ВАРЯ Жизнь одной женщины

 

I. МЕСТЬ. 1968 г.  (начало)
Вот уже неделю Варя продумывала, как  будет выглядеть в этот день и как ей себя вести. Она меняла одежду, прическу, макияж, но выходило то слишком простецки, то чересчур вызывающе. И вот этот день настал. Было уже половина шестого, а она ещё не готова. В шесть должна прийти Люся, подружка с четвёртого этажа.
За окном послышался голос подростка, похожий на голос Алёши. Алёша… Варя волновалась за него: он такой домашний, необщительный, первый раз в пионерском лагере, вдали от дома. Она навестила его три дня назад. Он не жаловался, но был печальным. Настроение вдруг переменилось: ушла нервозность, стало грустно. Она вспомнила тот день лета 1961 года, когда уезжала в Крым к Николаю, оставляя маленького Алёшу с сестрой в Саратове. Он молчал, держался, но когда она вошла в вагон, не выдержал и разрыдался. Варя вспомнила, как сжалось её сердце, когда она  увидела плачущего сына и то, как сестра, наклонившись к нему, говорила утешающие слова. В этот момент Варе показалось, что она уезжает от него навсегда и никогда больше не увидит. Ей захотелось спрыгнуть с набирающего скорость поезда, но она взяла себя в руки.
Варя подошла к окну. Прекрасный июльский день. Весь двор утопал в зелени, пышные ветви тополей заглядывали в окно и дружественно шелестели при каждом дуновении ветра. По двору носилась детвора с криками и смехом,  озабоченно делились друг с другом опытом молодки с колясками, неспешно беседовали пожилые женщины на старой фигурной скамейке («страшный суд» - называла их Варя). В дальней оконечности двора за большим столом мужики рубились в домино. Оттуда время от времени слышался то громкий спор с крепкими выражениями, то разухабистые раскаты смеха…
Николай пришёл три часа назад сильно пьяный. Она с трудом угомонила мужа, уложила в постель и про себя подумала:  «Так тебе и надо!». И тут же в который раз задала себе вопрос:  «Что я делаю? Зачем?». «Авантюра» - так она сама назвала свою затею. Да, обида была большая, и она давно вынашивала в себе решимость отомстить, и всё же то, что она собиралась сделать, было так несвойственно её натуре…


II. ДЕТСТВО, ЮНЫЕ ГОДЫ.
                1
Варя родилась в 1935 году в Саратове. Слабая здоровьем мама, которой во время войны пришлось работать на механическом заводе (бывшем мотороремонтном), когда город собирал все свои силы для помощи разрушенному, но продолжавшему сопротивляться Сталинграду, слегла от недоедания и переутомления, и умерла в ноябре 1942 года. Отца тогда дома не было, он ушёл на фронт ещё в самом начале войны. Варя и её старшая сестра Татьяна остались одни. Родственники жили в других городах. Девочкам помогал сосед, друг отца, а в начале 1943 года отца комиссовали после тяжелого ранения, и он вернулся домой.
Жили они в небольшом деревянном домике недалеко от центра. Отец много работал и часто уезжал по делам. В 1944-м он женился на простой деревенской женщине, не по любви, а чтобы было кому вести хозяйство и присматривать за дочками в его отсутствие. Мачеха была женщиной доброй, но простоватой. Для сестёр она так и не стала новой мамой, и они звали её «тётя Зина».   
Татьяна мечтала быть балериной и после войны даже поступила в балетное училище, но отец настоял на том, чтобы она бросила балет и стала врачом: «Из танцоров в люди единицы выходят, да и у тех карьера недолгая. А с твоей комплекцией и надеется-то не на что (Татьяна была невысокого роста), а будешь врачом – твёрдо встанешь на ноги, эта профессия людям всегда нужна». В конце концов Татьяна послушалась отца, оставила балет и поступила в медицинский институт. Отец, должно быть, был прав. В Татьяне, невысокой (как уже было сказано), рано начавшей полнеть, с круглым лицом и маленькими умными серыми глазами, всегда ощущалась сила воли, даже некоторый ригоризм, чему мягкосердечная Варя всегда завидовала. Так что профессия хирурга подходила ей гораздо больше.   
Варя закончила восемь классов, поступила в педагогический техникум, а после его окончания стала работать воспитательницей в детском садике. Отец сказал ей: «Кормить буду, а на шмотки и безделушки всякие зарабатывай себе сама». Зарплата была мизерной, денег катастрофически не хватало, а Варя, в отличие от своей сестры унаследовала от матери, вместе со слабым здоровьем и добрым характером, хороший вкус к одежде. Приходилось выкручиваться и, вечно перешивая и перекраивая что-то из дешёвых вещей и материалов, создавать видимость модницы. «Голь на выдумки хитра», - говорила она своей подруге, соседке Лизе, блондинке, отличавшейся броской, кукольной красотой. Лиза была из довольно состоятельной по тогдашним меркам семьи и хорошо одевалась, но была проста и открыта в общении.



                2.
По воскресеньям подруги ходили в местный клуб на танцы. Всю неделю они  ждали этих воскресений с нетерпением и сполна предавались клубной жизни с её флиртами, интригами и обсуждениями кавалеров. У Лизы их было гораздо больше, и она гордилась широким кругом поклонников. Что касается Вари, то, несмотря на её приветливый и мягкий характер, поначалу многие пытались за ней ухаживать, но через некоторое время начинали чувствовать себя с ней скованно, будто натыкались на некую невидимую преграду, что отбивало у них охоту на дальнейшее общение. А ведь Варю можно было назвать красивой, хотя красота её была иного свойства, чем у её подруги. Она была неброской, но по-своему привлекательной: стройная, с природной грацией в движениях, с пышными, кудрявыми русыми волосами и выразительными голубыми глазами, в которых было что-то детское и одновременно благородное, таящее в себе не раскрытую ещё глубину чувств, о которой она не знала сама. 
Однажды Варя и Лиза чуть не стали жертвами моды. Был очень морозный воскресный вечер. Они отправились в клуб, который находился в полутора километрах от места, где они жили. Нижнее бельё на них было лёгким, явно не по сезону, чтобы нарядные платья элегантно подчёркивали их изящные фигурки. Когда подруги вышли на улицу, мороз тут же начал кусать нижнюю часть тела. Метров через пятьсот в скудно освещённом редкими уличными фонарями переулке Лиза крикнула: «Варька, стой! Давай присядем на минутку, я закоченела». Они присели и, сняв варежки, грели руками ноги. Еще через пятьсот метров присели вновь, но согреться уже не получалось, ноги не отходили от тепла рук, да и сами руки начинали замерзать. 
В туалете клуба ноги отходили болезненно. Девушки нагибались и раскачивались от боли, но когда боль стала стихать, посмотрели друг на друга и расхохотались, продолжая ещё некоторое время покачиваться из стороны в сторону. Через несколько минут, как ни в чём не бывало, они были уже в танцевальном зале, разговаривали, смеялись и танцевали. Вечер был успешным, но на все предложения кавалеров проводить их домой, девушки отвечали отказом. Было не до прогулок под луной. Выйдя из клуба, они стремглав мчались домой. Франтовство подруг могло иметь весьма плохие последствия для их здоровья. Однако обошлось.

Спустя некоторое время у них появились постоянные ухажёры. У Лизы - красивый, статный осетин, которого звали Лёва. Он был очень галантен, дарил ей дорогие подарки и обжигающе вглядывался своими чёрными очами в светящиеся от удовольствия легкомысленные серые глаза блондинки. Любовь и преданность в глазах Лёвы быстро сменялись на гнев при малейшем приближении к Лизе какого-нибудь незадачливого кавалера. В результате все потенциальные воздыхатели были отважены, но Лизу это не смущало. Лёва ей нравился.
Варин кавалер был студентом выпускного курса медицинского института. Его звали Сергей, и он был полной противоположностью Лёвы: сдержанный, интеллигентный, немногословный. Ему не приходилось отваживать конкурентов жгучими взглядами, по очарованным глазам Вари было и так понятно, что у них нет шансов. Сергей хорошо танцевал, интересно рассказывал о себе, о медицине, о литературе. Варя заслушивалась, хотя часто не понимала того, о чём он говорит. Да это было и не так важно. Важно было то, как он говорил: спокойным, уверенным голосом с завораживающе чистым тембром, всегда хорошо разбираясь в предмете. Важно ещё было, как он при этом на неё смотрел: взгляд был умный, немного холодный, и только в уголках его серых глаз можно было уловить сдержанную нежность. Этот взгляд притягивал к себе, как магнит, и пьянил Варю сильнее вина. В такие минуты всё уходило на второй план - только пара умных, пронизывающих серых глаз, и слова, слова, льющиеся, как музыка.


                3.
В конце апреля 1954 года Сергей и Варя бродили по набережной. В приволжских городах набережные, как известно, замечательные. К тому времени вдоль набережной уже стояли дома в стиле “сталинского ампира”, по сей день являющиеся визитной карточкой города.
Сергей говорил, Варя слушала, задавала вопросы. Однажды он её спросил: 
- У тебя есть любимое произведение?
Варя задумалась.
- Не знаю.
- Мало читаешь?
Варя снова задумалась. Она вообще-то ничего не читала кроме того, что когда-то задавали по школьной программе, и то фрагментарно.
- Некогда, всё время на работе.
- Но должен же у тебя быть любимый герой?
- Любимый герой? Не знаю. Наверно…
- Кто?
- Может быть, принц из «Золушки».
Сергей рассмеялся. Его смех был добрый и лишь чуть-чуть снисходительный. Уж слишком по-детски это прозвучало.

Как хороши были эти прогулки по весеннему Саратову! Величаво несла свои воды недавно освободившаяся ото льда великая река, на деревьях начали распускаться листья, пели птицы. Всё вокруг было наполнено запахами и звуками. И ярким солнечным светом!
Варя смущалась и даже немного боялась Сергея, но при этом ощущала рядом с ним лёгкость, защищённость и нежную радость - чувства, которых она не испытывала прежде. «Так это любовь? Вот такая она, любовь?» – спрашивала она себя. «Да, да!» - отвечали ей и бегущая вдаль голубая река, и расцветающая природа и огромное синее небо над головой. 
Они встречались всё чаще. Со временем Сергей меньше рассказывал, всё больше шутил, иногда дурачился, а вечерами в каком-нибудь укромном уголке они целовались. В доме все хорошо понимали, что у Вари появился кавалер. Строгая сестра говорила:
- Смотри, Варька, не доверяй очень-то мужикам. Поиграет и бросит.
В ответ Варя с улыбкой говорила:
- Не бросит.
- Это почему ты так уверена?
- Потому что он не такой. 
- А какой?
- Он как принц из «Золушки».
Татьяна рассмеялась:
- Ой, Варька, заморочил, гляжу, он тебе голову. Принц! Гляди-ка! Все они «принцы» до поры до времени.

Отец говорил Варе: «После двенадцати запру ворота и ночуй, где знаешь. А принесешь в подоле – выгоню из дома». И во время свиданий с Сергеем Варя использовала всё отпущенное ей время, чтобы в последний момент, спохватившись, как Золушка, бежать домой, пока часы не пробили полночь. Отец был строгий, и впрямь ворота мог запереть.


                4.   
Однажды Сергей сказал ей: «Сегодня пойдём ко мне, я тебя познакомлю с мамой». Варино сердце затрепетало, такое предложение говорило о многом, и ей предстоял, может быть, самый важный в жизни экзамен. Сергей с мамой жили в центре, в шикарной по тем временам отдельной двухкомнатной квартире с высокими  потолками и со всеми удобствами. Комнаты большие, просторные. Старая мебель. На стене – портрет отца со строгим выражением лица, в очках, с бородой. В центре - круглый стол, за ним сидела мама Сергея, женщина около пятидесяти, выглядевшая ещё очень привлекательно, неброско, но со вкусом одетая. На лице – приветливая, сдержанная, как у Сергея, улыбка. Варя почувствовала некоторое облегчение. «Добрая», - подумала она.
- Присаживайтесь, девушка. Давайте знакомиться. Меня зовут Анна Михайловна. А вас, насколько я знаю, Варя?
- Да, - сказала Варя и покраснела.
- Не смущайтесь, Варя, угощайтесь пирожными. Пейте чай.
- Спасибо! 
- Сколько вам лет?
- В июле будет девятнадцать.
Очень хорошо. Хотите конфет? Серёжа, подай нам с Варей конфеты, они вон там в вазочке.
- Спасибо, Анна Михайловна!
- Да вы не смущайтесь, не смущайтесь, у нас тут всё по-свойски. Серёжа мне о вас рассказывал. Вы учитесь в педагогическом институте?
Лицо Вари вспыхнуло от смущения:
- Техникум… Я закончила педагогический техникум.
- Техникум?
Последовала пауза. Анна Михайловна посмотрела на сына, который стоял у стены, опустив голову.
- А где вы сейчас работаете?
- В детском садике с младшей группой.
- В детском садике… Очень хорошо… Любите детей?
- Я… да.
- Устаёте, наверное? В вашей работе требуется большое терпение.
- Нет, нет, я привыкла. Поначалу только было трудно.
- Значит, в детском садике.
- Да.
Варя посмотрела Анне Михайловне в глаза. Но они по-прежнему  улыбались со сдержанной приветливостью…
- Ты думаешь, я твоей маме понравилась? - спросила Варя Сергея, когда они выходили из подъезда.
- Думаю, да, понравилась.
Варя вцепилась в него взглядом.
- Сережа, ты меня не обманываешь? Ты правда так думаешь?
- Да, - ответил Сергей, улыбаясь, - я маму знаю. Как она тебе?
- Очень хорошая. Такая умная и добрая. Я так её боялась.
Сергей рассмеялся.

Прошла неделя, еще неделя, а Сергей за ней в детский сад после работы не заходил, как прежде. Каждый раз Варя, волнуясь, выходила из здания, и каждый раз падало её сердце. Под большим старым дубом, где Сергей обычно ждал её после работы, его не было. Все домашние заметили в Варе перемены, она мало ела, стала замкнутой, рассеянной и раздражительной.
- Бросил? - спросила однажды Татьяна.
Варя не отвечала, уставившись взглядом в стену.
- Не переживай. Может быть, он занят. Или болеет. А ты сама к нему сходи.
Варя удивлённо посмотрела на сестру.
- Я?
- Ты.
- То есть как?
- Да так. Возьми и сходи. Может быть, он правда заболел и ждёт, когда ты его проведаешь.
- Да? Ты правда так думаешь?
- Конечно.
Варя встала и заходила по комнате: «Да, да», - твердила она сама себе, - «Татьяна права. Конечно же, он заболел! Вот и всё. Как я сама об этом не подумала?».

На следующий день после работы Варя пошла к Сергею домой. Он открыл дверь. В первый раз она увидела его смущенным.
- Варя… Привет! Заходи…
- Нет, я на минуточку. Я только хотела спросить. Как ты? Серёжа, почему ты не заходишь?
- Я не заходил, потому что... Понимаешь, совсем нет времени, готовлюсь к защите диплома. Вот за учебниками сижу с утра до вечера, как книжный червь. Да ты проходи.
- Нет, нет. Я на минуточку, я просто узнать. Серёжа, ты не болеешь?
Нет. Со мной всё в порядке.
- А когда мы увидимся?
- Когда увидимся?... Скоро. После защиты. Я к тебе зайду и …
- После защиты? Хорошо. Я буду ждать…


                5.
Прошла неделя,  месяц, заканчивалось лето, но Сергей не приходил. Сколько Варя передумала и пережила за это долгое время ожидания. За долгим ожиданием пришло отчаяние. Она плакала, не спала ночами. Однажды вечером Татьяна увидела, что Варя куда-то собирается.
- К нему?
Варя молчала.
- Не ходи!
- Пойду, - с несвойственным ей вызовом сказала Варя.
- Не ходи, Варька. Сколько времени прошло. Он тебя бросил.
- Нет, он занят, он сказал «после защиты». 
- Варя, все выпускники давным-давно уже защитились. Зачем ты себя обманываешь?
- Пойду. Я должна знать. Он обещал.
Варя резко встала и направилась к двери.
- Не ходи, Варька, не унижайся. Прошу тебя!
- Пойду!
- Я тебя не пущу!.
- Пусти! - громко закричала Варя, - Пусти! Я все равно пойду!
- Но Татьяна решительно встала у двери и не пускала Варю. Та пыталась её оттолкнуть, кинулась на неё с кулаками.
- Пусти! Пусти меня! Он меня ждёт! У тебя никого нет, ты хочешь, чтобы и я была одна? Пусти! Ненавижу! Ненавижу тебя!
Но Татьяна твердо стояла у двери и не пускала. Варя упала на колени и горько разрыдалась.


 
                6.
В сентябре отгуляли лизину свадьбу. Народу было много и со стороны невесты, и особенно со стороны жениха. Стол ломился от восточных яств. Серые глаза Лизы сияли от счастья. Жених поначалу был подчёркнуто сдержан и торжественен, но постепенно разошёлся, развеселился, станцевал лезгинку по просьбе гостей, стал рассказывать анекдоты и гостеприимно рекомендовать гостям восточные блюда. Свадьба гуляла до утра, но Варя пришла домой к полуночи, так как на следующий день ей надо было рано вставать.
- Ну как там? – спросила Татьяна.
- Всё хорошо. Все танцуют и веселятся. Я очень рада за Лизу, - совсем не радостным голосом ответила Варя, сидя на кровати.
Татьяна подсела к Варе, обняла её и сказала:
- Вот и у тебя всё будет хорошо, девочка моя. Поверь мне. Всё будет хорошо.
- Нет, не будет, - ответила Варя со странной уверенностью.
- Да ты ещё совсем молодая, ты что думаешь, на твоём Серёже свет клином сошёлся? Встретишь человека, полюбишь и будешь с ним счастлива. Всё будет хорошо, вот увидишь, - говорила сестра, гладя её по голове.
- Не будет! Не будет! – повторяла Варя и разрыдалась, уткнувшись в подушку.



