Лохматая муза

Ухахатываясь, излучая неистовые эмоции, грассируя, тем самым веселя окружающих своим увулярным французским "R":
— R-асскажи это бабе Боне! — так Емеля встречал очередную Вовкину байку. Остальные из компании слушателей, притулившихся тут-же, реагировали не менее темпераментно и рьяно…

Хм, “Расскажи!”... В самом деле, а что такое, необычайно захватывающее, плёл тогда Вовка? Этот же вопрос задаю стариканам, тем кто более сорока лет назад льнул поближе, чтоб послушать Его. — Никто ничего не помнит. К сожалению, и я тоже.
А Вовка был великий фантазёр. Имел собственную тайну рассказа, свой секрет. Его устные повествования будоражили воображение первокурсников, тех кому он доверял их слушать. Будто грешные музы древних эллинов, резвясь, оживляли его незатейливые с виду байки. Каллиопа, муза эпоса, слагала их в Вовкину одиссею. Мельпомена и Талия, меняясь масками, творили поочерёдно то комедии, то трагедии. Муза Эрато добавляла перчинки с лихвою. А Клио, дланью прикасаясь к скрижалям, как бы намекала увековечить те историй, впрочем тщетно.
Его редкий и завидный талант рассказывания превосходил многие другие самобытные способности остальных. За словом в карман не  лез, и тем сразу выделился из общей массы курсантов первогодков. Лихо отвечал любому и мог ответить за сказанное.
Мыслимо ли ныне в прозе передать его интонацию, его смех (зримый и упрятанный в уголках глаз), живость и блеск его языка и, наконец, его собственную радость от всякого удачного рассказа? — Ни отнюдь, — так бы и ответил я словами А. П. Чехова. Но, раз взялся за гуж, заново сочиню уж.

— Рота, подъём! — прокукарекал дневальный.
Минутой позже вломился Чёрный (позвольте так называть Вовку) из самоволки в непроснувшийся ещё свой кубрик. Эта пресловутая команда дневального, дежурный по роте, распахнувший настежь обе фрамуги, вспыхнувший яркий электрический свет и возглас Чёрного “Фу-у, еле успел!” весьма часто составляли начало очередного дня для курсантов второй группы роты судоводов.

Там, вроде как, следовало бодро подскочить с коечки, облачиться в робу и, схватив одеяло в охапку, выбежать на мороз, на ветер, дующий с Кольского залива. Какое-то время отводилось на физзарядку, скомбинированную со встряхиванием одеял, далее — водные и туалетные процедуры, приборки и вся подобная мура, что так грубо терзала души перваков. Вместо того:
— Чёрный, потуши уже этот грёбанный свет! — проскулил кто-то,  желая продлить время сна.
— И фрамуги закрой…
Затем под одеялами началось шевеление. И кто-то самый нетерпеливый, наконец-то поздоровавшись с ним, спросил:
— Ну, где был, Чёрный? — исподволь подталкивая к новому рассказу.
Одна, другая и третья фигура с одеялами на плечах подсели. Сверху, со второго яруса, свесилась курчавая голова Майзика, накрытого двумя одеялами, своим и Чёрного. Он прополз со своей койки и теперь лежал поперёк, пускал парок изо рта, показывая, как холодно.
— У Лохматой, — как бы нехотя начал рассказ Чёрный.
— У Лохматой? Погодь, ты ж с ней расстался, — выразил недоумение голос из темноты. Голос поблёскивал какардой,  так как разоблачиться из под форменной шапки после сна ему было ещё в лом, но науши уже торчали в стороны.

По рассказам знали, что Лохматой звать давнюю подругу Чёрного. Их непростой, бурный роман вроде как в прошлом. При этом следует понимать, что для тех юных душ “давним” считалось то, что произошло аж месяц назад, а невозвратным “прошлым” было далёкое вчера.

