Сияние роскоши. Завеса серой хмари

За окном лениво закапал дождик — тяжелые, одинокие капли срывались с серого неба и с глухим стуком разбивались о стекло, постепенно сливаясь в сплошную, унылую завесу. В поместье воцарился вязкий полумрак; несмотря на то что до полудня оставалось еще прилично времени, день казался выцветшим и старым. На улице изредка пробегали редкие прохожие, торопливо вжимая головы в плечи под напором сырости.

Вместо живого огня в камине теплился кристалл. Его ровное, холодное сияние не давало тепла, лишь заливало гостиную мертвенным светом, от которого тени на стенах казались неестественно длинными. В воздухе висел едва уловимый металлический привкус Джаублаха — невидимое излучение мягко, но настойчиво сверлило виски, вызывая подступающую к горлу тошноту.

Феридиан, крепкий и широкоплечий, стоял у самого окна, заложив руки за спину. Кемстрон де Ламантини стоял рядом с ним, плечом к плечу — такой же статный и мощный, он казался неотъемлемой частью этого серого пейзажа. Оба мужчины смотрели на стекающие по стеклу струи воды, и в этой близости чувствовалось старое, проверенное годами доверие.

Феридиан красноречиво закатил глаза, и в полумраке комнаты этот жест выглядел почти болезненным. — Эта женщина не переживет, если не будет править всем миром, — бросил он, и его низкий голос глухо отозвался в тишине.

Кемстрон де Ламантини тяжело вздохнул, не отрывая взгляда от пустынной улицы. — Знаешь, Феридиан, иногда я завидую твоему бешенству. Ты хотя бы чувствуешь, что борешься с живым человеком. А я каждое утро просыпаюсь с ощущением, что боюсь ненароком разбить собственную жену, если заговорю чуть громче.

— Она по крайней мере не спорит с тобой по любому поводу, — парировал Феридиан, и в его тоне проскользнула горькая усмешка.

— Что-то мы с тобой разжалобились, старый друг. А ведь оба еще трезвые.

Они оба рассмеялись — негромко, надтреснуто, словно подстраиваясь под мерный стук дождя. В этом смехе, запертом в стенах поместья, отчетливо сквозило отчаяние — то самое, которое рождается, когда у тебя есть вся власть мира, но нет покоя в собственном доме.

— Эльдусса здесь? — Кемстрон понизил голос, и его мощная фигура на мгновение словно напряглась под камзолом.

— Да. Только она вышла, не хотела нам мешать.

Кемстрон едва заметно кивнул, и в свете кристалла его лицо показалось на мгновение совсем старым. — Она всегда была благородной.

Дождь за окном стал еще плотнее, словно пытаясь смыть очертания города. Феридиан и Кемстрон де Ламантини продолжали стоять у окна, два мощных силуэта на фоне серой хмари.За окном гостиной де Ламантини дождь превратился в настоящий ливень. Феридиан и Кемстрон стояли у стекла, и в этом сером мареве им обоим, верно, виделись далекие, неприступные скалы королевства Эльдуссы.

— Император заглядывается на её порты уже десятилетие, — нарушил тишину Кемстрон, и свет кристалла в камине выхватил его тяжелый, задумчивый профиль. — Но его адмиралы бледнеют при одном упоминании её берегов.

Феридиан коротко усмехнулся, и этот звук был сухим, как треск старого пергамента. — Еще бы. Половина имперского флота до сих пор гниет на дне среди рифов. Те, кого не раздавили скалы, стали обедом для змей, а те, кто выжил... — он замолчал на мгновение, — те до конца дней видят в кошмарах песни её русалок. Эльдуссе не нужны стены, когда само море за неё.

— И всё же она добра к тем, кто приходит с миром, — тихо добавил Кемстрон. — Удивительно, как в таком опасном месте могла вырасти душа, не знающая злобы.

Кристалл в камине снова загудел, и эта вибрация Джаублаха неприятно отозвалась в зубах. Кемстрон поморщился от мигрени, но взгляда от окна не отвел. В этом мире роскоши, интриг и медленного распада, остров Эльдуссы казался им обоим прекрасным, но недосягаемым сном.

В комнате повисла та особенная тишина, которая бывает лишь в присутствии истинной власти. Дождь за окном продолжал свою монотонную песню, а холодное сияние кристалла в камине подчеркивало бледность лиц и блеск драгоценностей.