                7.
Через некоторое время Варя опять стала ходить в клуб по воскресеньям, теперь уже одна. Впрочем, вскоре у неё появилась подруга Тамара, а ещё она познакомилась с молодым военным лётчиком, младшим лейтенантом. Его звали Николай. Он приходил в клуб в штатском, но один раз пришёл в синей военной форме, подтянутый, симпатичный. Как бы ни была банальна мысль о том, что военная форма производит впечатление на женщин, но факт есть факт.
Николай совсем не был похож на Сергея. В глазах его и в поведении чувствовалась самоуверенность, порой даже некоторая наглость. Но улыбка была доброй, открытой. Многие энергичные барышни за ним ухлёстывали, а он выбрал Варю, скромную и немногословную. С ним в клубе постоянно был его друг Женя, однокурсник по училищу. Женя был небольшого роста, рыжий и весь усыпанный веснушками, весёлый, компанейский, всё время шутил и громко смеялся над своими же шутками. Дамы его менялись с невероятной быстротой и лёгкостью, и все были неугомонные хохотушки. Николай, бывало, говорил Варе, кивая на вошедшего в клуб Женю: «Смотри, Жека опять новую привёл. Силён бродяга!»  Хотя Варю иногда веселили женины шутки, но он ей не нравился, и в его компании ей становилось неуютно, но Николаю она об этом не говорила.      
Однажды Николай провожал Варю из клуба домой. Он рассказывал ей про лётное училище, о том, что ещё год будет стажироваться в Саратове, а потом его обещали перевести в часть ВВС, расположенную недалеко от его родного Ленинграда. Когда они уже подходили к вариному дому, Николай вдруг спросил:
- А у вас тут хулиганы есть?
- Хулиганы? Не знаю.
- А то мне сейчас по вашим тёмным улочкам одному возвращаться.
Варя посмотрела на него внимательно и сказала:
- А вы что – боитесь?
- Я-то? Боюсь, - ответил Николай, громко расхохотался, попрощался с Варей и исчез в темноте.
«Правда боится или шутит?» - подумала Варя. Она подумала ещё о том, что совсем его не знает и не понимает, только чувствовала в нём то нагловатую самоуверенность и грубость, то открытость, доброту и своеобразную, неуклюжую нежность по отношению к ней. А в голове крутилось: «Недалеко от Ленинграда».
Подруга Вари по клубу Тамара, которая знала всё про всех, как-то сказала ей доверительно: «За Николая хочешь выйти? Смотри, он пьёт». Варя ничего не ответила и подумала: «Завидует». В один из воскресных вечеров они много танцевали, Николай был в весёлом расположении духа, много шутил и смеялся. К ним подошёл рыжий Женя с очередной хохотушкой и сказал:
- Не забудь, завтра вечером идём в поплавок топиться.
- Я помню.
Варя посмотрела с недоумением на Женю и на Николая и спросила:
- Какой «поплавок»? И что значит «топиться»?
Николай ничего не ответил, только рассмеялся. Рассмеялись Женя со своей новой подругой. В конце вечера Тамара объяснила Варе:
- «Поплавок» – это ресторан на набережной, а «топиться» - значит напиться.
Варя опять не очень поверила подруге, но возвращалась домой задумавшись.



                8.   
В конце сентября сыграли свадьбу. Варя была в приподнятом, праздничном настроении. На свадьбе были отец Вари, Татьяна, тётя Зина, Ирина, подруга Вари по детскому саду, Тамара,  Женя с очередной весёлой пассией и, конечно, Лиза с Лёвой, который сразу же крепко сдружился с Николаем. Они чокались, по-дружески обнимались в честь знакомства, и Лёва при этом говорил:
- Вот человек! Знакомы с ним всего несколько часов, а я уже полюбил его как брата. Ну, Варька, ты молодец, нашла себе военного лётчика, настоящего мужика! Друзья мои, будьте счастливы! Горько!
Николай опрокидывал одну рюмку за другой, Лёва с ним каждый раз чокался, но едва пригубив, ставил рюмку на стол. Женя, как и Николай, пил много, но почти не пьянел, только всё больше каламбурил и веселил дам.
- А через год мы уезжаем в Ленинград, - сказала Варя Лизе.
- Варечка, я так за тебя рада!
- Приедешь навестить?
- Конечно, приедем с Лёвой, если пригласишь.
- Обязательно, Лиза!
Хорошо уже подвыпивший Николай спросил у Татьяны:
- А вы почему такая серьезная? Выпейте с нами. Сегодня у нас такой день!
- Спасибо, я не пью. И вам много пить не советую. Как врач.
Николай презрительно улыбнулся:
- Не пьют только святоши и больные.
Отец сказал:
- Оставь её, Николай. Она у нас трезвенница.
Николай пожал плечами и пошёл наливать другу Лёве. Варя подошла к отцу и робко спросила:
- Папа, ну как тебе Коля?
- Ничего, парень шустрый, да больно выпить горазд.
Варя опустила глаза.      


                9.
Тамара была права: Николай много пил, практически всё свободное от полётов время. Много раз Варя затевала с ним разговор, умоляла, упрекала, стыдила – но всё было напрасно. Наутро Николай просил прощения:
- Всё, Варька, не дуйся, это было в последний раз. Больше пить не буду. Только разве по праздникам.
- Я тебе не верю. Сколько раз обещал! 
Варя плакала, а Николай гладил её по волосам и говорил так, будто сам в это верил:
- Всё, всё, Варя. На этот раз точно всё! Пора с этим заканчивать.
- Правда, Коля? – спрашивала Варя, поднимая на мужа полные слёз глаза.
- Правда, - отвечал Николай.
И продолжал пить и каяться по утрам. Это стало своего рода семейным ритуалом.
- Ты же обещал. Я тебя поверила.
- Не буду, не буду.
- Опять врёшь?
- Могу я расслабиться после полёта, в конце концов? А ты знаешь, что это значит - летать на истребителе?
- Что же, все лётчики пьют?
- Выпивают. Чтобы сбросить напряжение.
- Это неправда.
- Не пьют только святоши и больные.
- Я уже это слышала.
В конце каждого такого разговора Николай давал очередное обещание, Варя в очередной раз верила, или делала вид, что верит, и наступало временное примирение.



IV.  ВЫХОДНОЙ В ПАРКЕ ЛИПКИ
                1.
Однажды в воскресенье, в конце октября Николай и Варя пошли гулять в городской парк Липки. Погода стояла солнечная и необычно теплая для этого времени года. Они шли под руку по аллее парка. Земля была устлана жёлто-красной листвой. На эстраде играл оркестр. Варя была на третьем месяце беременности. Встретили Ирину, варину подругу по детскому саду, с мужем, поговорили.
- Варенька, у меня к тебе просьба. Завтра днём подмени меня на пару часиков. Родственница приезжает из Камышина, пожилая, надо встретить, - попросила подруга.
- Хорошо, хорошо. Не беспокойся.
Они гуляли по парку, встречали знакомых, катались на лодке. Но через некоторое время опытная Варя почувствовала неладное. Николай выглядел рассеянным, смотрел по сторонам и на вопросы отвечал коротко и раздражённо. «Выпить хочет», - поняла Варя.
- Зайдём на минуту в кафе что-нибудь перекусить? – наконец сказал Николай, подтверждая её догадку.
- Зачем? Мы не так давно обедали. Коля, ты опять за своё?
- Да нет, просто перекусить, ну выпить кружку пива. Одну кружку я могу выпить?
- Ты же обещал.
В кафе Николай взял сосиски с горошком и кружку пива. Варя взяла салат и сок. 
- Тебе когда на работу? - спросила Варя.
- Через три дня. Ты не беспокойся, Варюха, тебе нельзя волноваться. Ещё одну кружку и пойдём домой.
В кафе зашёл Женя. Он был один. Рыжий весельчак подошёл к их столику, расплывшись в улыбке.
- Кого я вижу! Знакомые всё лица!
- ЗдорОво! Садись к нам. Ты что сегодня один? Где твои хохотушки?
- Поссорился.
- Что, со всеми сразу?
- Со всеми сразу.
- Чего так?
- Ревнуют меня друг к дружке.
Приятели рассмеялись. Женя стал рассказывать анекдоты. Затем взяли пива, потом водки. Варя встала и пошла к выходу.
- Варя, ты куда? Посиди с нами, - сказал Женя, - за встречу надо выпить.
Варя, не сказав ни слова, вышла из кафе. Быстрым шагом направилась к дому, мысли застучали в голове: «В кои-то веки выбрались погулять, как люди. Погода такая хорошая. А ему всё неймётся! Обещал, клялся. Всё враньё, всё обман! Ну что это за радость - пить, пить до одурения? Не понимаю я этого и никогда не пойму! Пропади она пропадом эта водка и эта «семейная жизнь»!  И зачем мне этот Ленинград? Что я там делать буду, в Ленинграде? Смотреть, как он пьёт? Ну, хватит! Разведусь!»
«Разведёшься? – говорил другой голос, -  а ребёнок? А что скажет отец, Татьяна? А друзья, соседи? А Лиза, когда с вещами да с детём одна приедешь? Права, права была Тамарка! Не послушала её тогда, думала - завидует…»
Дома возмущение постепенно сменилось тревогой. Варя ходила по комнате, не находя себе места. Она понимала, сколь опасна эта компания с Женей. Три дня не будет полётов. Напьются и устроят скандал. Что делать? Надо вернуться в кафе. Мешала гордость. Варя металась по комнате, как зверь в клетке, пока тревога окончательно не взяла верх над обидой и гордостью. Варя вернулась в кафе. За столиком их было уже трое, к ним присоединился еще какой-то тип, худой, с помятым, небритым  лицом и маленькими бегующими глазками.
- А, Варюха пришла! Садись к нам. Вот, Виктор, моя жена Варя, замечательная женщина. Пришла меня спасать. Ведь ты спасать пришла, да, Варюха? Не беспокойся, тебе нельзя волноваться. Да и чего волноваться-то? Прямо сейчас и пойдём. Ещё по одной, Варюха, и всё – идём домой! 
- Очень рад. Виктор. Ну, Николай, скажу я тебе, жена у тебя просто красавица!
- Варька-то? Самая красивая женщина Саратова!
- Коля, прекрати, я тебя прошу, пойдём домой.
- Я говорю, самая красивая женщина города Саратова! Не веришь?
Верю, верю.
- Так выпьем за самую красивую женщину города Саратова! - сказал рыжий Женя.
- Коля, я тебя прошу…
- Варька, так мы же за тебя пьем! За тебя!
- Коля!
- А у нас с Варькой скоро ребёнок будет. Сын!
- Точно знаешь, что сын? – спросил Виктор, улыбаясь.
- Точно! И тоже будет лётчиком.
- Лётчиком-налётчиком, - пробормотал Женя, очищая рыбу.
Николай посмотрел на него тяжёлым взглядом:
- Так ты что, не веришь?
- Я-то? Верю, конечно. Будет леталой, как мы с тобой. Инструкции-конструкции. Днём – небо, вечером – кабак. Главное - врачиху пройти, а?
- Что несёшь? А ещё лётчик! Да ты знаешь ли, что это такое – наша с тобой профессия? Ты знаешь, что такое лётчик? Лётчик – это же… это же (Николай потряс в воздухе своим большим кулаком) свобода, дурья твоя башка! Свобода без края! Ты и небо! И больше никого! Тучи, грозы, молнии вокруг сверкают, а ты летишь им навстречу, и чёрт тебе не брат! Ты - хозяин неба! Понял?
- Понял, - ответил Женя с улыбкой, - за лётчиков и бескрайнее небо надо выпить! И за сына тоже. Продолжатель рода как-никак, и авиационной династии. 
Выпили.
- Да, ребята, - сказал Виктор, - работа у вас непростая, опасная, но интересная. Мужская работа. Ты вот, Николай, почему лётчиком стал?
- Я с детства мечтал, с юных лет. Смотрел фильм про Чкалова? – спросил Николай.
- Смотрел, конечно, - ответил Виктор.
- Вот это был лётчик! Настоящий! Железный! Человечище! Я с детства хотел стать как он, потому и в лётчики пошёл. Понимаешь?
- За Чкалова! – сказал Женя.
Варя понимала, что остановить Николая уже не сможет, и всё-таки продолжала отчаянно пытаться увести его домой. Он был сильно пьян и уже не отговаривался, а только отмахивался от «самой красивой женщины Саратова», как от назойливой мухи.
- Варенька, - отреагировал на эти её попытки Виктор, - понимаете, у нас тут мужской разговор, вот встретились, познакомились, о жизни разговорились. Ну что здесь плохого? Вы бы не беспокоились, пошли сейчас домой, а мы  посидим немного и тоже пойдём.
- Оставь её, пусть сидит. Что ты к ней пристал? - сказал Николай, глядя на Виктора мутными глазами.
- Я только говорю, разговор у нас мужской…
- А я говорю – оставь!
- Я тебя, Николай, уважаю, но и ты меня уважай и голос на меня не повышай. Что я такого сказал?
- А я говорю, помолчи, понял? Варьку мою не тронь! - сказал Николай, вставая.
- Да кто её трогает?
- Я за Варьку… Понял? – Николай поднял в воздух свой большой кулак.
- Что "ты"?
- Врезать могу, вот что.
- Коля, Коля! – в отчаянии закричала Варя.
- Ну, врежь, - сказал Виктор.
Николай с размаху ударил Виктора по лицу. Тот упал.
- Вы что это безобразничаете, - заголосила официантка, -  я сейчас милицию вызову.
- Кого вызовешь? Милицию? Это чтоб меня, лётчика-истребителя, по рукам и ногам связать! Ну нет, шалишь, истребителя так просто не свяжешь! Ишь чего удумали, истребителя вязать! Да я за Варьку всех вас…
Официантка пошла к телефону. Варя взяла Николая за руку и стала тянуть к выходу, но Николай отбросил её, как пушинку. Варя осмотрелась. Виктор поднимался, вытирая кровь с лица, а Женьки рыжего и след простыл. Когда он успел удрать? Вот прощелыга!
- Ах, вы гады! Лётчика обложили? Связать хотят. Дешёвки!
- Коля, бежим, сейчас милиция приедет.
- Погоди, Варька! Я им сейчас покажу. Дешёвки!
- Скорее!
Внезапно Николай ринулся к выходу и побежал куда-то по парку. Едва поспевающая за ним Варя видела, как он размахивал кулаками и на ходу ногой наносил удары ничего не понимающим прохожим по ягодицам. Те от неожиданности даже не успевали среагировать, а он бежал дальше, крича «дешёвки!» и продолжая наносить удары прохожим. Со стороны дикая была картина: молодой мужик бежал куда-то по аллее парка, громко ругаясь и потрясая кулаками,  раздавал пинки людям, мирно прогуливающимся по парку. За ним бежала перепуганная молодая женщина, которая кричала: «Коля! Коля!»
Варя не поспевала, Николай отрывался от неё всё дальше, и наконец она потеряла его из виду. Тяжело дыша, она осмотрелась вокруг. Это был какой-то глухой, незнакомый ей район города. Темнело. Вокруг не было ни души. Поднялся ветер, покачивая редкие уличные фонари и разгоняя с земли жёлтую листву. Трамвайный путь заворачивал направо. Она пошла вдоль рельсов и увидела впереди группу людей, которые, сгрудившись, что-то делали на тускло освещенной площадке у трамвайной остановки. Подойдя ближе, она увидела, что мужчины бьют ногами лежащего на земле человека. Это был Николай. Послышался голос: «Кончай фраера!» Чуть поодаль стоял мужчина в клетчатой кепке, лет пятидесяти, спокойно наблюдавший за происходящим. Варя подумала, что он наверно главный и подбежала к нему:
- Не бейте его, это мой муж!
Мужчина никак не отреагировал.
- Не бейте, пожалуйста!
Мужчина молчал.
- Ради моего ребёнка! Я беременна!
Мужчина скосил на неё холодный, буравящий взгляд. Варя встала на колени и смотрела на него умоляющими, полными слёз глазами.
- Муж, говоришь? А что ж этот твой муж на людей кидается, как бешеная сука?
- Он не в себе, у него большое горе, умер близкий человек, - соврала Варя.
Мужчина в кепке вновь пристально посмотрел на неё и вдруг громко свистнул: 
- Эй, оставьте фраера. Хватит с него.
Все принимавшие участие в избиении, остановились, посмотрели на вожака и стали медленно отходить от лежащего на земле Николая. Мужчина в кепке пошёл куда-то вглубь дворов, остальные последовали за ним. Один из них вернулся к Николаю и напоследок пнул его ещё пару раз ногой. Варя подбежала к мужу. Он лежал без движения, лицо в крови. Она нагнулась, Николай тихо застонал. «Живой», - облегчённо подумала Варя. Она попыталась его поднять, но не хватало сил. Николай открыл глаза.
- Коля, можешь встать?
Николай простонал. Варя снова пыталась его поднять, но не смогла. От отчаяния она заплакала. Через трамвайный путь, прихрамывая, пробежала дворняга, остановилась недалеко от них, уставилась на Варю маленькими злыми глазами. Затем послышался её сухой, хриплый лай.
- Уходи! - крикнула ей Варя.
Но дворняга подошла ближе и залаяла ещё злее. Варя взяла увесистый камень и бросила его рядом с собакой. Собака отшатнулась и, продолжая злобно лаять, медленно ретировалась. Варя осмотрелась. Вокруг ни души. Ветер стих. В полосе света от ближайшего фонаря было видно, как падают редкие крупный снежинки. Варя почувствовала, что ей холодно. Съёжившись, она сидела на коленях около лежавшего в крови мужа и плакала. Вдруг она услышала мерный стук колёс по рельсам. Из-за поворота появился трамвай. Он подошёл к остановке, из вагона вышел молодой мужчина.
- Мужчина, ради Бога, помогите занести в трамвай!
Мужчина подошёл:
- Что случилось?
- Хулиганы избили.
- Может, скорую вызвать?
- Нет, не надо, - ответила Варя, со страхом представив, как пьяного Николая привезут в больницу.
Мужчина схватил Николая под руки и подтащил к вагону. Варя, схвативши мужа за ноги, помогала затащить его внутрь. Увидев эту картину, вагоновожатый вышел из кабины и тоже стал помогать. Наконец, общими усилиями они подняли его и усадили в кресло.
- Кто его так? – спросил вагоновожатый.
- Хулиганы, - ответила Варя, часто дыша от напряжения.
- Здорово отделали. Как вы здесь оказались в такое время? Тут и днём-то опасно.
Варя ничего не ответила, мужчина вышел, вагоновожатый сел на своё место, и трамвай, в котором не было других пассажиров, тронулся и побежал по мрачным, узким улочкам. Немного придя в себя, Варя спросила вагоновожатого, куда идёт трамвай. К счастью, маршрут пролегал недалеко от дома. Николай стал приходить в себя.
- Где мы?
- Едем домой. Как ты себя чувствуешь?
- Чувствую, - слабым голосом ответил он.
- Тьфу-ты, - невольно вырвалось у Вари. -  Идти-то сможешь?
- Да.
Они вышли на ближайшей к дому остановке. Пройти нужно было метров пятьсот. Николай передвигался с трудом, всем телом опираясь на Варю. Через двадцать минут они были дома.