— Слонялись по Броду слоняры… А то есть зона влияния нашей банды… Пришлось рамсы разводить. И, решил затем заглянуть к ней, типа на огонёк…
— Ну, ясно! Значит, помирились, и потом  кувыркались всю ночь, как похотливые кролики?
— Ничего тебе не ясно, — обрезал Чёрный. Пауза, затем продолжил. — Прикинь, её дома не оказалось…
— Значит облом? — обманутым в ожиданиях голосом прохрипел кто-то, усмехнулся, зевнул и отвалил восвояси. За ним последовали другие разочаровавшиеся услышать что-нибудь стоящее.  Встали и потянулись в туалет.

В это время по доскам центрального прохода забарабанили подошвы гадов. Обмотанные одеялами словно куфиями озябшие пацаны третьей группы возвращались с зарядки. Здоровенная репа их вечнорумяного комода замаячила в стенном проёме.
— А-га! Вторая группа, вы, румыны чахлые, закосили! Не вышли на зарядку!
Усталым со сна “румынам” было не с руки вступать в перепалку. Парировал Чёрный:
— А-га! Кочерыжка на рога! Видел я, как вы, албанцы, перед дверью в подъезде толпились, а не на зарядку бегали!
Для сведения: мгновенная, меткая и дерзкая рифма будет весьма кстати в случаях словесных разборок. Чёрный был ас (или А.С.) в подобной поэзии, не терпел табу, использовал каламбурные и экзотические рифмы. Посему обласканная репа комода вмиг испарилась из проёма.

— Но я-то знаю, где хранится ключ у Лохматой, — невозмутимо продолжил Чёрный для тех, кто остался.
— Под ковриком, что ли?
— В железном шкафу с электрическими счётчиками, дядя!
Оставшиеся обратились в слух и сгрудились кучнеее.
— Захожу, в квартире никого. Поставил бутылочку на стол в кухне, присел, жду.
— Ха, раз бутылочка, значит сам пришёл мириться? Признавайся. А, Чёрный?
— Цыц, делаши! — отмахнулся он. — Жду я Лохматую, а глаза слипаются. Пошёл тогда в спальню. Разделся. Лёг. Сплю. Через какое-то неопределённое время, слышу: пришла. Шум в прихожей, разговор… Не одна? Звуки переместились в кухню. Уже не сплю, но лежу. На кухне позвенели стеклом, потом скрип табуретки, шуршание одежды, горячий шёпот. Манцы-обжиманцы… В ванной комнате вода заплескалась. Знать Лохматая в душ ускользнула. А мужик в спальню зашёл, где я почиваю. Не включая свет, он разделся и в кровать лёг. Я рядом таюсь. А тот поворочался и стих. В ванной вода всё журчит, Лохматая под душем плещется. Я почти не дышу…
Один из слушателей судорожно набрал воздух грудью, а Чёрный рассказывал.
— Вдруг мужик очнулся, стал шарить по кровати, нащупал мою руку, порывисто потянул к себе. Положил мою кисть на свой живот, подтолкнул ниже…
— Фу-у, — выдохнул слушатель. — А ты?
— А я взял его руку и положил на свой живот и тоже подтолкнул ниже, — как само собой разумеющееся пояснил Чёрный, затем невозмутимо продолжил. — Мужик вскочил, как ужаленный, схватил свои манатки и был таков. Аккуратно щёлкнула за ним входная дверь. Там как раз и Лохматая выбралась из ванной комнаты. Увидев меня вместо мужика, даже бровью не повела. Пошли пировать в кухню. На столе рядом с моей бутылочкой стояла вторая, початая. Погудели сначала здесь, а потом в спальне.

Воображение тех, кто уши развесил буйствовало, расплывчатый образ Лохматой, или точнее некой дивной и томной незнакомки фривольно рисовался в сознании. И явственно звучала приглушённая тема трека “Эммануэль”...

Вот здесь и прозвучала курьёзным диссонансом ремарка про какую-то бабу Боню с мыльного завода. И откуда-то из далека, из параллельной реальности донеслась очередная команда дневального, определяющая распорядок в роте. Наш бессменный комментатор Емеля немедленно и по-своему отрепетовал данную команду:
— R-ота, ст-R-оиться на завт-Ri-к!!!
Все побежали.

9 февраля 2026 года.