Эльдусса обвела взглядом присутствующих. Она восседала в кресле с такой естественной грацией и достоинством, будто это был трон её островного королевства, а не просто мебель в доме де Ламантини. Напротив неё, на широком диване, расположились остальные: Илдея, чья болезненная хрупкость в этом свете казалась почти прозрачной; Кениссарея, сохраняющая маску светского приличия; и Кальвирна, в которой даже в сидячей позе чувствовался дух бунтарства.

Роселла тоже сидела в кресле, чуть поодаль. Это даже забавляло — две особы королевских кровей будто невидимой чертой отделили себя от простых дворян. Было в этом молчаливое согласие тех, кто знает истинный вес короны.

Эльдусса видела Кальвирну, Агластию и Роселлу впервые. Её взгляд, мудрый и проницательный, скользил по лицам, пытаясь за внешней красотой разглядеть суть. Когда её глаза встретились с глазами Агластии, королева едва заметно приподняла бровь. В зрачках невестки Кемстрона горел не просто интерес — там полыхал настоящий огонь. Гордость, амбиции и та самая искра, которая либо возносит на вершину, либо сжигает всё дотла.

«Хищница в зеленом бархате», — подумала Эльдусса, и на её губах промелькнула тень понимающей улыбки.

В гостиной, залитой холодным светом кристалла, молчание затягивалось, становясь почти осязаемым. Эльдусса не сводила глаз с Агластии. «Если её не сломать — а сломать такую будет непросто, — то у Кемстрона подрастет достойная наследница», — промелькнуло в мыслях королевы. В этом огневом взгляде девушки она видела ту жажду жизни и власти, которой так не хватало болезненной Илдее.

Кальвирна, сидевшая на диване, вдруг улыбнулась. В её улыбке сквозило такое легкомыслие, будто всё происходящее — лишь забавный спектакль, разыгранный скуки ради. Впрочем, Эльдусса не обманывалась: за этой беззаботностью скрывалась сталь. Эта юная леди была далеко не безобидна.

Королева скользнула взглядом по волосам присутствующих. Странная ирония судьбы: глядя на Кальвирну, можно было подумать, что её мать — княгиня Кениссарея, а вовсе не Илдея. Рыжина волос хозяйки дома напоминала увядающий жар осени, тихий и уходящий в пепел. В то время как кудри княгини и дочери графа полыхали, словно неистовое пламя, пожирающее кислород в комнате.

И на фоне этого буйства стихий Роселла выглядела самой невинной. Тихая, безмятежная, она сидела в своем кресле, словно фарфоровая статуэтка, которую случайно забыли в эпицентре шторма.

Эльдусса невольно вспомнила себя в те годы, когда корона только коснулась её головы. Но память услужливо подсказала разницу: сама Эльдусса тогда едва дышала от страха, скрытого под мантией. А эта девочка, Роселла, выглядела пугающе спокойной. Словно она — единственная здесь, кто совершенно не понимает, какая участь ей уготована в жерновах имперских интриг. Или, что еще страшнее, понимает это слишком хорошо.

В гостиной стало так тихо, что было слышно, как капли дождя разбиваются о карниз. Эльдусса сидела в своем кресле, воплощение невозмутимости и скрытой мощи. Мысленно она усмехнулась: «Кемстрон, старый лис». Она чувствовала его присутствие даже через стену, знала его игру. Пожалуй, она по-своему любила его — не той любовью, о которой пишут в романах, а снисходительной привязанностью к человеку, чьи пороки изучены как старая карта. Помочь ему открыто она бы не смогла, но вот подтолкнуть нужные фигуры на доске — это было в её власти.

Королева взяла серебряную вилочку, отделила кусочек торта и нарочито медленно отправила его в рот. Она жевала, не сводя пристального, изучающего взгляда с Роселлы. На лице Эльдуссы проступила чуть насмешливая, хищная полуулыбка.

— А знаете, Ваше Высочество, — её голос, низкий и тягучий, заполнил пространство, в нем послышались опасные, заигрывающие нотки, от которых по спине мог пробежать холодок, — я ведь хорошо знала Ваших родителей.

Кениссарея тут же нахмурилась, её спина одеревенела, а в глазах вспыхнуло предостережение. Но Роселла... Роселла вскинула голову, и её синие глаза, до этого безмятежные, теперь наполнились такой отчаянной, горькой надеждой, что это почти физически ощущалось в воздухе.