                2. 
Для Николая самыми тяжёлыми последствиями происшедшего были не физические страдания. Крепкий молодой организм восстановился довольно быстро. Переломов не было, только ушибы разлились большими лиловыми кляксами по всему телу. Сильно болела голова, видимо, от сотрясения мозга. Но гораздо больше голова болела от осознания содеянного. На следующий день он узнал, где живёт Виктор, и пошёл к нему. Виктор поначалу не хотел с ним  даже разговаривать, а сказал, что пойдет в воинскую часть и расскажет про его «подвиги» командованию. Николаю пришлось долго и унизительно извиняться. Он предложил деньги. Тот сначала отказывался, но потом взял. «Только ради твоей беременной жены», - сказал он Николаю. Заявлений в милицию на него от работников кафе или посетителей парка не поступило, видимо, просто потому, что никто из пострадавших, кроме Виктора, его не знал.
Но самым тяжёлым последствием было то, что Варя имела твёрдое намерение развестись. Он стоял перед ней на коленях, умоляя простить, говорил о будущем ребёнке, но Варя была непреклонна. Она сказала, что подаст заявление, и сказала, чтобы он уходил из её дома. Николаю пришлось уйти. Он был в отчаянии. Этот взбалмошный, необузданный человек любил свою «Варюху». По-своему, по-медвежьи, но любил, и разрыв с ней стал бы для него настоящей катастрофой.
Варя подала на развод, Николай своего согласия не дал, и суд из-за будущего ребёнка отложил рассмотрение дела. Несколько раз Николай приходил к Варе, просил простить его и обещал, что  никогда больше не притронется к спиртному. Но Варя была непреклонна.
Приближалась дата очередного, возможно, решающего заседания суда, и Николай обратился к вариному отцу, говорил о семье, о ребёнке, о том, что любит Варю и не может без неё жить. Тот его выслушал и сказал:
- Натворил ты, парень, дел. Хорошо ещё жив остался, да с Варькой ничего не случилось. Гляди, с такой дурной башкой и за решётку недолго попасть. Ладно, с Варькой я поговорю, но принуждать не стану. Пусть сама решает.   
Варя простила Николая.



V. ДОЖДИНКИ НА ТРАМВАЙНОМ СТЕКЛЕ. 1955.
                1.

- Что это у тебя Миша Полуянов такой смурной? Прямо сычом смотрит, - спросила у Ирины Варя, зашедшая в детский сад попрощаться с подругой перед отъездом.
Обычно добродушный и общительный Миша сидел на стуле насупившись, ни с кем из сверстников не разговаривал и не участвовал в играх.
- Мамаша Полуянова привела его в одиннадцать часов от стоматолога и сказала, что ему удалили зуб, - ответила Ирина, - вот они молчит, хмурится и даже не поздоровался. Я ему говорю: «Ты что же это, Миша, не здороваешься?» А он в ответ: «А у меня супов нету».
Подруги рассмеялись.
- Ну, Варька, завидую тебе. Ленинград – это тебе не наш Саратов. Эрмитаж, Русский музей, да и вообще – другой размах.
- Какой там Эрмитаж, Ирочка, о чём ты говоришь? Да и жить-то мы будем не в самом Ленинграде, а в области, - ответила Варя.
Она не лукавила, в душе её не было радости.         
- Ну ладно, пиши, не забывай. Приезжать-то будешь?
- Конечно. Здесь отец, сестра.
- Ну, счастливо!
Подруги обнялись на прощание. Варя вышла из дверей детского сада и увидела стоявшего в тени большого дерева молодого мужчину в элегантной чёрной военно-морской форме. На боку висел кортик. Она не сразу его узнала. Это был Сергей.
Варя, здравствуй! - сказал он, улыбаясь. - Ты что, не узнаёшь?
- Сергей! Почему ты в форме? – спросила Варя.
- Я – военно-морской врач. Служу на Балтийском флоте.
- Почему военно-морской?
- Так уж получилось, по распределению.
- Как ты здесь?
- Вот приехал в отпуск на две недели. Сегодня утром. И сразу к тебе.
- А я уезжаю. 
- Уезжаешь? Куда?
- В Ленинград.
- Тоже в отпуск?
- Нет, буду там жить. Ты меня случайно застал, я в садике больше не работаю, пришла попрощаться.
- Погоди, с кем ты будешь там жить?
- Я замужем, Серёжа, у меня сын.
- Замужем? За кем?
- Ты его не знаешь.
Последовала пауза.
- Варя, давай куда-нибудь сходим, поговорим. В кафе или в парк, в Липки?
- Лучше пройдёмся по набережной, - ответила Варя.
Они шли по набережной, как раньше. Слышался мерный плеск воды, июльскую жару освежало дыхание большой реки. Вверх по течению медленно тянулась длинная баржа.
- Ты прости меня, Варя, за то, что я не приходил к тебе тогда, прошлым летом.
- Ничего, я понимаю. Строгая мама.
Сергей промолчал.
- Мама, наверное, сказала, что ты должен жениться на девушке с высшим образованием. Что ж, она права. Ты нашёл себе такую девушку? 
- Нет. Я так часто вспоминал о тебе, и мне казалось, что ты тоже думаешь обо мне и ждешь.
Варя с удивлением посмотрела на Сергея. Она помнила его как ироничного юношу, красавца-студента, у которого строгая интеллигентная мама. А теперь, всего год спустя, перед ней стоял мужчина, который смотрел на неё мягкими, влюблёнными глазами. Странно, но ей почему-то было неловко.
- А помнишь, когда я спросил тебя про твоего любимого героя, ты сказала, что это Принц из «Золушки»?
- Помню, - сказала Варя.
- Я тогда посмеялся, а потом вспоминал твои слова, и мне казалось, что Золушка - это ты.
Варя улыбнулась.
- Почему ты улыбаешься?
- «Принцы», «золушки» – как далеко всё это. Сказки, девичьи фантазии.
- Да, сказки. Но сказки становятся реальностью, если в них сильно верить.
Варя ненадолго задумалась, затем посмотрела Сергею в глаза и сказала убеждённо:
- Нет, Серёжа, я не верю. Не надо себя обманывать. Всё это красиво, но с возрастом проходит. Нежизненно.
«Нежизненно», - подумал Сергей,- «странно это слышать от Вари».
Они шли по набережной, говорили об общих знакомых, Сергей немного рассказал о своей службе.
- А ты, Варя, изменилась, - сказал Сергей, когда они подходили к трамвайной остановке.
- Ты тоже. А вот и мой трамвай.   
- Постой, Варя, запиши мой адрес.
- Нет, Серёжа, поздно, - сказала Варя, заходя в трамвай. – Прощай!
- Варя!
Капал дождь, и дождинки медленно текли по трамвайному стеклу, у которого стояла Варя. Она стояла и смотрела, как вместе с остановкой уменьшалась и исчезала в сумерках стройная фигура в военно-морской форме. 
Когда она пришла домой, отец с Николаем играли в шахматы.
- Ты что так долго? – спросил Николай, не отрывая глаз от шахматной доски.
- Заболталась с Ириной. Ты что-нибудь ел?
- Да, котлеты с картошкой разогрел в сковородке.
Ночью, когда все в доме спали, Варя вышла на веранду. Усилившийся дождь барабанил по жестяной крыше. Ветер гнул кусты и ветви деревьев. Где-то вдали слышались раскаты грома. Из глаз Вари катились слёзы. Ей было жаль себя и столь дорогого ей, родного человека, канувшего в сумерки навсегда.
 
 

VI. МЕСТЬ (окончание). 1965.
                1.
Прошло девять лет. Жизнь в закрытом военном городке, в котором, как в деревне, все всё друг о друге знают, оказалась ещё более серой и однообразной, чем в Саратове. До железнодорожной станции было километра три. Можно было доехать на автобусе, который ходил редко, или пройти пешком через сосновый бор. До Ленинграда электричка шла полтора часа, но Варя редко вырывалась в город.
После приезда в воинскую часть Варя хотела устроиться на работу в местный детсад, но Николай был против: «Я зарабатываю достаточно, а тебе хватит и домашних забот», - сказал он. Варя работала по дому, ухаживала за Алёшей, познакомилась со многими женщинами в части, но ни с кем не сблизилась. Николай много летал, но как только появлялось окно между полётами, пропадал с друзьями в ресторане на станции, приходил домой поздно и сильно пьяный. Как и прежде, Варя, как она сама говорила, «боролась с водкой», но последняя всякий раз одерживала верх. Кроме того, до Вари стали доходить слухи о том, что попойки Николая сопровождались любовными похождениями. Поначалу она не верила, но однажды, по наводке одной «доброжелательницы», она пришла в ресторан у станции и увидела там Николая. Он сидел за столиком, заставленным спиртным, обнимал за плечи какую-то женщину и подливал её в бокал вино. За столиком был ещё авиатехник Спирин, их сосед с четвёртого этажа, тоже с весёлой подругой. Варя села за столик в дальнем углу ресторана, заказала томатный сок и салат оливье. Вскоре к ней подсел мужчина лет сорока и стал заводить разговор. Варя улыбалась и делала вид, что слушает, а сама следила за мужем. Веселье было в самом разгаре. Они пили, оживлённо о чём-то говорили, перебивая друг друга, и громко смеялись. Затем Николай пригласил свою «даму» на танец, во время которого нежно шептал ей что-то на ухо и прижимал к себе. Варя не могла это дальше наблюдать и, когда её «кавалер» отлучился на минутку, она, оставив салат и сок нетронутыми на столе, быстро расплатилась с официанткой и вышла из ресторана. Она шла быстро, почти бежала по тёмному сосновому бору. Душили отвращение и обида. Дома она постелила себе на раскладушке, легла, но так и не смогла уснуть в ту ночь. Она слышала, как пришёл Николай,  что-то долго бормотал себе под нос, затем быстро разделся и лёг. Проснувшись на следующий день, он спросил её, почему она спала на раскладушке. Варя ничего не ответила. Он, как всегда, извинялся и обещал больше никогда не пить. Варя молчала. Николай насторожился, выпил заварку из чайника, почесал в боку и подумал: «Сегодня бесполезно. Подожду до завтра».
Прошло несколько дней. Варя молчала. Николай был в растерянности. Он пытался с ней заговорить, принёс букет цветов и даже на самом деле перестал пить в свободное время. Варя молчала. Отвращение и обида не проходили. Вначале она решила вернуться в Саратов, но затем вновь представила, сколь унизительным её возвращение будет выглядеть в глазах родственников и знакомых. К тому же она понимала, что Николай не оставит её в покое. Но надо же было что-то делать. Что?
Однажды в магазине Варя встретила жену прапорщика Спирина, Люсю. Люся была моложе Вари на пять лет, но выглядела старше то ли из-за своей чрезмерной худобы, высокого роста и сутулости, то ли из-за огромных серых, всегда тревожно о чём-то вопрошающих глаз на худом, продолговатом лице. По дороге из магазина домой женщины разговорились, и Люся по-женски стала жаловаться соседке о том, что муж пьёт, гуляет и распускает руки. «На днях опять пришёл под утро пьяный, ругался и безобразничал», - жаловалась Люся. Варя не стала ей рассказывать о том, что видела в ресторане. «Сволочная жизнь!» - подумала она. «Что же делать? Что делать?» И тут она вспомнила, как смотрел на неё мужчина, подсевший к ней за столик. “Отомстить!”


