Старость

     Эта история случилась много лет назад на Украине, когда мои родители, уже будучи людьми не молодыми, решили переехать на историческую родину. Там я закончил школу, после чего вернулся в Россию. А вспомнилось мне это, когда однажды я проезжал через небольшое село на Тамбовщине, куда мы с женой переехали из столицы. Я увидел убогий домишко, рядом с которым не было ни сада, ни огорода, не было даже забора, и только куча не колотых дров говорила о том, что здесь ещё живут люди.

     На Украине я три года жил в небольшом городке, повидавшем и казаков Богдана Хмельницкого, бившегося с поляками за воссоединение Украины с Россией, и банды Махно в Гражданскую войну и фашистских оккупантов, занявших город в самом начале Великой Отечественной и потом бежавших под ударами Красной армии.

     Это время оказалось для меня непростым не только потому, что мне пришлось учиться в украинской школе, предварительно пообещав её директору выучить язык, чтобы меня допустили до выпускных экзаменов, но и потому, что я так и не стал украинцем, хотя был им рождён. Естественно, всё закончилось, когда после школы я поступил в военное училище, после чего бывать на Украине мне пришлось нечасто. Тем не менее, этот рассказ будет о моём «украинском» периоде жизни.

     Мы жили в своём доме, который отец строил несколько лет с помощью соседей, людей добрых, готовых в случае нужды и на помощь прийти, и бутылку горилки распить по случаю, и спеть что-нибудь душевное. Вы слышали, как поют на Украине? У меня, например, до сих пор сердце сжимается, когда я слышу:

    -«Нiч яка мiсячна, зоряна, ясная
     Видно, хоч голки збирай…»

     Среди соседей была чета стариков, живущих в покосившейся от времени хате, которая имела вид жалкий и неухоженный. Крыта она была соломой, что уже тогда было редкостью. Солома потемнела и топорщилась от времени, а стены дома, некогда белые, стали серыми от времени, пыли и дождя. Жили в доме дед Лёва и баба Шура, по крайней мере, так их звали мы – пацаны, и было очевидно, что они не очень обременяли себя заботой о бытовых удобствах.

     Дед, несмотря на возраст, был кряжистый, ходил прямо и по виду силу имел немалую. Курил он огромную самокрутку из собственно выращенного табака, отличающегося каким-то особым ароматом и дымучестью. В отличие от деда баба Шура была небольшого роста сгорбленной старушкой, одетой во что-то тёмное с линялым платком на голове. Такими они мне и запомнились.

     Их дом казался странным, тем более, что дома на нашей улице имели вид не только опрятный, но даже нарядный. Делом чести каждой хозяйки считалось, чтобы окна в доме были чисто вымыты, а наружные стены - свеже выбелены. Добавьте к этому, что у каждого дома был фруктовый сад, а перед домом - клумба с цветами, которую никто не обрывал. Естественно, ни о каком огороде, саде или клумбе с цветами у наших стариков речи не было.

     И был у них сын – трудяга и мастер «на все руки». Рядом с родителями он построил дом для своей семьи, сарай, вырыл погреб. Сад и огород, благодаря его жене, всегда были в образцовом порядке. Сколько помню, Иван, так звали сына стариков, постоянно что-то пилил, строгал, делал и переделывал. Но вот что странно – со стариками он почти не общался.

     Хорошо помню, как дед Лёва ближе к вечеру выходил из дома, усаживался за столом под старой яблоней, закуривал свою знатную самокрутку, и покашливанием давал знать, что он готов к карточной игре в «Шестьдесят шесть», популярную тогда у наших стариков, и в которую играли «на интерес». К деду Лёве присоединялись мой дед, другие соседи - их ровесники, после чего над столом зажигалась электрическая лампа и игра затягивалась до поздней ночи.

     О прошлом соседей мне было мало известно. Знаю только, что во время войны они, как и все, находились в оккупации, и это произошло не по их вине, потому что немцы в город вошли практически через месяц после её начала, где и оставались вплоть до осени 43-го года. По словам моего деда, всё произошло так стремительно, что никто даже не подумал, чтобы куда-то бежать. Да и куда бежать, а главное - зачем? Все были уверены, что война закончится быстро, потому что их годами убеждали в том, что «…от тайги до британских морей, Красная Армия всех сильней!»

     Мой дед, Савва Иванович, был неплохо образован, поэтому новой властью был мобилизован счетоводом на элеватор, зерно с которого эшелонами отправлялось в Германию. Чем занимался дед Лёва, я так и не узнал, но однажды он проговорился с тоской в голосе, что «хорошо жилось ему только при немцах, денег в ту пору у него было немеряно – в какой карман не полезешь…».

     По словам моего дедушки, время было отчаянное. В городе злобствовали полицаи, которых боялись больше, чем немцев. В глиняном карьере по ночам гремели выстрелы – кого-то постоянно расстреливали, и люди шептались, что расстрельные команды состояли из местных. Видать правду люди говорят, что если в Белоруссии во время оккупации всё население ушло в партизаны, то на Украине - в полицаи, которые по локти запачкали руки кровью соотечественников.

     Моя бабушка рассказывала, что когда наши войска начали освобождать Украину, артиллерийская канонада была слышна издалека, особенно по ночам. Люди, не скрывая радости, шептались о том, что скоро придут наши, и когда кто-то поделился этой новостью с бабой Шурой, естественно, в то время она ещё не была бабой, то она в сердцах ответила, что уж лучше бы всё оставалось как есть, потому что ещё неизвестно какая власть лучше!

     Потом эти слова ни ей, ни деду Лёве никогда не ставились в упрёк, но когда мне об этом рассказали по секрету, я подумал, что, может быть, нынешняя жизнь соседей и есть расплата за их прошлое? Ведь было же в нём что-то, о чём они старались молчать?

     Через пять домов от нас жила ничем не приметная семья - люди, как люди, разве что не очень общительные, и дом у них был огорожен глухим забором, что было редкостью в нашем городе. Однажды к ним на двух Победах приехали люди в чёрном и хозяина увезли во Львов. Потом из газеты мы узнали, что наш сосед во время войны служил начальником полиции где-то на западе Украины, участвовал в акциях против мирного населения, а у нас жил по фальшивым документам. Львовским трибуналом он был приговорён к расстрелу.

     Боюсь утверждать, но мне тогда показалось, что этот случай как-то плохо подействовал на деда Лёву. Какое-то время он был сам не свой, больше отмалчивался, да дымил своей самокруткой. А ещё мне казалось, что моему дедушке была известна какая-то тайна, касающаяся соседа, о которой он молчал, и которую унёс с собой в могилу.