Агластия замерла с чашкой в руках. Огонь в её глазах не погас, но теперь к нему добавилось острое любопытство. Она понимала: сейчас Эльдусса начнет вскрывать старые раны, и в этой комнате станет по-настоящему жарко, несмотря на холодное сияние кристалла.

В комнате стало душно. Холодное свечение кристалла больше не казалось мертвенным — оно словно подсвечивало каждую морщинку гнева на лице Кениссареи и каждую слезу, готовую сорваться с ресниц Роселлы. Эльдусса наслаждалась произведенным эффектом. Она видела, как Роселла ловит каждое слово, как её плечи, привыкшие к грузу чужой воли, расправляются.

— Ваша мать была душой наших союзов, Роселла, — продолжала Эльдусса, и её голос стал вкрадчивым, почти нежным. — В ней было то редкое сочетание стати и теплоты, которое заставляло даже самых суровых лордов склонять головы. А ваш отец... он был опорой, которую не смог пошатнуть император, пока предательство не постучало в его собственные ворота.

Эльдусса сделала паузу, нарочито медленно переводя взгляд на Кениссарею. Княгиня сидела неподвижно, но её пальцы так сильно впились в ткань платья, что казалось, шелк вот-вот лопнет.

— Но меня искренне удивляет одно, — Эльдусса склонила голову набок, и в её глазах блеснула опасная искра. — Почему же ваша дорогая тетушка, княгиня Кениссарея, до сих пор не поведала вам об этом? Почему она хранит молчание о жизни собственной сестры, будто та была не великой королевой, а досадной ошибкой истории?

Кениссарея резко выдохнула, её лицо побледнело, а затем пошло красными пятнами. — Эльдусса, это не место и не время... — начала она ледяным тоном, но королева перебила её легким взмахом руки.

— Неужели, Кениссарея? — в голосе Эльдуссы зазвучал металл. — Роселла уже не ребенок. Или ты боишься, что, узнав правду о величии матери, она перестанет быть такой... удобной? Почему ты лишила её даже памяти? Из страха перед императором или из-за собственной старой зависти, которую ты так и не смогла перерасти?

Роселла медленно повернула голову к тетке. В её синих глазах, в которых мгновение назад светилась только надежда, теперь зажглось холодное, взрослое подозрение. Она ждала ответа. И это ожидание было тяжелее, чем грозовые тучи за окном.

Агластия наблюдала за этой сценой с затаенным восторгом. Для неё это было высшее искусство — разрушить чужую власть, просто задав один правильный вопрос за чашкой чая.В комнате стало душно. Холодное свечение кристалла больше не казалось мертвенным — оно словно подсвечивало каждую морщинку гнева на лице Кениссареи и каждую слезу, готовую сорваться с ресниц Роселлы. Эльдусса наслаждалась произведенным эффектом. Она видела, как Роселла ловит каждое слово, как её плечи, привыкшие к грузу чужой воли, расправляются.

— Ваша мать была душой наших союзов, Роселла, — продолжала Эльдусса, и её голос стал вкрадчивым, почти нежным. — В ней было то редкое сочетание стати и теплоты, которое заставляло даже самых суровых лордов склонять головы. А ваш отец... он был опорой, которую не смог пошатнуть император, пока предательство не постучало в его собственные ворота.

Эльдусса сделала паузу, нарочито медленно переводя взгляд на Кениссарею. Княгиня сидела неподвижно, но её пальцы так сильно впились в ткань платья, что казалось, шелк вот-вот лопнет.

— Но меня искренне удивляет одно, — Эльдусса склонила голову набок, и в её глазах блеснула опасная искра. — Почему же ваша дорогая тетушка, княгиня Кениссарея, до сих пор не поведала вам об этом? Почему она хранит молчание о жизни собственной сестры, будто та была не великой королевой, а досадной ошибкой истории?

Кениссарея резко выдохнула, её лицо побледнело, а затем пошло красными пятнами. — Эльдусса, это не место и не время... — начала она ледяным тоном, но королева перебила её легким взмахом руки.

— Неужели, Кениссарея? — в голосе Эльдуссы зазвучал металл. — Роселла уже не ребенок. Или ты боишься, что, узнав правду о величии матери, она перестанет быть такой... удобной? Почему ты лишила её даже памяти? Из страха перед императором или из-за собственной старой зависти, которую ты так и не смогла перерасти?