                2.
Чтобы среди любопытных обитательниц городка не возникло пересудов –  куда и зачем они вдвоём отправились ближе к вечеру – подруги выходили  с территории части конспиративно, по одному, через хорошо известную обитателям городка дыру в заборе. Встретились уже на станции, сели на электричку и доехали до Гатчины. Варя знала там один уютный ресторанчик, в котором они были с Николаем года три назад после посещения дворца.
Всю дорогу Люся молчала, и её растерянный взгляд вопрошал Варю: «Может, вернёмся?» Они чувствовали себя заговорщицами, и им казалось, будто люди вокруг догадывались об их нехороших планах и молчаливо осуждали. При этом Варя, как зачинщик, старалась всячески подбодрить подругу, шутила и заговаривала на разные отвлечённые темы. 
В ресторане было много людей, играл небольшой оркестр, пахло табаком и вкусной едой. Варя почувствовала, что голодна. Они заняли свободный столик на четверых в конце зала. Заказали котлеты по-киевски, два овощных салата и бутылку сухого вина. Пока ждали второе, выпили по бокалу и разговорились. В основном говорила Варя, она вспоминала смешные истории из своей жизни, работу в детском саду. Говорили также о детях. У Люси была дочка, почти ровесница Алёши. Принесли горячее. Подруги с аппетитом принялись за котлеты. Когда еще придётся так вкусно поесть? «Представляешь, Люська, как бы удивились наши благоверные, если бы увидели нас здесь!». Люся рассмеялась.
В ресторан вошли двое мужчин в военно-морской форме. Они вглядывались в зал, ища подходящий столик. У Вари вспыхнули щёки: ей показалось, что вон тот, высокий и стройный, был похож на Сергея. Моряки подошли поближе, взор мужчины, который показался Варе похожим на Сергея, остановился на ней. Он что-то сказал своему спутнику, они подошли и попросили разрешения сесть за их столик. Варя кивнула. Люся опустила глаза и покраснела. Подошла официантка. Мужчины заказали по шашлыку и бутылку армянского коньяка.
- Нам с другом повезло, что у нас сегодня вечером такое приятное соседство, - сказал офицер, похожий на Сергея, - позвольте представиться: меня зовут Александр, а моего друга – Валерий. 
Подруги назвали себя.
- За знакомство надо выпить, - сказал Валерий хрипловатым голосом, предлагая женщинам коньяк.
- Нет, нет, мы пьём вино, - ответила Варя.
Мужчины выпили и закурили.
- Вы живёте в Гатчине? – спросил Александр.
- Нет, мы приехали посмотреть дворцовый комплекс, - солгала Варя.
- Впечатляет, не правда ли? Хотя, чисто с архитектурной точки зрения дворец довольно простоват, - заметил Александр.
- Да, но с ним так много связано в истории, - сказала Варя, вспоминая то, что услышала от экскурсовода три года назад.
- Думаю, даже больше, чем мы можем себе представить, – сказал Александр, иронично улыбаясь.
«Знакомая улыбка», - подумала Варя, и в её глазах загорелся огонёк.
- Так вы из Ленинграда? – спросил Александр.
- Нет, мы из области, не так далеко отсюда, - ответила Варя.
- Часто здесь бываете?
- Нет, часто не получается.
- Понимаю: дела, заботы. А мы вот с Валерием родились в Гатчине и здесь выросли, но в последние годы тоже редко сюда приезжаем.
- Понимаю, служба, - сказала Варя.
Александр улыбнулся.
- Да, служба. Уходим надолго, бывает, что на полгода.
- Это, должно быть, очень интересно: жить среди бесконечных морских просторов!
Моряки рассмеялись.
- Работа такая, - ответил Александр. – Давайте выпьем за тех, кто в море!
Заиграла музыка, и Александр пригласил Варю на танец. Валерий пригласил Люсю. Непьющая Варя быстро опьянела от сухого вина. И так легко было кружиться под звуки оркестра. Хаотичный шум ресторанного зала слился с музыкой в некую праздничную гармонию! Вокруг заиграли, замелькали краски и огни, и в центре этого праздничного кружения было улыбающееся лицо Александра, который говорил ей комплименты. Всё вокруг заставляло забыть о заботах и обидах, которые стали казаться Варе не такими значительными. 
Они вернулись к столику, и Александр предложил выпить за радости жизни, которые так редко дарит людям взыскательная судьба.
- Да, да, выпьем за это! – сказала Варя, радостно смеясь. – Как вы, Александр, верно сказали: «взыскательная судьба!».
- Можно просто «Саша».
- У вас красивое имя, и как по-разному его можно называть: Александр, Саша, Шура.
Если хотите, Варечка, вы можете называть меня Шура.
- Нет, что вы, такой статный офицер, и вдруг - «Шура»! Не сходится, - сказала Варя, смеясь.
- Мои друзья часто называют меня так - сказал Александр, улыбаясь.
«Какой приятный, обходительный мужчина», - подумала Варя с нежностью. Валерий что-то рассказывал окончательно раскрасневшейся Люсе, которая смущённо улыбалась и время от времени то утвердительно, то отрицательно покачивала головой. Александр тем временем подозвал официантку и шепнул её что-то на ухо. Официантка кивнула и через несколько минут принесла бутылку шампанского. Вновь заиграла музыка, и Александр с шумом открыл бутылку и разлил шампанское по опустевшим бокалам.
- За прекрасных дам!
И вновь они закружились под музыку оркестра, и вновь это сладостное ощущение лёгкости, отрешённости! Вдруг в середине танца Варе показалось, что лицо Александра преобразилось, и она увидела знакомые черты. Серёжа! Он смотрел на неё как тогда, во время их счастливых прогулок по весеннему Саратову: ироничный, влюблённый, такой родной! Но через мгновение наваждение исчезло, и перед ней вновь был Александр, статный, обходительный и чужой.
После танца продолжился оживлённый разговор, и Варя спросила:
- А вы не знаете такого, Сергея Серова? Он военно-морской врач.
Серов? – переспросил Александр, посмотрев на Валерия. – Нет, у нас такого не было. Как фамилия того врача, которого нам прислали тогда зимой? – спросил Александр Валерия.
- Это которого потом перевели на крейсер? Нет, того звали Владимир, - ответил Валерий.
- А где именно он служит? – спросил Александр.
- Не знаю. Где-то на Балтике.
- Ну, «Балтика» большая, - сказал Александр. – А кто он вам, жених?
- Знакомый, -  ответила Варя и перевела разговор на другую тему.
Время летело то слишком быстро, а то Варе казалось, будто бы оно остановилось, выпало в некое вневременное измерение. Атмосфера вокруг казалась торжественной, а люди - особенными, счастливыми, понимающими.
Во время очередного танца Александр чуть крепче прижал Варю к себе, сказал, что не хочет, чтобы этот прекрасный вечер так скоро кончался, и предложил продолжить у него дома.
- Это здесь недалеко, пятнадцать минут ходьбы.
- Не знаю, - ответила Варя после некоторого молчания.
- У меня дома есть отличное французское вино и хорошая зарубежная музыка. Не отказывайтесь, прошу вас, Варенька!
Варе это предложение показалось странным, дерзким. Она инстинктивно слегка отклонилась от своего кавалера, но затем подумала: «Что же здесь странного? А для чего ты сюда пришла? Хотела отомстить. За  унижения, за пьянки, за измены. Так соглашайся».
- Не знаю, удобно ли это. Уже поздно.
Александр воспринял её слова как обычное женское кокетство.
- Варенька, вы с Людмилой нас просто околдовали, мы с Валерием так просто вас не отпустим. Не отказывайтесь, прошу вас!
Танец закончился, они вернулись к столику. Александр разливал шампанское, Валерий что-то шептал Люсе на ухо. Люся смеялась. «Французское вино, зарубежная музыка». Варя взглянула на Александра, он курил и смотрел на громко хохочущую подгулявшую девицу за соседним столиком посовевшим от коньяка, нагловато-оценивающим взглядом. Девица неловким движением руки смахнула на пол рюмку. Рюмка звонко разбилась. Девица смутилась, а её раскрасневшийся кавалер громко воскликнул: «К счастью!» Женщины за соседним столиком захлопали в ладоши. Девица снова расхохоталась. Александр ухмыльнулся.    
Вдруг что-то произошло. Всё переменилось. Исчезла лёгкость и ощущение праздника. Растворилась в пространстве хрустальная лестница, ведущая в сказочный мир! И люди вокруг стали самыми обыкновенными, и некоторые из них вызывали раздражение, даже отвращение: сладострастные, масляные взгляды мужчин, приторные, наигранные улыбки женщин. Раздражал несмолкающий ресторанный гам. Варя посмотрела на  официантку, стоявшую у стойки с безучастным ко всему на свете рыбьим взглядом, постоянно что-то записывающую и подсчитывающую, и представила себе, как эта женщина приходит на работу, наблюдает всю эту “идиллию” изо дня в день: галантных кавалеров и загадочных, томных дам, этот оркестр, каждый вечер играющий одно и то же, этот смех, звон бокалов, табачный дым, грязную посуду, смятые салфетки. Аляповатые декорации сиюминутного благоденствия. И все эти «дамы» и «кавалеры» принимают это как некую привычную игру, осознанную иллюзию. «Радости жизни», как выразился Александр. Варе стало неловко, стыдно, захотелось закрыть глаза, убежать. Но как? Просто встать и уйти? Нелепо.
Они вышли из ресторана. Прекрасный июльский вечер. Пик белых ночей уже прошёл, но, несмотря на поздний час, было довольно светло. Небо было тёмно-синим, но ближе к горизонту оно желтело, затем становилось красным и у самого горизонта - багровым.
- Варенька, смотрите, какое небо! Какой удивительный вечер! Как здорово, что в жизни случаются такие чудесные моменты. Без них жизнь была бы невыносимой. Вы читали повесть Чехова «Черный монах?»
- Нет.
- Там говорится об одном философе, который умер в молодом возрасте оттого, что окружающие люди и обстоятельства сделали его жизнь невыносимо пресной.
- Какими же хрупкими были люди во времена Чехова: умереть от пресной жизни! Жизнь может показаться пресной людям праздным, избалованным.
- Вовсе нет, Варя, жизнь часто кажется пресной натурам сложным, тонко чувствующим.
- И к таковым вы, конечно, относите и себя? - спросила Варя с иронической ноткой в голосе.
Александр улыбнулся, хотя почувствовал, что эта нотка не сулит успеха их с Валерием планам на вечер.
- В какой-то мере. 
- И потому тянет на остренькое? – уже с нескрываемым раздражением сказала Варя.
- А вам никогда не хотелось этого самого «остренького», чтобы хоть немного освежить свою жизнь новыми впечатлениями, новым опытом? - ответил Александр.
- Иногда хотелось. И мне жизнь порой кажется скучной, однообразной. Только «освежить» её, как вы говорите, мне хотелось бы не «остреньким», а – как сказать? – чем-то светлым.
Последовала пауза.
- Да, - сказал Александр серьёзным тоном, - светлым, должно быть, гораздо труднее, особенно если пытаться найти его в ресторанах.
Варя улыбнулась в ответ. Тут Александр был прав. Чего же она хотела? 
Валерий и Люся шли впереди, и Варя видела, как он пытался обнять Люсю то за плечи, то за талию, и при этом постоянно бубнил ей что-то своим хриплым голосом, и Люся мягко отстраняла его руку. На другой стороне улицы Варя увидела телефон-автомат и ей в голову пришла идея.
- Извините, Александр, нам с Люсей надо позвонить, - сказала Варя. – Люся, ты не забыла? Нам надо позвонить, - крикнула она подруге. – У тебя есть монетки?
Люся стала рыться в сумке, и Александр протянул Варе две двухкопеечные монеты. Варя и Люся направились через дорогу к телефонной будке.
- Ну и как тебе Люся? – спросил Валерия Александр.
- Нормально, только малахольная какая-то, молчит всю дорогу.
- Так она тебе не нравится?
- Нравится – не нравится. Какая разница! Баба – она и есть баба.
- Тебе проще, тебе любая подходит.
Мимо будки проходила ещё одна подгулявшая компания. Впереди шёл высокий парень с гитарой в руках. Девушка, шедшая рядом, сказала ему: «Виктор, ты вроде хотел позвонить. Вот автомат. Подождём, пока девушки поговорят». Компания остановилась, о чём-то посовещались, и парень с гитарой сказал: «А, ладно, пойдём, я передумал». Когда компания прошла, Александр посмотрел в сторону телефонной будки и увидел, что Вари и Люси там нет.
- Где они?
- Что?
- Я говорю, их нет, исчезли!
- Как исчезли?
- Наверно, туда пошли. Бежим!
Они бежали по улице, по которой, как думал Александр, ушли женщины, но не нашли их и вернулись назад.
- Саня, динамо! – прохрипел Валерий, разводя руками.
- Да, видать, что-то им не понравилось.
- На хрена же они нас весь вечер за нос водили? - возмутился Валерий.
- Разве женщин поймёшь! 
- Зря только вечер потеряли! Надо было подыскать кого-нибудь попроще, - сказал Валерий.
- Попроще, говоришь? Наверно. Хотя мне бабёнка интересная попалась, с фокусом. Ладно, пойдём напьёмся в чисто мужской компании. Тоже дело, а? – засмеялся Александр.   
Когда подгулявшая компания встала у телефонной будки, Варя решительно сказала Люсе: «Бежим!».
Она взяла Люсю за руку, и они побежала по улице, перпендикулярной той, по которой недавно шли вчетвером, и свернули в ближайшую подворотню. Через минуту они увидели пробегающих мимо Александра и Валерия, а ещё через несколько минут – то, как раздосадованные кавалеры шли обратно. Когда мужчины скрылись из виду, подруги вышли из подворотни и быстро зашагали дальше по улице.
Мы куда идём, Варька? До станции далеко, и она в другой стороне.
Здесь неподалёку есть еще одна станция. Пойдём быстрее, надо успеть на последнюю электричку.
Когда женщины проходили мимо Павловского собора, над куполами которого нависла большая фиолетовая туча, Варя подняла голову и перекрестилась.
- Ты что, в Бога веришь? – с удивлением спросила Люся.
- Пойдём быстрее.
Им повезло: на платформе Татьянино недолго пришлось ждать последнюю, лужскую электричку, в которой, несмотря на поздний час, набилось много народу, и всю дорогу пришлось стоять в тамбуре. На этом приключения не кончились. Когда подруги шли от станции домой через сосновый бор, за ними увязалась большая чёрная собака. Люся дрожала от страха и порывалась бежать, но Варя её остановила:
Иди спокойно, если побежим, она точно на нас набросится.
Когда они подходили к военному городку, собака отстала. Чтобы не идти через проходную, подруги решили снова пройти через дыру в заборе. Они перешли дорогу, пролегающую между лесом и забором, и тут Варе стало плохо. Она отошла ближе к забору, и её стошнило. Люся, бледная от страха, стояла рядом и озиралась по сторонам, опасаясь появления собаки или того, что их могут увидеть здесь какие-нибудь знакомые из городка.
- Ну как тебе, полегче? – спросила Люся.
Варя кивнула. Некоторое время женщины стояли молча на обочине дороги, приходя в себя. Вдруг Варя вспомнила, какие растерянные лица были у их кавалеров, когда они возвращались после неудачных поисков своих сбежавших дам.
- Помнишь, как этот твой Валера вытаращивал глаза, ругался и руками разводил?
- А твой-то всё головой мотал.
- Рыбки сорвались с крючка. В последний момент! – смеялась Варя.
- А, казалось, всё на мази! - подхватывала Люся.
- И вино французское! И музыка закордонная!
Смех усиливался с каждой новой фразой и наконец перешёл в безудержный хохот. Из-за поворота вынырнула грузовая машина. Фары грузовика высветили в потёмках двух женщин у бетонной ограды воинской части, и водитель с удивлением увидел, как женщины корчатся и приседают, хватаясь за животы. Он подумал, что им плохо, и приостановил машину. Варя, продолжая хохотать, махнула ему рукой – мол, проезжай, не останавливайся. Водитель почесал затылок и нажал на газ.


                3.
Когда Варя вошла в квартиру, она услышала громкий храп Николая.
“Слава Богу”! – подумала она, быстро разделась и легла, но долго не могла заснуть. Утром болела голова. Варя навела себе крепкий чай. На кухню вошёл встрёпанный Николай в майке и больших синих семейных трусах, схватил заварочный чайник и стал жадно пить из горлышка заварку.
- Варька, вчера всё нормально было?
- Нормально, -  ответила Варя.
Николай внимательно на неё посмотрел.
- Я там, это, не ругался, не озорничал?
- Не озорничал. Покуражился немного и упал в койку, как мешок с картошкой.
Николай продолжил пить заварку, одновременно почёсывая ногу и с настороженностью глядя на жену.
- Варька, ты, это, ты не обижайся. Вчера был трудный полёт утром. Потом, это, посидели с ребятами, ну выпили с устатку, расслабились.
Николай ожидал обвинений, упрёков, но Варя молчала. Николай вновь посмотрел на неё внимательно и сказал уже другим тоном, наигранно-решительным:
- А вообще-то, я тут подумал - ты права! Кончать надо с этим! Не дело это! Надо бросать! Всё, Варюха, брошу! Больше пить не буду!
Совершенно неожиданно для Николая Варя рассмеялась.
Каждый раз, когда она утром видела Николая трясущегося, извиняющегося, пьющего заварку из чайника, она вспоминала то чувство гордости, которое испытывала каждый раз, наблюдая, какие сложные фигуры выделывает в небе грозная боевая машина, ведомая её мужем, капитаном ВВС, награждённым многими знаками отличия. И её сознание не могло соединить эти две ипостаси её мужа в одном лице.   
- Вот и правильно, Коля, бросай. Я давно тебе об этом говорю, - сказала Варя, и в голосе её слышалась усталость, даже равнодушие.
Николая это ещё больше насторожило. Что это с ней? Смеётся. Не дуется, не жалуется.
- А ты где вчера была? – спросил Николай.
- Я-то? – переспросила Варя, смутившись на мгновение. - Да мы с Люськой Спириной на станцию ходили, надо было купить кое-что в хозяйственном, а потом в лесу немного погуляли. Погода вечером была хорошая, и светло, почти как днём.
Николай вновь посмотрел на неё подозрительно. Разве поймёшь этих женщин!
 
   
VII. ВИЗИТ В САРАТОВ. 1966.
                1.
В марте следующего года умер отец. Варя приехала в Саратов с Алёшей. После похорон посидели с сестрой, повспоминали, поплакали. У Татьяны было двое детей: сын Петя, которому недавно исполнилось восемь лет, и дочь Настя, которая была на два года старше своего брата. Татьяна не была замужем и никому, даже любимой сестре, не рассказывала, кто был их отец. Она любила сына безумно, баловала его, а когда тот заболел воспалением лёгких, эта суровая женщина, опытный хирург, которой в больнице доверяли самые сложные операции, чуть с ума не сошла от переживаний. К счастью, Петя выздоровел, и обошлось без осложнений.
Тётя Зина постоянно хворала и уже не пекла свои знаменитые пирожки и пышки, а большую часть времени лежала в постели. Так что всё хозяйство легло на плечи Татьяны.
- Как у тебя с Николаем? – спросила Татьяна.
- Да как тебе сказать?
- Пьёт?
- И пьёт, и погуливает.
- Выходит, правду говорила твоя подруга. Как её?
- Тамара. Да, она-то правду говорила, да только я её не слушала. Думала - ревнует.
- Терпи, Варя, коли уж за него вышла. Они, мужики-то все не идеальные. Не пьяница – так скряга, или женоподобный какой-нибудь. А у тебя от него сын растёт. Нет идеальных семей, у каждой свои проблемы. Да он хоть любит тебя, как ты чувствуешь?
- Любит.
- Ну, значит, не всё так плохо. Я вот одна сына ращу и не жалуюсь.
- Ты, Танюха, кремень. Всегда тебе завидовала.
- Да какой там кремень. Иной раз проплачешь всю ночь… Ладно, Варька, хватить хныкать,  давай-ка лучше чайку попьём с печеньем-вареньем. У меня есть чай хороший, индийский, из набора. Только вот выпечки тётезининой больше нет. Слегла. А помнишь, какие были пышки? Во рту таяли!
                2.
Варя навестила свою подругу детства Лизу. Та искренне была ей рада – обняла, расплакалась. Долго сидели на кухне, рассказывали друг другу про своё житьё-бытьё, вспоминали детство, клубные похождения. Права была Татьяна насчёт «болячек». В семье Лизы они были куда хуже, чем у Вари: муж Лёва уже третий год сидел в тюрьме за какую-то недостачу. Сидел в Саратове, и Лиза часто его навещала. Подробно об этом говорить она не хотела, а Варя и не спрашивала.
Лиза сильно изменилась: исчезла бесшабашная весёлость, да и внешне подруга заметно сдала: располнела, потух прежний огонёк в глазах, и светлые волосы, за которыми она раньше так тщательно ухаживала и которыми так гордилась, «пожухли», потеряли прежний блеск. У Лизы росли две дочки, Марина и Карина. Обе пошли в отца, чёрненькие, полненькие, с большими карими глазами, но характером, в отличие от отца, были спокойные, даже несколько флегматичные. Всё время, пока подруги увлечённо говорили за щедро накрытым столом (видно, что-то ещё осталось от «недостачи»), они молча просидели на диване, рассматривая картинки в какой-то книге.
Лиза долго не отпускала Варю, но та засобиралась, сославшись на то, что сестра Татьяна на работе, и дети остались дома одни с больной тётей Зиной.
                3.
Навестила Варя и свою другую клубную подругу Тамару. Тамара мало изменилась, разве что взгляд стал жёстче, и в голосе усилились стальные нотки. Она - что для Вари было удивительно - вышла замуж за рыжего Женьку, друга Николая, и - что было ещё удивительнее - этот недавний бабник, балагур и выпивоха стал прилежным семьянином.
- Не гуляет с хохотушками? – спросила Варя подругу.
- Женька-то? Я ему погуляю, - спокойно сказала Тамара, прикуривая папиросу.
Куришь? – спросила Варя.
- А, закуришь тут, - махнула рукой Тамара.
- Болячки?
- И болячки, и нервотрёпка всякая. По-всякому бывает. Как и у всех.
Поговорили, посплетничали об общих знакомых. Вскоре пришёл Женя, протянул жене сумку с продуктами.
- Спасибо, котик, - поблагодарила его Тамара.
Затем, пощупав купленную мужем буханку белого хлеба, сказала громко:
- Ты что ж это опять чёрствый принёс? Я же тебе говорила – чёрствый не бери. Что мне теперь с ним делать, выбрасывать?
- Тебе вечно не угодишь, - проворчал в ответ Женя. - Какой был, такой и купил.
Ты посмотри на него. «Какой был, такой и купил» - передразнила его Тамара. - Лень было подождать и ещё разок сходить, когда свежий завезут? Беда с ним! – пожаловалась она Варе.
- Ладно, хозяйка, ты тут перед подругой не красуйся, власть свою не показывай, - парировал Женя. – Варя и так знает, что я – человек смирный, покладистый, - добавил он, улыбаясь. – Правда, Варя? Ну что, как там наш Николай? Летает.
- Летает.
- Небось, майор уже?
- Нет, пока еще капитан.
- Стало быть, мы с ним в одном звании. Ну, передавай ему большой привет от старого товарища.
- Хорошо, Женя, передам.   

                4.
В детском саду Варя узнала, что Ирина уволилась, и вообще никого из прежних работников, кроме старой нянечки, там не осталось. Варя поговорила с нянечкой, а когда выходила из детского сада, машинально посмотрела на освещённый щедрым мартовским солнцем большой дуб, под которым её когда-то ждал Сергей. «Всё меняется», - всем своим видом говорил он Варе, - «а я, как видишь, стою на прежнем месте, и стоять ещё буду долго».
Погода была хорошая, и Варя решила прогуляться по городу детства. Прошлась по набережной, постояла на трамвайной остановке, на которой она простилась с Сергеем, затем пошла в центр, к дому, где он жил с матерью. Варя не сразу его нашла. Поднялась по лестнице, позвонила в дверь. Открыла женщина лет сорока.
- Кого вам?
- Здравствуйте, я хотела бы видеть Сергея Серова.
- Здесь таких нет.
- Сергей – военно-морской врач. Он жил здесь с  мамой Анной Михайловной.
- Ах да, до нас здесь жил какой-то офицер, но, я слышала, он теперь служит где-то на Балтике. А мама его умерла.
- Вот как. Ну что ж. Извините.
- А вы его родственница?
- Нет, знакомая. Простите ещё раз. До свидания!
- Всего доброго!

 Дома Алёша с Петей играли в какую-то настольную игру. У Пети что-то не ладилось, и Алёша ему терпеливо разъяснял.
- Мальчики, идите к столу! Блины готовы, - сказала Татьяна.
Хороши у тебя блины, - сказала Варя, макая блин в вишнёвое варенье. – Не хуже, чем у тёти Зины.
- Так у неё и научилась. Вот эти два не берите, они не получились, я их сама съем.
- Первый блин комом, - сказал Алёша.
- Правильно, Алёша, - похвалила его Татьяна.
На следующий день Варя и Алёша уехали в Ленинград.

