпевших») затем подшиваются в дело и передаются в органы опеки и суд как доказательства «асоциального поведения» и «нестабильности психики» наследника.

3.4. Этап 4: Легализация недееспособности и захват наследства.

Кульминацией схемы является судебное заседание о признании лица недееспособным. Государство предоставляет «пакет документов»:
1. Медицинское заключение (оформленное в государственном или частном диспансере).
2. Характеристику от участкового, полную негативных фактов, собранных путем провокаций.
3. Показания «свидетелей» (членов мафиозной группы или подставных лиц).
Суд, действуя в рамках формальной логики и видя «доказательную базу», выносит решение о недееспособности. Назначенный опекун (из числа заинтересованных лиц) получает полный контроль над имуществом и финансами наследника. Угроза «отправлю в дурку» материализуется: человека могут принудительно госпитализировать, лишив последних прав и свобод.

4. Феноменология жертвы: между молотом и наковальней.

С точки зрения феноменологической социологии (А. Шюц), жертва оказывается в ситуации полного крушения «жизненного мира». Привычная реальность, где закон должен защищать, рушится. Государство, представленное полицией и судами, из защитника превращается в карательный орган, действующий по наводке криминала.
Ключевое переживание — бессилие и абсурд. Человек не может доказать, что конфликт был спровоцирован, так как формально в нем участвовал. Он не может опровергнуть давний психиатрический диагноз, так как медицинская бюрократия всесильна. Любая попытка жаловаться на вышестоящее начальство разбивается о круговую поруку: руководство РОВД само заинтересовано в исходе дела.
Ситуация усугубляется угрозами («отправлю в дурку»), которые приобретают характер не просто запугивания, а объявления о неизбежном следующем шаге процедуры. Это создает эффект «тотальной институционализации», когда все сферы жизни (трудовая, семейная, медицинская) оказываются под контролем или под угрозой контроля со стороны враждебной группы, действующей через государственные структуры.

5. Структурные предпосылки уязвимости в белорусском контексте.

Рассмотренный кейс не является случайным, а коренится в специфике белорусской институциональной системы:
1. Непрерывность кадров и практик. Психиатрическая и правоохранительная системы Беларуси в наименьшей степени подверглись реформации после распада СССР. Сохранилась кадровая преемственность, а вместе с ней — и готовность выполнять «особые указания», будь то политические или частные.
2. Закон о «тунеядстве» как инструмент давления. Этот закон создает обширную базу административно подконтрольных и уязвимых граждан, облегчая сбор «компромата» на любого неугодного.
3. Слабость института независимой судебно-психиатрической экспертизы. В условиях отсутствия реальной адвокатуры и состязательности процесса, заключение государственного эксперта часто не подлежит сомнению (обычно адвокатура отказывается оказывать помощь).
4. Высокая степень бюрократизации и закрытости. Механизмы обжалования действий участкового или врача крайне забюрократизированы и требуют от жертвы ресурсов (времени, денег, юридических знаний), которых она чаще всего лишена, особенно находясь под прессингом.

6. Выводы и рекомендации по противодействию.

Практика демонстрирует, что историческое наследие репрессивной психиатрии и советской правоохранительной системы создает в современной Беларуси благодатную почву для криминальных схем захвата наследства и устранения неугодных.

Для противодействия описанным практикам необходимы меры на нескольких уровнях:
· Институциональном:
  · Реформа психиатрической службы с обеспечением независимости экспертизы и введением обязательной видеофиксации освидетельствований.
  · Упразднение или кардинальное изменение законодательства о «тунеядстве», исключающее его использование как инструмента давления.
  · Создание независимых органов по рассмотрению жалоб на действия сотрудников РОВД.
· Процессуальном:
  · Введение в Уголовный кодекс и КоАП нормы, наказывающей за заведомо ложный донос, соединенный с провокацией преступления или административного правонарушения.
  · Усиление роли суда в оценке доказательств: судья должен быть обязан проверять не только формальную сторону протоколов, но и КОНТЕКСТ их получения, в том числе возможную связь заявителей и свидетелей с заинтересованными в исходе дела лицами.
· Кадровом:
  · Введение в программу подготовки сотрудников РОВД спецкурсов по распознаванию провокаций, психологии манипуляции и профессиональной этике, основанной на защите прав гражданина, а не на слепом исполнении инструкций.

Заключение.

Описанный случай — это не просто частная трагедия. Это симптом глубокого институционального неблагополучия, где государственные механизмы, призванные защищать, легко перепрофилируются под частные криминальные интересы. Молодые сотрудники милиции становятся инструментом зла, действуя в рамках системы, которая поощряет формализм и не терпит вопросов. Преодоление этой ситуации требует глубоких институциональных реформ, возвращающих правоохранительную и медицинскую системы к их исходной функции — защите граждан.