Роселла медленно повернула голову к тетке. В её синих глазах, в которых мгновение назад светилась только надежда, теперь зажглось холодное, взрослое подозрение. Она ждала ответа. И это ожидание было тяжелее, чем грозовые тучи за окном.

Агластия наблюдала за этой сценой с затаенным восторгом. Для неё это было высшее искусство — разрушить чужую власть, просто задав один правильный вопрос за чашкой чая.

Кениссарея натянула улыбку — ту самую светскую маску, которая уже давно стала её второй кожей. Но внутри всё горело от злости, жаркой и удушливой. Слова Эльдуссы вскрыли пласт памяти, который она так старательно замуровывала годами.

В голове невольно всплыл образ покойной сестры. Её лицо, вечно сияющее той самой раздражающей, естественной красотой: щеки, напоминавшие спелые наливные яблоки, и густые, пушистые ресницы, обрамлявшие глаза цвета глубокого сапфира. Роселла была её ожившим призраком.

«Какая злая ирония», — подумала Кениссарея, чувствуя, как яд воспоминаний растекается по венам. Обе сестры вышли похожими на своих матерей, словно сама судьба хотела закрепить это разделение в веках. Ненависть в их роду передавалась по наследству, как фамильные драгоценности или проклятие крови. От матерей — к дочерям.

— Почему я не рассказывала? — голос Кениссареи прозвучал сухо, несмотря на попытку придать ему мягкость. Она взглянула на Роселлу, но видела перед собой лишь тень той, другой. — Возможно, потому, Эльдусса, что беречь память о мертвых — значит обрекать живых на вечную скорбь. Я хотела, чтобы у моей племянницы было будущее, а не только пыльные легенды о прошлом, которое уже не вернуть.

Она сжала пальцами край своей шали. Ей хотелось крикнуть, что эта «благородная сестра» оставила после себя лишь руины и эту девчонку с сапфировыми глазами, за которую теперь приходится отвечать ей.

Агластия, наблюдая за игрой мышц на лице княгини, поняла: здесь кроется не просто политическая тайна, а старая, черная семейная драма. Кальвирна же, чей взгляд стал совсем колючим, едва заметно кивнула, будто подтверждая свои догадки.

Эльдусса же продолжала медленно жевать торт, наслаждаясь тем, как искусно она разбередила это змеиное гнездо.В гостиной снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — тяжелой и острой, как занесенный над головой клинок. Роселла не ответила тетке. Она лишь медленно отвела взгляд от её побелевшего лица и посмотрела на свои руки, словно впервые видя в своей бледности не болезненность, а королевскую породу.

— Пыльные легенды, — эхом отозвалась девушка, и её голос, прежде робкий, прозвучал удивительно ровно. — Или фундамент, на котором стоят троны. Благодарю вас, Ваше Высочество. Кажется, этот торт сегодня оказался гораздо более... питательным, чем я ожидала.

За окном грохнуло так, что стекла жалобно зазвенели. Эльдусса довольно прищурилась, глядя, как Роселла расправляет плечи, а Агластия, едва скрывая хищный блеск в глазах, медленно допивает свой остывший чай. Первая трещина на фасаде власти Кениссареи была официально зафиксирована.Агластия завороженно следила за тем, как Кениссарея пытается склеить осколки своего авторитета. Для всех остальных это была семейная драма, для неё — бесценный урок анатомии власти. Она видела яд в глазах королевы, страх в жестах княгини и пробуждающуюся сталь в осанке Роселлы.

«В этом доме слишком много призраков, — подумала Агластия, чувствуя, как Джаублах снова кольнул виски. — Но живые хищники куда опаснее».

Она поставила чашку на столик с тихим, отчетливым стуком, который в этой тишине прозвучал как выстрел.— Вечная скорбь, — повторила Эльдусса с едва уловимой насмешкой, отставляя тарелку. — Или вечная верность, Кениссарея. Смотря кто держит ключи от памяти.

Она поднялась, и её тяжелые одежды зашуршали по ковру, как чешуя гигантской змеи. В этот момент за стеной, в кабинете, послышался приглушенный мужской смех — Кемстрон и Феридиан всё еще топили свое отчаяние в старом доверии. Но здесь, под мертвенным светом кристалла, смеяться не хотелось никому.

Дождь окончательно стер мир за окном, превратив поместье де Ламантини в одинокий ковчег, полный старой ненависти. И Роселла, чьи глаза теперь сияли тем самым сапфировым пламенем матери, была готова поджечь этот ковчег при первой же возможности.