 

IX. ГОРЕ. 1973               
                1.
Прошло семь лет. Несмотря на отговоры Николая, вот уже пять лет как Варя работала в отделе кадров воинской части. Алёша поступил в ленинградский педагогический институт, и ему выделили место в студенческом общежитии. Николай к тому времени имел звание подполковника и должность заместителя командира части. При этом продолжал летать, хотя и реже, чем раньше.
По-прежнему много выпивал: иногда в компании с командиром части и замполитом, а чаще – один. И уже не бегал за приключениями в привокзальный ресторан, а пил дома и с каждой выпитой рюмкой становился всё мрачней и раздражительней. «Годы!» – сетовал он, вспоминая былые дни. - «Нет того задора, куража. Выпиваешь - а ни забыться, ни потешиться!» Иногда, выпив, пытался проводить «воспитательные» беседы с сыном, но Алёша старался избегать хмельных отеческих наставлений. Николаем это воспринималось болезненно, как неуважение. Что было впереди? Пенсия. Чем он будет заниматься? Никаких серьёзных увлечений не было. Всю свою жизнь он посвятил военной авиации. Когда не будет работы, что останется? Приближающаяся старость и мрачные раздумья в компании с бутылкой? Семья? А что семья? Сын – отрезанный ломоть, это ясно. Варя? Она женщина, разве она поймёт?...
                2.
Беда пришла в начале сентября: Николай скоропостижно скончался от разрыва сердца. Смерть его была, как гром среди ясного неба. Несмотря на пристрастие к алкоголю, здоровья он был отменного, сам к врачам никогда не обращался, а регулярные медкомиссии проходил без всяких проблем. Случившееся было для Вари катастрофой. В тот день она пришла с работы и увидела Николая лежащим на полу. Каким бы пьяным он ни был, никогда ещё она не видела его в таком положении. Она крикнула: «Коля!», схватила его за руку, рука была уже холодной. Варю охватил ужас, паника. Она заметалась по квартире, не понимая, что делать. Как в тумане, она подошла к телефону, несколько раз брала трубку и клала её на место, наконец, позвонила в скорую. Затем пошла в другую комнату, села на стул и сидела так неподвижно, пока скорая не приехала. Она не видела, как Николая положили на носилки и унесли. Пришли офицеры во главе с командиром части, выразили соболезнование. Командир пытался что-то у неё спросить, но она не отвечала. Затем пришла Люся, другие знакомые женщины, что-то ей говорили, утешали, плакали. Она продолжала сидеть на стуле, уставившись глазами в пол и боясь пошевельнуться. Люся заставила Варю выпить что-то успокаивающее, обняла подругу и приговаривала: «Ты поплачь, поплачь, Варенька, легче будет». Варя кивала головой и продолжала сидеть молча. «Где Алёша? Позвоните Алёше», - только проговорила она. Стали искать телефон общежития и, дозвонившись, сообщили ему печальную новость.
Так Варя молчала все эти дни, молчала и во время похорон. Когда опускали гроб в землю, потеряла сознание. Вызвали скорую, сделали укол и увезли в больницу. На следующее утро Варя пришла в себя, но состояние было тяжёлое. Алёшу к матери в палату не пустили. Её выписали из больницы через две недели. Физически Варя чувствовала себя лучше, но психологическое состояние продолжало вызывать опасения. Она всё время молчала, глядя в одну точку, и почти не реагировала ни на какие обращения. Алёша уехал в Ленинград, дождавшись приезда тёти Тани из Саратова, которая срочно взяла отпуск, чтобы ухаживать за сестрой. Татьяна кормила Варю, выводила гулять в сосновый бор и советовалась с врачами по поводу болезни сестры. Только через месяц она понемногу пришла в себя.
- Варя, - сказала Татьяна, - у меня заканчивается отпуск, но если ты чувствуешь, что мне ещё нужно остаться, я останусь, возьму за свой счёт. Ты поняла?
- Нет, Танечка, не надо, теперь уж я сама. Ты поезжай.
- Точно сама? Справишься? 
- Теперь уже справлюсь. Поезжай. Спасибо тебе за всё! Мне в случае чего Люся поможет.
На станции сёстры попрощались.
- Держись, Варька. Время лечит. Время – самый лучший доктор. Всё у тебя будет хорошо. А когда окрепнешь немного, приезжай в Саратов. Если летом приедешь, пойдём на Волгу, будем загорать, купаться, как раньше.
- Хорошо, Танечка. Приеду, - сказала Варя сестре, заходившей в тамбур ленинградской электрички. – Спасибо тебе!
«Вот и осталась одна», - думала Варя, возвращаясь домой со станции. На берёзках и тополях листва уже пожелтела. Сосны величаво покачивали хвойными лапами. Густой и прозрачный октябрьский воздух омывал лицо Вари, как родниковая вода. Было тихо и покойно в сосновом бору. Только слышался стук колёс на железной дороге. По синему небу проплывали перья-облака. Дышалось легко и хотелось думать о чём-то хорошем.



                2. 
Горе не отступило, оно продолжало давить, пригибать Варю к земле.  Она изменилась внешне: осунулась, на голове появились седые волосы. Вместе с Николаем ушла в прошлое большая часть её жизни и её души. Любила ли она его? Скорее свыклась, срослась душой. А Николай любил её, она это знала. Любовь его была неуклюжей, внешне грубоватой, но глубокой и даже по-своему нежной. Несмотря на измены, для него она была единственной, его «Варькой», и, хоть Варя порой и жаловалась на него Алёше или подругам, в глубине души она это чувствовала и ценила. Конечно, его измены она переживала болезненно. Но с опытом Варя узнала, что мужчины могут  любить женщину и изменять ей физически с другими, не испытывая к тем другим серьёзных чувств. Она не могла этого понять или оправдать, но знала, что это так.
Теперь она вспоминала то хорошее, что было в их жизни: как он встречал её с огромным букетом роз из роддома, как они ездили в Ленинград, плыли на «метеоре» по заливу в Петергоф, отдыхали в Крыму. Вспомнила Варя один случай, который произошёл пять лет назад. Она была тогда ещё неопытным работником в отделе кадров, что-то напутала в документах одного офицера, которого переводили в другую часть, и он назвал её «волокитчицей» и «канцелярской крысой». Варя хотела ответить, но не смогла справиться со слезами и выбежала из комнаты, закрыв лицо руками. Вечером Николай пришёл с полёта в хорошем настроении, стал шутить и добродушно над ней подтрунивать, но она не смеялась в ответ как раньше, и он понял, что-то случилось. Он стал её выспрашивать, но Варя как-то рассеянно отвечала, что ничего не случилось, всё в порядке. После ужина Николай сказал Варе, что пойдёт в магазин купить сигареты. Через полтора часа он вернулся домой с блоком сигарет «Новости» и сел смотреть телевизор. А на следующий день Варя узнала от подруг, что Николай в тот вечер узнал о случившемся у знакомого, работающего в кадрах, нашёл того офицера, который в тот момент разговаривал с кем-то около клуба, подошёл к нему, ударил его по лицу, сказав: «это тебе за «волокитчицу», и ударил ещё раз, добавив: «а это - за «канцелярскую крысу». От второго удара офицер упал и, лёжа, с удивлением и испугом смотрел на Николая. Николай извинился перед собеседником офицера и не спеша пошёл домой. На следующее утро Николая вызвали к командиру части. Тот устроил ему хорошую взбучку, но дело удалось замять.
- Ну и зачем ты это сделал? – укоряла его Варя. – Не цаца какая, пережила бы, ничего со мной страшного не случилось. К тому же я сама была виновата, напортачила в документах.
- Ничего, - ответил Николай, - будут знать, как обижать мою Варьку.
С тех пор никто в части никогда не позволял себе какой-либо грубости в отношении Вари. И после смерти Николая.   


                3.               
«Время – лучший доктор», - сказала Татьяна, прощаясь с Варей на станции. Нет ничего вернее банальных истин. Да, время лечит, но рубец остаётся. Со смерти Николая прошло пять лет. Варя по-прежнему работала в отделе кадров. Алёша окончил институт и стал учителем русского языка и литературы в одной из ленинградских школ, женился на ленинградке и жил с ней и её мамой в двухкомнатной квартире.
Варя вспоминала слова Николая о том, что, если с ним что-нибудь случится, они с Алёшей пропадут. Семья, как считал он, держится на нём материально и морально. Однако, при всей тяжести утраты, они не пропали. Да, в материальном плане было трудно, пока Алёша не окончил институт и не поступил на работу. Жили на небольшую варину зарплату и алёшину стипендию. Варя давно привыкла экономить. Николай получал хорошую зарплату, но большую её часть «зажимал» (как говорила Варя) на выпивку, а в более ранние годы - на рестораны и весёлых подруг. Он никогда не относился трепетно к деньгам. Что же касалось «моральной опоры», её потерю Варя переживала болезненно. Её угнетало чувство щемящего одиночества и душевной тревоги. Боль притуплялась, хотя никогда не утихала полностью. И, убираясь в комнате, она с особенной тщательностью протирала пыль со стеклянной рамки большого фотопортрета Николая в военной форме. На нём его взгляд был устремлён куда-то вдаль, будто он обдумывал план трудного полёта.
В то же время жизнь без Николая постепенно возвращала Варю к себе, к той прежней, какой она была до встречи с ним. И, неожиданно для себя, вместе с болью утраты она ощущала высвобождение из-под некой давней зависимости. С уходом Николая в семье исчезла атмосфера напряжённости, которая возникала в результате его раздражительности, необузданности, мрачного расположения духа, особенно в последние годы. Эта внутренняя раздвоенность вызывала в ней чувство вины перед мужем. И спустя годы после его смерти на неё временами накатывали мучительные приступы тоски, жалости и нежности к нему, усугублённые чувством вины. И тогда она чаще ходила на его могилу, убиралась, ставила цветы, выпалывала сорняки и привлекала к этим трудам Алёшу, когда тот приезжал из Ленинграда. Этим она исполняла долг перед его памятью, и ей становилось легче.
Со временем знакомые отмечали в Варе значительные перемены к лучшему. Она стала общительней, уверенней в себе. Чаще улыбалась и даже немного помолодела. Люди, как правило, относились к ней с симпатией, охотно шли на контакт и называли «Варя», несмотря на её уже не столь молодые годы. Случалось, что теперь уже Варе приходилось оказывать поддержку подругам, включая неудачливую и простодушную Люсю, муж которой к тому времени был уволен из армии и окончательно спился.



X. ОТДЫХ В КРЫМУ. 1978.
                1.
В середине сентября Варе дали профсоюзную путёвку в ялтинский санаторий. Выйдя из поезда на симферопольском вокзале, она с наслаждением вдохнула южный воздух, который напомнил ей о родном Саратове. Только здесь он был более сухим и пряным. Троллейбус лихо, с ветерком нёс отпускницу по знакомой ей горной дороге к заветному морю, которое после очередного поворота шоссе распростёрлось перед ней во всей своей грандиозной красоте. Оно переливалось солнечными блёстками, уходя в бесконечную даль и сливаясь с небом, как и много лет назад, когда они приезжали в Крым с Николаем и маленьким Алёшей. Но теперь она была одна.
Номер в санатории был на двоих, скромный, но уютный. Её соседка Галина была полная женщина небольшого роста, с круглым лицом и узкими зелёными глазами, которые сужались ещё больше во время улыбки, доброй и немного лукавой. Галина была почти ровесницей Вари, но выглядела старше. В санатории она проживала уже пятый день и считала своим долгом поближе познакомиться и подробно проинформировать свою соседку о местных условиях и порядках.
- Я калужская, а ты сама-то откуда будешь? – спросила она Варю, завершив свой инструктаж.
- Из Ленинградской области.
- А-а. Бывала в тех краях. Места красивые, но климат сырой. Чего же одна-то приехала, а муж где?
- Муж умер.
- А-а, - сказала Галина, понизив голос. – А мой дома остался, с работы не отпустили. Хоть отдохну от него маленько. А он от меня.
- Ссоритесь?
- Всяко бывает. Больно ворчливы они, мужики-то, с годами становятся, и обидчивы. То ему не так, это не эдак. Беда! А ещё ведь муж, что дитя малое, присмотра требует.
- Дети-то у вас есть?
- Дети есть, да они уж взрослые, отдельно живут.
- Если от мужа одни огорчения, зачем же вы с ним живёте?
- Эх, милая, плохенький забор, а всё ограда.
Варя улыбнулась.
- А ты теперь, стало быть, одна. Я тебе вот что  скажу между нами, девочками: есть здесь пара-тройка одиноких крепеньких мужичков. Они, может, не расписные красавцы, но кое на что ещё, думаю, способны. А что? Ты – баба видная, симпатная, только дай знак да хвостом вильни – так охотники найдутся.          
- Нет, - засмеялась Варя. – Я не по этой части.
- Не по этой? Гляди-ка. А по какой же ты части?
- Я отдохнуть приехала, купаться, загорать.
- Ну и загорай себе – дело хорошее. Чем тебе ухажёр помешает? С мужиком-то оно веселее. Баба без любви, что цветок без солнца.
Варя вновь рассмеялась. Она стала собирать вещи в сумку: купальник, полотенце, расчёску.
- Уже уходишь? – спросила Галина.
- На пляж побегу.
- Да ты погоди на пляж-то, отдохни хоть с дороги-то, перекуси чего-нибудь. Вот у меня яйца варёные да огурчики свежие. Пляж-то он куда от тебя денется?
- Нет, Галина, спасибо. Побегу к морю. Соскучилась.
- Ну беги, беги. Вишь, прыткая какая! Словно молодка.
Как же Варя любила это ласковое южное море! Уже много лет жила она недалеко от моря северного, летом они с Николаем ездили на залив, но за всё время искупалась она всего пару раз. Так и не приняла теплолюбивая Варя Балтику. Не привлекали её ни стройные сосны, ни песчаные берега, ни прохладное, мелкое и почти пресное море. То ли дело море Чёрное! Солёное, глубокое, прозрачное, волны пенятся и шуршат, ласково пробегая по разноцветной гальке. С каким наслаждением погружаешься в его лазурное лоно, ощущая прилив сил. Ей здесь всё нравилось: яркая южная растительность, райский запах кипарисов, величавые горы и высокое ночное небо с россыпью мерцающих звёзд. Каждый раз, приезжая сюда, Варя расцветала, молодела, и надолго ей хватало потом обновлённых сил и добрых воспоминаний.


                2.
Галина была права: «охотник» скоро нашёлся, и даже «хвостом вилять» не пришлось. В столовой за столиком, где сидела Варя, основательно принимал пищу широкоплечий мужчина лет пятидесяти в белой рубашке и широких чёрных брюках, лысеющий, с брюшком, с маленькими круглыми, как пуговицы, голубыми глазами,  которые, казалось, смотрели не на визави, а куда-то вдаль. И было во взгляде его некое удивление, словно он никак не ожидал увидеть то, что перед ним вдруг оказалось. Однако временами взгляд его ускользал в сторону, и удивление менялось на совершенное равнодушие, будто бы он был внезапно чем-то разочарован. Звали этого мужчину Михал Михалыч. Работал он начальником железнодорожной станции где-то в Красноярском крае. И этот Михал Михалыч, судя по всему, был одним из тех самых “крепеньких старичков”, о которых говорила Галина. С самого начала он стал оказывать Варе всяческие знаки внимания: то поспешит передать ей какой-нибудь столовый прибор, специи или салфетки, то поделится соображениями о еде или о погоде. И уже на второй день после приезда Вари он предложил ей вместе прогуляться по широкой ялтинской набережной. Вежливый отказ Вари его не смутил, и он продолжил ухаживания.
За их столиком также сидела худая, респектабельного вида дама пятидесяти с лишним лет, которую звали Зоя Ивановна. Как и Михал Михалыч, пищу она принимала обстоятельно и при этом с тонкой иронией и лёгкой улыбкой подмечала за незадачливыми отдыхающими всякого рода нарушения этикета или какие-либо изъяны в aspect physique (она немного говорила по-французски). Сама же Зоя Ивановна, судя по соломенной шляпке с потускневшим фиолетовым цветком и чрезвычайно пёстрому курортному платью, задержалась во вкусовых предпочтениях пятидесятых. Этот ретро стиль выглядел немного нелепо и одновременно служил напоминанием о том, что и она была когда-то молодой. На едкие замечания соседки по столу Михал Михалыч (благо что они не касались его самого) реагировал с понимающей улыбкой, приговаривая: «Как это вы, Зоя Ивановна, всё так тонко подмечаете?» При этом он слегка выпучивал голубые глазки-пуговицы, направляя взгляд сквозь неё куда-то вглубь столовой. Михал Михалыч уважал интеллигентность. Зоя Ивановна в свою очередь отвечала ему сдержанной улыбкой, в которой угадывалось сакраментальное «noblesse oblige». Вполне вероятно, что именно ради такой одобрительной оценки Михал Михалыча респектабельная дама и упражнялась столь увлечённо в саркастической наблюдательности. 
Галина сидела за столиком ближе к входу в столовую и вовсю обхаживала своего соседа, интеллигентного вида мужчину с бородкой приблизительно её возраста. Их третий сосед, очень похожий на «Сундука» из известного фильма «Три плюс два», появлялся за столиком эпизодически, так что чаще всего они принимали пищу вдвоём. Галина с бородачём время от времени заговаривала, при этом её зелёные глаза то потуплялись в невинной застенчивости, то сужались в добродушно-лукавой улыбке. Интеллигентный мужчина был вежлив, но, как показалось Варе, не слишком внимателен.  «Еще один «крепенький», - подумала она. «Не санаторий, а дом знакомств для стареющих прелюбодеев». Между тем в голове ненароком проскользнуло: «А бородач интересный…»

   
                3.
На третий день пребывания в санатории Варя посетила местный рынок, чтобы купить фруктов. Рынок был знатный, выбор богатый, и народу было много. Из развешенных на столбах динамиков звучала бодрая музыка, продавцы громко рекламировали свой товар. У одного из прилавков Варя увидела бородача. Он присматривался к товарам и разговаривал с продавцом. Рядом с ним стоял молодой человек в шортах и майке с какой-то иностранной надписью, на голове у него была белая кепка. Он подошёл вплотную к бородачу и, казалось, тоже внимательно рассматривал разложенные на прилавке фрукты и овощи. Тем временем, заметила Варя, рука молодого человека медленно потянулась к заднему карману мужчины, из которого он стал осторожно вытаскивать бумажник. Варя вскрикнула: «Мужчина! Вор! Сзади!» Её крик привлёк внимание людей вокруг. «Держите его!» - закричала Варя, указывая пальцем на молодого человека в белой кепке. Бородач обернулся, вор быстро юркнул в толпу. Варя увидела, как наполовину вынутый им из кармана бумажник выпал из кармана на землю. Бородач, а за ним ещё двое мужчин, стоявших рядом, ринулись за вором. Варя подобрала бумажник и тоже побежала за ними. «Что случилось?» «Вор!» «Украли!» «Удрал!» - слышалось в толпе. Варя пробиралась сквозь плотную людскую массу с бумажником в руке, пытаясь догнать его владельца. Когда Варя поняла, что окончательно отстала и потеряла его в толпе, она увидела, как он возвращается в сопровождении милиционера, который о чём-то его расспрашивал. У бородача был растерянный вид. Варя подняла руку с бумажником, громко крича: «Мужчина, мужчина, здесь ваш бумажник!» Бородач бросился к ней навстречу. Варя протянула ему бумажник. Он взял его и быстро проверил содержимое. Закрыв бумажник, сказал с облегчением:
- Всё на месте! Как вы его нашли?
- Вор не успел вытащить его до конца, и он выпал из вашего заднего кармана.
Наступила пауза.
- Будете писать заявление? – спросил милиционер.
- Нет, зачем? Бумажник на месте,- сказал мужчина.
- По факту попытки кражи.
- По факту попытки? Нет, товарищ сержант, не буду.
- Ну, дело ваше, - сказал милиционер, приложил руку к козырьку фуражки и удалился. Бородач обратился к Варе:
- Спасибо вам огромное! Вы меня спасли, без  преувеличения. 
- Там ваши деньги?
- Не только. Там документы! Что бы я без них делал! Что бы я без вас делал!
- Не догнали вора?
- Нет. Прыткий малый, как в воду канул! Ну да Бог с ним. Как вас зовут, спасительница?
- Варвара Александровна. Можно просто Варя. А вы зря держите бумажник в заднем кармане брюк.
- Наверное вы правы, больше не буду. Меня зовут Юрий Андреевич. Можно просто Юрий.
Варя улыбнулась.
- Послушайте, Варя, я – ваш должник, чем я могу вам отплатить?
- Ну что вы, Юрий!
- Ни за что себе не прощу, если не смогу вас уговорить поужинать со мной сегодня вечером в ресторане. Прошу вас, Варя, не отказывайтесь!
- Я вообще-то редко бываю в ресторанах, но если вопрос стоит так остро, я, пожалуй, соглашусь, - сказала Варя с улыбкой.
- Я очень рад! Так, значит, сегодня вечером… Но послушайте, Варя,  мне кажется, я вас уже где-то видел. Определённо видел, - сказал Юрий, внимательно вглядываясь в её лицо.
- Да, я вас тоже узнала. Вы, должно быть, видели меня в столовой санатория, за соседним столиком. 
- Ах да, верно! В столовой. Так это прекрасно, Варя! Тогда встретимся у входа в санаторий, скажем, в шесть часов вечера. Договорились?
- Да. В шесть часов у входа.
- Не забудьте, Варя. Я буду ждать.


                4.
Они сидели за столиком на веранде ресторана, на самом берегу моря. Был прекрасный южный вечер. Стемнело, и луна проложила по морю свою сверкающую дорожку. В ресторане играл оркестр, немолодая уже певица исполняла советские шлягеры.
Несмотря на протесты Вари, Юрий устроил настоящее пиршество: фрукты, сладости, деликатесы, дорогое вино. Беседа сразу пошла легко. Рассказывали друг другу о себе. Юрий был архитектором из Новосибирска и с явным удовольствием говорил про свой родной город, называя его «столицей Сибири». Рассказывал про знаменитый новосибирский театр оперы и балета, “крупнейшее театральное здание Советского Союза”, часовню Святого Николая, “географический центр Российской Империи”, и другие достопримечательности города. Варя слушала с интересом и сказала:
- Это замечательно, Юрий, что вы такой патриот своего города. И, судя по вашим словам, он у вас прямо-таки идеальный, если вы, конечно, чуточку не преувеличиваете. А я родом из Саратова, тоже люблю свой город и считаю, что он ничем не хуже.
- Конечно, Варя. Я бывал в Саратове. Прекрасный город, но всё-таки, если говорить объективно, не тот масштаб. А Новосибирск, кроме всего прочего – научная столица России. Варя, возьмите персик, он очень сочный и вкусный. И позвольте, я налью вам немного вина.
- Да, да, хорошо, я возьму… А Саратов – образовательная столица Поволжья. Один наш университет чего стоит. А Волга? А знаменитый саратовский мост? А набережная? Какая у нас красивая набережная!      
- Конечно, Варя, спора нет. Волга – красавица. Только Обь не хуже. А Обское море! Кстати, насчёт моста. Сейчас в Новосибирске строится метромост через Обь, который будет самым длинным метромостом в мире.
- Так уж и самым длинным в мире? Ну вот, вы уже вышли на мировые масштабы.
Они оба рассмеялись.
- Мы с вами прямо, как дети, честное слово, которые спорят, чей двор лучше, - сказала Варя.
- Да, вы правы. Нелепый спор. Каждый город хорош по-своему. А лучший всё-таки тот, который для нас родной. Тут уж не поспоришь.
- Согласна.
- Так давайте, Варя, выпьем за лучшие в мире города - Саратов и Новосибирск!
Заговорили о близких.
- У меня сын Алёша. Преподаёт в школе.
- Какой предмет?
- Русский и литература. Похож на меня. Говорят, если мальчик похож на мать, его ждёт счастливая судьба.
- А муж?
- Он умер.
- Простите, Варя.
- Ничего.
- Кто он был по профессии?
- Военный лётчик. 
- Настоящая мужская профессия!
О жене Юрий ничего не рассказывал, кроме того, что она не работает, домохозяйка. Зато много говорил о дочерях.
- Старшей, Маше, 20 лет, изучает в институте иностранные языки и увлекается современной зарубежной музыкой. Младшая, Света, перешла в девятый класс, любит живопись и мечтает стать художницей. Она неплохо разбирается в изобразительном искусстве, ну и кое-что понимает в архитектуре, - с гордостью сказал Юрий.
- Пошла по папиным стопам?
- Возможно. Она и внешне на меня больше похожа. И по характеру тоже.   
- Трудная профессия архитектор? - спросила Варя.
- Как вам сказать? Профессия непростая, требующая и профессиональных навыков, и творчества.
- Архитектура – музыка, застывшая в камне, - вспомнила Варя слова, которые слышала по телевизору.
- Изречение Йозефа Шеллинга, столь расхожее, сколь и верное. Но только если речь идёт об оригинальных, ярких проектах. К сожалению, в наше время в Новосибирске, да и в других городах больше требуются инженерные навыки, так как речь идёт, как правило, о массовых стандартных застройках. Минимум затрат - максимум полезной площади. И это тоже широко известный факт. Помните, как начинается фильм Рязанова «Ирония судьбы»? Правда, случаются и творческие проекты, хотя и редко.
 
Варю, как женщину, не могло не интересовать, какая у Юрия жена. Она не стала спрашивать, боясь показаться назойливой, и недостаток информации  компенсировала  воображением. Варя представляла себе её строгой, своенравной, даже немного взбалмошной, часто упрекающей мягкого, интеллигентного супруга за то, что он мало уделяет ей внимания и недостаточно помогает по дому. Воображение Вари так разыгралось, что ей вдруг стало жаль Юрия. И она улыбнулась своим мыслям.
- Чему вы, Варя?
- Я просто подумала, легко ли вам живётся в таком чисто женском окружении?
- О, это коварная среда! Стоит чуть расслабиться в этом благоухающем розарии, как неизвестно откуда на тебя сваливается масса неразрешимых  проблем, увещеваний и упрёков. Да и как таким неотёсанным и грубым существам как мы, мужчины, понять все тонкости женской души и предугадать все эти яркие эмоциональные всплески по самым непредсказуемым поводам! Тут надо держать ухо востро и быть готовым ко всяким неожиданностям.
- Ах вы, бедные «неотёсанные существа»! Нелегко же вам с нами приходится, - сказала Варя, улыбаясь.
- Ещё как!
В ресторане заиграла музыка. Варе вдруг вспомнился ресторан в Гатчине. “Тогда всё было совсем, совсем по-другому”, - подумала она. - “Странно, сколько лет прошло, а мне кажется, я сейчас моложе, чем была тогда”.
- О чём вы задумались?
- Так, о своём. Пойдёмте танцевать, - предложила Варя.
- Признаюсь, Варя, из меня танцор совсем никудышный.
- Ничего, пойдёмте, пойдёмте, я вас научу.
- Варя, вы прелесть!

Прекрасный выдался вечер: они танцевали, шутили и понимали друг друга, словно были давно знакомы. После ресторана гуляли по набережной. Сколько же на небе было звёзд! И ещё столько же мерцало, чуть подрагивая, на морской поверхности. Они шли и разговаривали, им много хотелось сказать друг другу, и Варе казалось, будто бы они не идут по ялтинской набережной, а летят куда-то в необозримом межзвёздном пространстве. 
Варя вернулась в номер в половине второго ночи. Старалась не шуметь, чтобы не разбудить соседку. Та крепко спала, лёжа на левом боку и мерно похрапывала. Варя легла, но долго ещё не могла заснуть. И пробившийся между штор луч лунного света освещал её счастливую улыбку.   


                5.       
Когда на следующее утро Варя проснулась, Галины в номере уже не было. Варя накинула платье, быстро навела марафет и пошла в столовую. Там она с удивлением увидела, что на её месте за столиком сидит её соседка по номеру, а там, где раньше сидела Галина, место было свободным, и Юрий махал ей рукой. Она пошла к его столику и по дороге сказала Галине: «Доброе утро!». Та неприветливо ответила: «Доброе».
- Доброе утро, Юрий! Я немного задержалась, поздно заснула.
- Я тоже долго не мог заснуть, - сказал Юрий. – Варя, я попросил Галину поменяться с вами местами. Надеюсь, вы не будете возражать?
- Не буду.
- Она, по-моему, на меня обиделась. Ну да ладно. Варя, у меня есть идея: хочу пригласить вас пойти сегодня вечером на концерт.
- На концерт?
- Да, классической музыки. 
- Юрий, должна признаться, я не разбираюсь в классической музыке. Слушала только по радио, мимоходом.
- Это ничего. Когда слушаешь оркестр вживую, впечатление совсем другое.
- Хорошо. Давайте сходим. Во сколько начало?
- В 17.30.
- Кстати, я хотела вас спросить: а почему вот это место часто бывает свободно? Где ваш сосед по столику?
- Григорий? Он также и мой сосед по номеру. У него в Ялте живут то ли родственники, то ли близкие знакомые, так что он появляется в санатории не так часто.

После завтрака Юрий направился куда-то по своим делам. Варя пошла на пляж. Никогда ещё день не казался ей таким длинным. Она купалась, загорала, затем бесцельно бродила по городу. Солнце застыло на одном месте, будто забыло, в какую сторону ему двигаться.
За обедом Юрий показал Варе купленные им билеты на концерт. «Не забудьте, Варя, встречаемся у входа в санаторий в пять». «В пять». Ещё целых три часа! Варя пошла в номер. Галина лежала на кровати и просматривала какой-то журнал.
- Вы что, Галина, на меня обиделись? – спросила она соседку.
- За что мне на тебя обижаться? Кто смел, тот и на коня сел.
- Это вы про Юрия? Он что, вам нравится?
- Мужик видный, да не про нашу честь. Ты вот ему нравишься, ну и крути с ним свои шуры-муры. Только незачем было трепаться: «Я не по этой части». Все мы, бабы, по одной части - любим, когда нас пригреют.
- Мы с ним познакомились случайно.
- Случайно, не случайно – какая разница.
Варя пыталась читать роман Стендаля «Красное и чёрное», который недавно купила по талону за сдачу макулатуры. Но не читалось, строчки пробегали, ускользая от сознания. Варя думала о предстоящем вечере.

   
                6.
- Ну, как, Варя, вам понравилось? – спросил Юрий после концерта.
- Я уже говорила, что не разбираюсь в классической музыке. Но мне не было скучно, я слушала и думала о своём.
- Ну, это уже неплохо.
- А чья это была музыка?
- В первой части – концерт для виолончели с оркестром Дворжака. Это чешский композитор. А во второй – третья симфония Чайковского.
- Вот вторая часть мне больше понравилась.
- Пожалуй, это естественно. Чайковский ярче и доступнее. Тем более, ближе нам, русским.
Юрий стал рассказывать Варе о Дворжаке и о Чайковском, сравнивая этих двух композиторов, раз уж случилось слушать их в рамках одного концерта, рассказывая про их личные дружеские отношения и большой интерес к творчеству друг друга.
«Как он много знает», - подумала Варя, слушая Юрия. Впервые в своей жизни она ощутила, что рядом существует некий мир, о котором она почти ничего не знала прежде, и не узнала бы, не встреть она этого мужчину, который стал ей близок всего за несколько дней случайного знакомства.
Так произошло и с живописью, когда они с Юрием посетили картинную галерею, и он стал рассказывать Варе о художниках, об их индивидуальных стилях, о художественных школах. Этот новый мир стал лишь чуть-чуть приоткрываться перед Варей, и ей, не имевшей соответствующего опыта, было трудно открыться ему навстречу, даже с таким заинтересованным и компетентным водителем, каким был Юрий.


                7.
Однажды во время завтрака за столиком Михал Михалыча случился скандал. Зоя Ивановна и Галина не поладили, разговор перешёл на повышенные тона и взаимные оскорбления.
- Кривляка столичная! Хвост перед мужиком распустила, все, вишь, кругом дураки, одна она умная! – кричала Галина.
- Деревенщина неотёсанная! – парировала Зоя Ивановна. – Сплошное бескультурье и необразованность, а туда же - лезет в приличное общество.
- Это ты что ли «приличное общество»?
- Представьте себе. Я и вот Михал Михалыч, - указала Зоя Ивановна на соседа, невозмутимо поедавшего гречневую кашу.
- Ты – «приличное общество»? Да ты глянь на себя в зеркало, обезьяна гундявая! Перечница жеманная! Ты где этот прикид-то нашла? В каких бабушкиных сундуках? Никак с пугала огородного сняла да на себя напялила!…
Женщины вцепились друг другу в волосы, шляпка Зои Ивановны с фиолетовым цветком упала на пол. Верх начала брать более сильная Галина. Михал Михалыч ел кашу, восседая на стуле строго перпендикулярно к столу и никак не реагируя на происходящее. Юрий подбежал к разбушевавшимся дамам и стал их разнимать. Хотя он был мужчина физически крепкий, ему потребовалось немало усилий, чтобы вызволить побелевшую от негодования и испуга Зою Ивановну из цепких рук Галины. Когда ему, наконец, это удалось, обе воительницы предстали перед очевидцами в жалком виде: растрёпанные волосы, размазанный по лицу макияж, учащённое дыхание и недобрый блеск в глазах. Женщины поспешили ретироваться.
- Что же вы, Михал Михалыч, сидели, ели кашу и женщин не разняли? – спросила Варя.
- Я в бабьи дрязги не лезу, - сказал Михал Михалыч, вытирая рот салфеткой после окончания трапезы.
- Непробиваемый товарищ, - сказал Юрий.
Варя поднялась в номер в надежде как-нибудь утешить Галину. Та уже умылась и, хотя с лица ещё не до конца сошла краска от возбуждения,  выглядела довольно спокойно.
- Как вы? – спросила Варя.
- Нормально, - сухо ответила Галина.
- Что там у вас произошло?
- Да ничего особенного. Не люблю безмозглых неврастеничек, строящих из себя светских дам. Таких на место ставить надо.
- Может, как-нибудь по-другому?
- По-другому они не понимают, - отвечала Галина, приводя волосы в порядок.
“Беспокойная мне попалась соседка”, - подумала Варя.


                8. 
Варя и Юрий всё больше времени проводили вместе. Однажды после завтрака Юрий предложил Варе прогулку по Солнечной тропе в Ливадии.
- А где это? – спросила Варя.
- Здесь недалеко, несколько остановок на автобусе.
Юрий повёл Варю к дворцу и рассказал ей, что до революции в нём жили цари, а в 1945 году проходила Ялтинская конференция. Варя слушала внимательно, кивала головой. Затем они шли по чудесным аллеям Солнечной тропы, уютным и прохладным, несмотря на жаркую погоду. 
- Раньше тропа называлась Царской. Представьте, Варя, как здесь, где мы сейчас с вами идём, когда-то прогуливались великие князья и сам Государь-Император, скажем Александр II, обдумывая в тенистых аллеях предстоящие реформы или какие-либо другие вопросы, от решения которых зависела дальнейшая судьба страны. И вот мимо погружённого в раздумья самодержца проходим мы с вами, отвлекая Его Величество на мгновение от глубоких мыслей церемониальным приветствием.
- А как же мы с вами попали бы на царскую тропу, где расхаживают цари да князья?
- А представьте себе, что и мы обладаем каким-нибудь высоким аристократическим титулом. Я, скажем, князь, а вы - графиня.
- Графиня? Не могу себе представить, - сказала Варя, смеясь.
У полуротонды они стояли и смотрели на море, переливающееся яркими солнечными блёстками.
- Вон там Покровская церковь, построенная в византийском стиле архитектором Авдеевым. Она частично сложена из камней сгоревшего дворца Великого князя Константина Николаевича…
- Сгоревшего?
- Да, в 1881 году дворец сгорел практически полностью.
- Из-за чего?
- По этому поводу было множество спекуляций, наиболее вероятной причиной считается возгорание от непотушенной папиросы. Дети обслуги воровали папиросы и курили на чердаке дворца. В тот день (это было начало августа) был сильный ветер, который быстро разнёс огонь по всему дворцу. Здание горело несколько дней и выгорело до основания.
- Как нелепо!
- К сожалению, большие беды нередко случаются по, казалось бы, весьма нелепым причинам.
- Должно быть, это был очень красивый дворец?
- Роскошный, он был построен петербургским архитектором Штакеншнейдером в 1852 году по заказу царя Николая Павловича. Строили его 10 лет. Царь приехал в Ореанду, чтобы увидеть вновь построенный дворец, но пожить в нём ему так и не пришлось. Это был его последний приезд в Крым, через три года, как известно, он скончался. После смерти дворец достался его второму сыну Константину Николаевичу.
- Юрий, как вы много знаете!
- Во-первых, я люблю Крым, а во-вторых, эта информация по моему профилю.
- Да, да. Интересно! А где же жил Константин Николаевич после того, как сгорел его дворец?
- В так называемом “адмиральском домике”, который, кстати говоря, сохранился до наших дней. Он составлял часть первоначального архитектурного дворцового комплекса, как и полуротонда, где мы с вами находимся.
Юрий наклонился к Варе, показывая ей местонахождение “адмиральского домика”, обнял её и поцеловал в губы. Варя не сопротивлялась.
- Графинюшка, - нежно произнёс Юрий.
Варя смутилась.
- Нет, Юрий, я не графинюшка, я из очень простой семьи.
- Да и у меня в роду далеко не все были аристократами. Тут дело не в происхождении. В тебе есть благородство, естественность, врождённое чувство меры. Редкие качества. Ты понимаешь, Варя, что я хочу сказать?
Варя было лестно слышать то, что сказал о ней Юрий, но она не знала, что ответить. Она никогда не задумывалась о таких вещах, да и никто ей раньше таких слов не говорил… Хотя нет, говорил Сергей, но по-другому.
- Просто я вам немножко нравлюсь, и вы видите во мне что-то особенное. Так бывает, - сказала Варя, улыбаясь.
- Немножко? Нет, Варя, очень даже «множко». 
Варя покраснела и рассмеялась от удовольствия.
- Я уже далеко не юноша и смею думать, что разбираюсь в женщинах.
- Скоро обед, нам надо возвращаться, - сказала смущённая Варя первое, что пришло ей в голову. Зачем она это сказала? Ведь ей совсем не хотелось возвращаться. Юрий вновь обнял Варю и поцеловал.
- Юрий! - воскликнула Варя с мягким упрёком, пристально глядя ему в глаза.
Юрий рассмеялся.
- Графинюшка, нам не нужно возвращаться, обедать сегодня мы будем в другом месте.

Чудесный, незабываемый день! Они обедали в уютном кафе там же, в Ливадии. Юрий рассказывал забавные истории. Затем поехали на Золотой пляж, купались, загорали, играли в карты и в города. В санаторий вернулись уже ближе к вечеру.
- Графиня, приглашаю вас в свой номер отведать замечательного крымского вина!
- Нет, Юрий, неудобно, да и поздно уже, - неуверенно сказала Варя.
- Что значит «неудобно» и что значит «поздно»? Это понятия относительные. Сегодня - особенный день. Почему в его завершение мы не можем себе позволить выпить немного хорошего вина? Пожалуйста, Варя, соглашайся. Кроме того, у меня есть фрукты и конфеты. Ты любишь конфеты?
- Люблю.
- Вот и отлично. Прошу! – сказал Юрий, открывая перед ней дверь номера. 
- А как же сосед?
- Григорий? Он не придёт, он у родственников. Прошу, прошу!
Сопротивляться дольше у Вари не было сил. 


                9.
Варя вышла из номера Юрия во втором часу ночи. Он просил её остаться, но Варя сказала, что должна идти. Ей хотелось побыть одной, справиться с переполнявшими её эмоциями и впечатлениями. 
Идя по коридору, она поглядывала по сторонам. В коридоре никого не было, только из одного номера, несмотря на поздний час, слышались голоса и смех. Номер Юрия был на третьем этаже, а её – на втором. Но она спустилась на первый и вышла на улицу.
Ночь окрасила всё вокруг в различные оттенки синего: светло-синими были деревья, кроме ближайших кипарисов, которым свет уличных фонарей позволял сохранять натуральный зелёный цвет. Небо было облачным, лиловым с синими просветами, через которые проглядывали звёзды. Тёмно-синими, почти чёрными, были горы и море. Их величественность, вневременность контрастировали и одновременно каким-то образом уживались с суетливой повседневностью. Стрекотали кузнечики, и где-то вдали слышались голоса подгулявших отдыхающих.
Какой хороший день! – думала Варя. - «День особенный», - вспомнила она слова Юрия.
“Когда ты шла по коридору и оглядывалась по сторонам, ты не хотела, чтобы тебя кто-то видел выходящей из номера Юрия. Тебе было стыдно, потому что ты сознавала, что позволила себе близость с женатым мужчиной?», - говорил ей внутренний голос.
«Да, я позволила себе близость с женатым мужчиной, но мне не было стыдно. А оглядывалась потому, что не люблю любопытствующих, сующих свой нос в чужую личную жизнь».
«И ты не жалеешь?» – вопрошал голос.
«Нет».
«Но это грех!»
«Да, грех, но я принимаю его без сожаления».
«Почему?»
«Потому что люблю, потому что любима, и ещё потому, что это был наверно один из самых счастливых дней в моей жизни».
Где-то неподалёку подгулявшие курортники затянули весёлую песню. Вскоре песня оборвалась, послышался смех. Голоса звучали всё тише и, наконец, растворились в ночи. Варя поднималась в свой номер. На лестничную площадку второго этажа спускался мужчина. Это был Михал Михалыч. Увидев Варю, он на мгновение смутился, но тут же его по-рачьи выпученные глаза-пуговицы приняли всегдашний равнодушный вид.
- Добрый вечер! – сказал он Варе, слегка кивнув головой.
- Скорее, доброй ночи! – ответила Варя. 
В номере она застала Галину плачущей, с распущенными волосами, в наполовину расстёгнутом халате. На столе - пустые бутылки портвейна и два стакана. В одном, стоящим перед Галиной, оставалось ещё вино.
- Галя, что случилось? – спросила Варя.
Галина перестала плакать и залпом выпила оставшийся в стакане портвейн.
- Не обращай внимания, - сказала она глухим голосом.
- Он тебя обидел? – спросила Варя.
- Кто это «он»?
- Да ладно, я с ним сейчас на лестничной площадке столкнулась.
- Никто меня не обидел. Я сама кого хочешь обижу, - сказала Галина с наигранным равнодушием. - А ты, я вижу, тоже время зря не теряла, - сказала Галина.
Язвительность трагикомично контрастировала с её заплаканным лицом.
- Не теряла.
Наступила пауза. Галина застегнула халат и стала собирать в пучок растрёпанные волосы.   
- Ну, рассказывай, - сказала Галина.
- Что рассказывать?
- Куда ходили?
- Куда ходили? На Солнечную тропу.
- Куда, куда?
- На Солнечную тропу. Это недалеко отсюда, в Ливадии.
- И что вы там делали, на Солнечной тропе?
- Гуляли, разговаривали. В кафе ходили, на пляже загорали. В карты играли.
- А что было потом? 
- Всё было, - с вызовом сказала Варя.
Галина немного удивлённо посмотрела на Варю.
- Вот как. Ну что ж, молодец, хватку имеешь. А то ведь такой дюймовочкой выпархивала: “Я не для того сюда приехала”.
- Есть с кого пример брать.
Галина ничего не ответила, достала из-под подушки платок, стала вытирать глаза, и вдруг слёзы опять потекли по щекам, всё сильнее и сильнее, и вот уже её полное тело сотрясалось от рыданий.
- Что случилось? – растерянно спросила Варя.
- Счастливая ты… И сама не знаешь, какая ты счастливая, - приговаривала Галина, всхлипывая.
- Да что ты, Галя! Какая я счастливая! Ты про меня ничего не знаешь.
- Да тут и знать ничего не надо. Я и так вижу.
- Что ты видишь? Какая я счастливая? Да счастливые-то на Земле разве есть? Что-то я не видела. У каждого своя боль.
- Болячки разные бывают. Болячки приходят и уходят, а нутро-то остаётся, - говорила Галина убеждённо, глядя на Варю глазами, полными слёз. – Суть-то человеческая остаётся. Судьба тебя, вроде, как и всех, то балует, то наказывает, а только ты у неё всё одно в любимчиках ходишь. Всякая нечистота от тебя отлетает…
- А ты что же? – спросила Варя после паузы.
- Я-то? Горемычная я. С рожденья горемычная. Так горемычной и помру.
Варя села рядом с Галиной и обняла её за плечи.
- Галя, а ты на себя не наговариваешь?
- Не наговариваю я. Правда, Варька. Никто меня не любит. Никому я не нужна. А этим (Галина кивнула в сторону двери), кобелям, только одно и надо. Поиграются, как с куклой, и бросят в угол.
- Ты же сама хотела, «крепенького»…
- Хотела, - сказала Галина, улыбнувшись сквозь слёзы. Она вдруг как-то размякла, притихла, перестала плакать и примолкла.
- Давай-ка ложиться, - сказала Варя, посмотрев на часы. Смотри, сколько время. Завтра проснёшься, и всё будет по-другому. Утро вечера мудренее.
Они легли, и вскоре Варя услышала привычный негромкий храп. «Уснула, горемычная», - подумала Варя. И ещё подумала: «Как много всего случилось за этот день». 
 
 
 
                10.
Когда на следующее утро Варя проснулась позже обычного, Галины в номере уже не было. Санаторский завтрак она пропустила, надо было живо привести себя в порядок и идти в какую-нибудь столовую. Раздался стук в дверь.
Войдите.
Дверь открылась, на пороге стоял Юрий, свежий, улыбающийся:
- Нехорошо, Ваша Светлость, манкировать утреннюю трапезу. Я уже начал волноваться.
- Доброе утро, Юрий! Это мы с соседкой заболтались и легли совсем поздно. Вернее, рано.
- Значит, завтракаем в кафе, а затем, графинюшка, я проведу для вас бесплатную экскурсию по знаменитой улице Кирова, от центра до дома-музея Чехова. Если не возражаете.
- Не возражаю.
- Хорошо, Варя. Жду тебя у входа в санаторий.
В музее Чехова Юрий рассказывал Варе интересные случаи из жизни писателя. Варя спросила:
- Я слышала, что его настоящая фамилия была Чехонте (так сказал ей Николай). Это правда?
- Варя, - с укором сказал Юрий, - такие вещи графиням положено знать. Чехонте - это был его шуточный литературный псевдоним. Чехов начинал как автор юмористических рассказов. Вы в школе-то его проходили?
- Да, - ответила Варя смущённо. – Просто я забыла.
После «экскурсии» они пошли на пляж, а вечером смотрели фильм Кончаловского «Дворянское гнездо», который показывали в актовом зале санатория.
- Как тебе фильм, понравился? - спросил Юрий, когда они прогуливались по набережной после просмотра.
- Я вспомнила, я смотрела его по телевизору.
Они смотрели его с Николаем. Фильм шёл после программы «Время», а ему утром надо было рано вставать, в подразделении были запланированы учебные полёты под его руководством. Николай лежал в постели и, казалось, дремал и фильм не смотрел. Варя сказала:
- Коля, давай я выключу телевизор.
- Смотри, мне не мешает.
Поначалу фильм показался Варе скучным, но постепенно он её заинтересовал. Ей было жаль Лаврецкого, и она злилась на его жену, эту светскую львицу, разрушившую его счастье тем, что осталась жива.
- Фильм нежизненный, - сказал Николай и отвернулся к стене.
- Я выключу, - сказала Варя.
- Смотри. Мне не мешает. 
Фильм оставил в ней смешанные, при этом довольно яркие впечатления. Но фраза, невзначай брошенная мужем, закрепила его оценку в её сознании.
- Так фильм понравился? - ещё раз спросил её Юрий.
- По-моему, фильм нежизненный, - не очень уверенно ответила Варя.
Какой, какой? – переспросил Юрий, с удивлением глядя на неё. – Нежизненный?
- Понимаете...
- Варя, мы же перешли на «ты».
- Хорошо. Понимаешь, Юрий, всё это в прошлом: эти люди, эта праздная жизнь, разговоры, переживания. А главная героиня, говорящая этим низким грудным голосом, Лиза, мне трудно её понять. Если она любила Лаврецкого, то…
- То?
- Почему она не осталась с ним? Ведь жена давно уже стала для него чужой. И она уехала…
Последовала пауза.
- Видишь ли, в те времена несколько строже относились к браку. Между прочим – этого нет в фильме – в романе Лиза уходит в монастырь.
- В монастырь? Почему?   
- Роман, конечно, не читала?
- Нет.
- Варя, Варя, ты – такая тонко чувствующая женщина и не читала классику! Лучшую классику. Не понимаю. Ей Богу, не понимаю… Лиза ушла в монастырь, потому что разрывалась между тем чувством, которое испытывала к Лаврецкому, и невозможностью быть с любимым человеком. «Остаться с ним», как ты говоришь, ей не позволяла вера.
- Вера?
- Да, вера в Бога.
- Разве то чувство, которое она испытывала к Лаврецкому, греховно? Разве её любовь не искупает грех?
- Я не знаю, наверное. Но такова уж Лиза. Кстати, мне казалось, ты на неё в чём-то похожа.
- Нет, я другая.
- «Жизненней»? 
- Проще. И меня не смущает связь с женатым мужчиной.
- Варя, давай не будем примерять на себя моральные критерии 19-го века.
- Почему же?
- Времена меняются и люди меняются. И, кстати, почему ты всё время себя принижаешь? Если бы я тебя не знал, то подумал бы, что это кокетство.
- Нет, это не кокетство. Иногда мне кажется, что я сама себя не знаю. Часто я себе не нравлюсь.
- Ну, я думаю, такое случается со всеми, кроме самовлюблённых идиотов. Давай вернёмся к фильму. Мне интересно твоё мнение. Ты говоришь, что он «нежизненный». А какие фильмы ты считаешь «жизненными»?
- Ну, «Весна на Заречной улице» или «Дело было в Пенькове», - ответила Варя после некоторой паузы.
- И в чём их жизненность?
- Они про простых людей, таких как я, например. И они по-настоящему русские, близкие, понятные.
- «Русские» и «понятные» через запятую… Удивительное заблуждение, - тихо, как бы про себя сказал Юрий.
- Что?
- Я говорю, удивительное заблуждение. Да, фильмы по-своему хорошие, яркие и сделаны профессионально. Но характеры героев, простых русских людей, как ты говоришь, показаны как бы извне, глазами некоего отстранённого наблюдателя. Чтобы они были удобопонятны, прежде всего для самого этого наблюдателя, и чтобы их можно было ко всеобщему удовлетворению разместить по заготовленным для них моральным ячейкам, они показаны поверхностно, упрощённо.      
Варя слушала Юрия внимательно и не понимала. При этом слова его вызывали в ней протест.
- Персонажи этих фильмов стали героями своего времени. О них говорила вся страна. И я видела таких людей в жизни, - ответила Варя.
- А я, признаться, не встречал. Зато я видел многих, старающихся быть похожими на них или думающих, что они похожи. И каждый раз выходит некий причудливый симбиоз киношной модели с реальной натурой, при том что натура в конечном итоге всегда берёт верх.   
Что раздражало Варю в его словах? То, что он говорил сложно, непривычно, разрушая сложившиеся представления, и при этом, как казалось Варе, вызывающе самоуверенно. И ещё: Николаю - она знала точно - это тоже бы не понравилось. «Не понравилось бы Николаю», - Варя поймала себя на этой мысли. Для неё это важно? Значит, важно, если эта мысль пришла ей в голову. Всё ещё важно. В то же время Варя чувствовала, что в убеждённости Юрия была некая сила,  другой мир, более сложный, чем тот, которым до сих пор была ограничена её жизнь. Более требовательный, но и много обещающий. И всё же что-то внутри неё сопротивлялось его словам. 
- Вот ты, Варя, говоришь, что персонажи Рыбникова конца пятидесятых стали героями того времени. Пожалуй. Но прошло каких-нибудь пять-семь лет, и их уже сменили совсем другие герои, а эти, искусственные, цельносварные и наивные мамонты вымерли как в кинематографе, так и в общественном сознании.
- Каждая эпоха выдвигает своих героев.
- Да, но онегины или, скажем, карамазовы, которые тоже были героями своего времени, интересны нам и поныне. Почему? Потому что были увидены во всей своей сложности и полноте, и не чужим отстранённым и поверхностным взглядом, а изнутри русской жизни лучшими её представителями. Вот это как раз и есть настоящая русская литература и настоящие русские люди, если уж речь зашла о «русскости».
- Вот именно, «лучшими её представителями». Это аристократы. Избранные. Меньшинство. Послушай, каким елейным, вкрадчивым голосом Лаврецкий говорит с равными себе. И как резко меняется его тон, когда он приказывает что-то Гришке или Акулине. Будто это и не люди вовсе, а домашние животные. Да и слово-то какое – «дворня»!
- Иерархичность свойственна любому социуму. Произвольное уравнивание людей посредством искусственных моральных принципов как раз и приводит к героизации некоего среднеарифметического Саши Савченко. Да, существует сакраментальная для России проблема: народ и элита. Как бы два народа в одном. Вопрос серьёзный. Революция устранила сословия. Да, наверно пришло для этого время, но при этом был порван нерв, отзывающийся на некий тайный, неповторимый русский мотив, вслушиваясь в который сочинял музыку Чайковский, писал свои романы Достоевский. Со времён Петра…
Юрий прервал свою речь, заметив, что Варя с интересом смотрела куда-то вперёд и, проследив за направлением её взгляда, увидел замечательную троицу, идущую им навстречу по ялтинской набережной. В центре троицы шествовал Михал Михалыч, далеко вперёд прорезая пространство своим рыбьим взглядом, а с ним под руки, слева и справа от него соответственно, шествовали Зоя Ивановна и Галина. Проходя мимо, Зоя Ивановна поздоровалась, расплывшись в любезной улыбке. Михал Михалыч повернул голову и едва заметно кивнул. Галина же и вовсе не удостоила Юрия и Варю своим вниманием, делая вид, что не заметила их. Юрий и Варя остановились и некоторое время смотрели вслед удаляющейся троице, затем переглянулись и рассмеялись.
- Что это ты, Галина, здороваться с нами не захотела? – спросила её вечером Варя.
- Так. О своём думала, - ответила та небрежным тоном, глядя в окно.



                11.
Быстро летели дни, начала портиться погода, напоминая о скором окончании курортного сезона: стало прохладно, порывистый ветер гнул кипарисы и поднимал на море высокие волны. Опустели пляжи. Юрий и Варя проводили дни вместе. Он по-прежнему много рассказывал об истории и литературе, но «графинюшкой» её больше не называл.
Наконец, у Юрия подошёл к концу срок курортной путёвки. Варя, у которой оставалось ещё два дня, провожала его до автовокзала. Юрий купил билет в кассе, и они подошли к симферопольскому троллейбусу, рядом с которым уже толпились пассажиры и провожающие.
- Ну вот, Варя, и закончился наш отдых в Крыму. Это был, наверное, самый счастливый отдых в моей жизни. Благодаря тебе… Ну, ну, Варенька, не надо плакать, ведь мы ещё обязательно увидимся, верно? Я позвоню. И ты мне звони, когда вспомнишь о Крыме… Ну же, Варя, пожалуйста, не плачь.
- Не буду, не буду, - сказала Варя, вытирая слёзы.
- Прощай, Варенька! Нет, до свидания. 
- Прощай, Юра! Я тоже тебе очень, очень благодарна. За всё. Слышишь? Я позвоню. Я тебе позвоню.
Юрий обнял Варю, поцеловал, поднял с земли свою походную сумку и зашёл в троллейбус. Из окошка он помахал ей рукой. Варя помахала в ответ и, не дожидаясь отправления троллейбуса, быстрым шагом пошла в гостиницу.   

Она смотрела из окна на море, которое у берега было сплошь покрыто белыми «барашками». Облака неслись низко над землёй. А над ними то тут, то там возвышались вершины гор. Варя была одна в номере. Галина уехала накануне, и никто ещё не приехал на её место. Варя вспомнила, как они попрощались:
- Почему уезжаешь сегодня? - спросила Варя Галину. – Ты же говорила, срок истекает завтра.
- Так уж получилось, - ответила Галина и, сухо попрощавшись с Варей, выходила уже с вещами из номера, как вдруг остановилась, поставила чемодан и сумку на пол, подошла к Варе, обняла её и заплакала. - Прости меня, Варя, прости! Это я всё из зависти. У зависти глаза рачьи. Сколько бед на земле от неё проклятой! Про тебя скажу: хорошая ты баба, у тебя сердце ладное. А на меня не обижайся. Я, может, и вздорная, да не зловредная.
- Позавидовала кошка собачьему житью.
- Ладно. Погоди, я тебе телефон свой запишу калужский. Звони. А то приезжай. У меня и домик, и садик, небольшие - да свои. Всё есть - и соленья, и варенья. Фруктами тебя вдоволь накормлю, коли летом приедешь. У нас и речка недалеко. Небольшая, но чистая. С раками. Ты мне свой-то тоже запиши. Вот. Так что приезжай в любое время, всегда тебе буду рада. А теперь прощай и обиды не держи.
- Да я и не держу. А ты мне скажи, куда это ты сейчас направилась, уж не в Красноярский ли край? А? И надолго ли?
- В Ростов, там у Миши сестра живёт.
- А муж?
В ответ Галина махнула рукой: «Семь бед - один ответ».

Варя смотрела в окно на горы, на волнующееся море. Внизу она заметила Зою Ивановну, которая возвращалась откуда-то в санаторий. Она шла, придерживая рукой шляпу на голове. На секунду зазевалась, ветер сорвал шляпу и понёс по асфальтовой дорожке. Зоя Ивановна бросилась за шляпой, а та лишь ускоряла свой предательский бег…
«Ну вот, Варя, и закончился наш отдых в Крыму», - вспомнила Варя слова Юрия. Всё в этом мире когда-то кончается. И нужно переболеть этой банальной истиной, чтобы в полной мере осознать её значение. “Осталось два дня. Два пустых, ненужных дня», - подумала Варя. Она глянула вниз. Зоя Ивановна, с взлохмаченными от ветра волосами, спешила к подъезду, прижимая шляпу-беглянку к груди. Пошёл дождик.



XI. СИНЕЕ ПЛАТЬЕ.
                1. 
Варя шла на станцию купить кое-что по хозяйству и продукты, которые не продавали в части. Был конец октября, золотая осень подходила к концу. Варя шла по сосновому бору, под ногами шуршали листья, но их ещё много оставалось и на деревьях. Почти весь месяц был солнечным и тёплым, только за последние дни похолодало и стало пасмурно. Каркали вороны, перелетавшие с одной сосны на другую, да слышно было, как пробегают поезда. На душе было скверно. У Алексея не ладилось в семье, и он, похоже, запил. Варя всегда этого боялась.
Он приехал из Ленинграда вчера вечером, ужинать не стал и, не говоря ни слова, ушёл в свою комнату. Когда Варя встала на следующее утро, Алексей ещё не выходил. Она заглянула внутрь: он лежал на кровати, закинув руки за голову и уставившись в потолок. На полу стояли пустые бутылки. «Всё сначала», - с горечью подумала Варя. “Один всю жизнь искорёжил, теперь другой начал”. От Алёши-то она не ожидала.
- Привет, ма!
- Здравствуй, Алёша. Скажи, зачем ты пьёшь?
- Поссорились мы.
- С Юлей?
- Да, и с её мамашей.
- Из-за чего?
- Старая история, что тут рассказывать.
- Потрудись рассказать, я всё-таки твоя мама.
- Да мамаша ей в ухо дует каждый день: мол, школьный учитель, зарплата – кот наплакал, не за того вышла, ну и всё такое. А та слушает, а потом мне жалуется, что денег ни на что не хватает, у тёщи якобы на шее сидим. Я терпел, оправдывался. Только зря, не стоило. А тут как-то она сравнила меня с одним персонажем из художественного фильма. Жалкий такой персонаж, никчёмный. «Гляди», - говорит, - «вот и ты такой же». Я обозлился, взял и уехал.
- Почему ты раньше мне ничего не говорил?
- Не хотел тебя расстраивать. Думал, наладится.
- И что теперь?
- Наверное, разведёмся.
«Вот оно как», - думала Варя, - «то-то я подмечала у неё эти властные нотки, да значения не придавала. А оно вон как далеко зашло». Ей стало жалко сына: «Парень-то добрый, эх, слишком добрый. В меня пошёл. Непросто ему будет в жизни».
- А почему Юля-то не работает? На одной учительской зарплате ведь и правда не забалуешь.
- Да мы как-то с самого начала решили, что она будет дома, по хозяйству.
- Так чего ж она теперь жалуется?
В ответ Алёша лишь махнул рукой.
- Вот что я тебе скажу, сынок: ты погоди, не руби с плеча. Может, всё ещё наладится. В жизни-то всякое бывает. А водкой беду заливать - последнее дело. Только хуже будет.

А ведь какой счастливой была эта пара всего несколько лет назад, после свадьбы. Какими влюблёнными глазами Юля смотрела на Алёшу. Они были неразлучны, ходили в кино, гуляли по городу или устраивали пикники в лесу, друг другу что-то рассказывали, смеялись, и все проблемы решались как-то сами собой. “Как тривиально всё складывается в жизни”, - думала Варя. “Молодость любит,  мечтает, рассуждает о возвышенных материях, презирает быт и мелкие ссоры. Но медовый период кончается, жизнь входит в своё русло и постепенно, незаметно погружается в обыденность. Вчерашние мечтатели превращаются в обывателей. То, что раньше они презирали в своих родителях - и были уверены, что у них-то так никогда не будет - становится нормой и в их собственной жизни. 
“Наверное, разведёмся”, - сказал Алёша. Варя чувствовала здесь и свою вину. Когда-то давно, когда она плакала от незаслуженных обид и придирок со стороны матери Николая, женщины недалёкой и своенравной, каждый раз давала себе обет, что никогда не позволит себе унижать будущую невестку. Но вот после свадьбы Алёша переехал к жене в ленинградскую квартиру. Мать вроде бы стала и не нужна. Всё реже приезжал, реже звонил. Обидно. Рожала, ухаживала, души не чаяла. Сын вырос, стал взрослым, но для неё-то всё равно остался “её Алёшой”. И вот появляется какая-то фифа и начинает распоряжаться им, как своей собственностью. А тот ведётся, как бычок на поводке. И забывает про мать. Ну уж нет. Или молодка думает, что мать не понимает её женские уловки? Всё видит и понимает, и не позволит ей заставлять её сына плясать под свою дудку. И в результате происходит то, что обычно происходит: колкие, язвительные слова в адрес невестки сами вылетают из уст. Подмечается каждая мелочь, малейшая оплошность. «Знай, молодка, своё место!»
«Стой, остановись!» - в какой-то момент пытается урезонить себя свекровь. «Вспомни, что ты себе обещала. И кому хуже всех от этой вражды? Сыну, конечно, который вынужден разрываться между двумя любимыми женщинами. А ведь эти две любви совсем разные по своей природе и не должны соперничать». Всё Варя понимала. Но как же трудно переступить через материнский эгоизм! “Да, есть и моя вина”, - признавалась себе Варя. Ведь и она тоже «дула в уши» сыну, настраивая его против Юли. Алёша возражал, оправдывал жену, и это её ещё больше раздражало. Мать чувствовала себя незаслуженно обиженной, и её язвительные слова, хоть и вызывали в нём возражения, в конечном счёте оседали в его сознании, влияли на их семейную жизнь. Вот дошло и до развода. Видит Бог, Варя этого не хотела! А Алёша, он такой чувствительный по натуре. Что с ним будет? Сопьётся, пропадёт? Не дай Бог. А, может быть, переболеет и начнёт новую жизнь. Но так или иначе в памяти останется, что в той личной драме, которую ему пришлось пережить, виновата была также и его мать». Об этом думала Варя, идя на станцию. Правду говорят: малые дети - малые беды, большие дети - большие беды… А тут ещё этот сон. Сон необычный, цельный, цветной, и запомнился Варе от начала до конца, будто она фильм смотрела.



                2.
А сон был такой: спускается она по узкой винтовой лестнице, извивающейся вокруг белой мраморной колонны. Последние ступеньки - и она на первом этаже в большом зале: старинный интерьер, резные узоры на белоснежных стенах, декоративные панели, большие картины, высокие овальные окна. А вот и выход - огромная двустворчатая дверь, и открывается почти без усилий. Варя выходит наружу, перед ней - красивый, ухоженный парк: цветочные клумбы, ровно подстриженные круглые кусты, симметрично растущие кипарисы и голубые ели. Варя идёт по широкой асфальтированной дороге. Где это она? И что за здание, из которого она вышла? Варя оборачивается и видит большой красивый белый дом с балконами и колоннами. Да это же ливадийский дворец! Слева и справа - горы. Внизу - море. Она снова в Крыму. Но небо другое: низкое и сплошь серое, какое часто бывает в Ленинграде, а не то высокое, лазурное, которое она видела здесь раньше. И парк пуст, людей вокруг нет. Она идёт вниз, к морю. Вот асфальтовая дорога сужается, сменяется узкой дорожкой, выложенной плиткой. Растительность становится более разнообразной, но менее упорядоченной: магнолии, эвкалипты, сосны, “бесстыдницы”, частично или почти полностью сбросившие с себя кору. Те же кипарисы, но растущие в произвольном порядке. Слева - небольшое открытое пространство, в центре которого большой старый платан во все стороны раскинул свои толстые ветви. Дальше по дорожке - старые, полуразрушенные каменные ступени. Варя спускается и выходит на тропинку, также выложенную плиткой,  но старой, потрескавшейся от времени. Тропинка ведёт её к месту, где когда-то давно был фонтан, а теперь от него осталось лишь круглое основание из серого камня с дырой в центре. Рядом с “фонтаном” - скамья с высокой спинкой из такого же серого камня. На ней сидит женщина и смотрит на приближающуюся к ней Варю. На первый взгляд женщина выглядит обычно: средних лет, скромная одежда, зачёсанные назад каштановые волосы. Но, когда Варя к ней приблизилась, её поразило лицо женщины: совершенно правильные черты, ровный, бледный тон кожи и глаза… Глаза очень красивые - большие, синие, глубокие, как небо. Взгляд спокойный, проникающий в самую душу. Странно, но этот смутивший Варю взгляд казался ей знакомым, будто она видела его когда-то давно, забыла, а теперь вспомнила. Женщина встала и шагнула Варе навстречу.
- Здравствуй, Варя!
- Здравствуйте! - тихим голосом ответила Варя.
- Какое красивое на тебе платье!
Варя впервые посмотрела на себя. На ней было длинное тёмно-синее платье, очень красивое.
- Ты носишь его вот уже почти два месяца. Это платье - твой звёздный шанс. Не каждой женщине он выпадает на Земле. Была ли ты счастлива, пока его носила?
- Да, я была счастлива, - ответила Варя.
- Прекрасно, Варя. Только надо помнить - ничто на земле не длится вечно, особенно человеческое счастье. И пришло время сменить праздничное платье на повседневное.
Женщина махнула рукой. Варя снова посмотрела на себя и увидела, что на ней теперь одно из её старых платьев, в котором она часто ходила на работу.
- Праздник кончается, возвращаются будни, но память о том времени, которое ты провела в синем платье, сохранится и придаст тебе сил и надежду. Теперь прощай, Варя!
Сказав это, женщина пошла по дорожке, ведущей в глубину парка.
- Пожалуйста! - крикнула Варя ей вдогонку.
Женщина обернулась.
- Пожалуйста, скажите, смогу ли я когда-нибудь вновь носить это синее платье?
Женщина улыбнулась и сказала:
- Всему своё время.
- Значит, да? И я снова увижу вас?
- Да, мы ещё встретимся.
Женщина пошла по дорожке и вскоре скрылась за кустами и деревьями. Варя некоторое время ещё стояла у старой каменной скамьи, затем направилась обратно ко дворцу, но не могла найти дорогу. Она то и дело выходила на узкие тропы, где лежали упавшие ветви, фрагменты старых каменных построек, ржавая проволока. Так она долго блуждала по диким, заброшенным уголкам парка, пока не выбилась из сил. Присела на поваленное дерево и… проснулась. 



                3.
- Вот, Варечка Александровна, свежая телятина, специально для тебя оставила, - говорила знакомая продавщица на рынке, доставая мясо из-под прилавка. - Вот хороший кусок, смотри, и этот хороший, выбирай, какой нравится?   
- У тебя, Алина, всегда мясо хорошее. Вот этот возьму.
- Вот этот? Хорошо.
Пока Алина взвешивала и упаковывала мясо, её муж, высокий худой кавказец лет пятидесяти, приговаривал:
- Мы покупателей любим, нас покупатели любят. А для постоянных, особенно для таких красавиц, самые лучшие куски подбираем.
- Спасибо!
- И вам доброго здоровья! Заходите, будем рады.
Алина, засовывая полученные деньги куда-то вглубь своих одежд и глядя вслед удаляющейся с большими сумками в обеих руках Варе, сказала мужу:
- Давно её не было. Никак сын приехал.
- А, может, мужик какой завёлся, а?
- У тебя одно на уме, - сказала Алина, слегка ударив мужа в бок в шутливом возмущении.
Тот в ответ громко рассмеялся, а Алина тихо добавила:
- А, может, и впрямь завёлся.   
К прилавку подошла другая покупательница.
- Здравствуй, Галечка! Вот свежая телятина, выбирай, какой кусок нравится, специально для тебя оставила…
 
Сумки тяжёлые, Варя села передохнуть на скамейку. Из местного почтового отделения напротив вышла пожилая женщина. “Междугородный телефон”, - подумала Варя. “Сегодня суббота, Юрий должен быть дома. Позвонить? Нет, нет, неудобно. Вдруг трубку возьмёт жена.”
Прошёл месяц после её возвращения из Крыма. Всё это время она часто вспоминала о Юрии. Он был совсем из другого мира. Когда она думала о нём, она не чувствовала себя одинокой. Снова и снова Варя  в подробностях вспоминала Солнечную тропу и тот самый лучший день в своей жизни. Ту южную синюю ночь. А были и другие счастливые дни. «Ялта, Ореанда, Ливадия» - как волшебно звучали эти названия! Чехов и Тургенев стали её любимыми писателями. Она читала их произведения и плакала, сочувствуя литературным героям.
“Позвонить?” - ещё раз спросила себя Варя, хотя внутри уже знала ответ. Но вспомнила про сон: “Синее платье… А вдруг сон вещий? Не звони, не испытывай судьбу. Пусть всё останется как есть, и ничто не нарушит очарование крымских воспоминаний”. Но вопреки своим мыслям Варя встала, взяла сумки и пошла к почтовому отделению.
Долго ждать не пришлось, её позвали в переговорную кабинку, она взяла трубку и услышала женский голос. Это была жена.
- Алло.
- Здравствуйте, могу я поговорить с Юрием Николаевичем?
- А кто его спрашивает?
Варя растерялась.
- Это его знакомая… я хотела поговорить с ним по одному делу.
- По какому делу?
- Гм… он знает.
Последовала пауза.
- Юрия Николаевича сейчас нет дома. Назовите себя, я ему передам, что вы звонили.
- …Спасибо, я перезвоню позже. Извините, - быстро проговорила Варя и повесила трубку.

Варя медленно шла домой по сосновому бору, время от времени останавливаясь и кладя сумки на землю. Через тропинку перебегала белка. На мгновение остановилась, внимательно посмотрела на Варю и поспешила дальше по своим делам. Вороны сидели на сосновых ветвях и наблюдали за Варей с неодобрением. “Не надо было звонить. Что она подумает? Дура, какая я дура!”, - повторяла сама себе Варя. Вдобавок ко всему, выходя из бора, она споткнулась о корень дерева, упала и ушибла коленку. Сумки разлетелись в разные стороны, и из них выпали некоторые продукты. Через образовавшуюся дыру в колготках была видна большая ссадина на коленке, из которой сочилась кровь. Варя по привычке - так она делала в детстве по совету сестры - нашла рядом растущий подорожник, приложила его к ранке, затем собрала выпавшие из сумок продукты и пошла, прихрамывая, к дому.
Варя позвонила в дверь, надеясь, что Алёша откроет и поможет ей донести сумки до кухни. Но Алёша не открывал. Варя достала ключи и открыла дверь. На кухне она поставила сумки на пол и села передохнуть. Коленка болела. Она пошла в комнату сына и вновь застала его спящим. На столе стояла початая бутылка водки, пустые бутылки из-под пива и грязная посуда. Варя вернулась на кухню и села у окна. Так она просидела некоторое время, глядя в окно на безлюдный двор. “Надо что-то сделать,” - подумала Варя. “Ах да, коленка”. Она пошла в ванную комнату, сняла колготки и стала промывать рану. Пропитала вату йодом, приложила к ранке и перевязала бинтом. Вернулась на кухню, выложила продукты в холодильник и вновь села у окна. Ей вдруг показалось, что в комнате, в которую она заходила, спит не Алёша, а Николай.
Зазвонил телефон.
- Алло.
- Варя, здравствуй! Это Юрий.
- Здравствуй, - ответила Варя.
- Я хотел узнать, как у тебя дела?
- Нормально, - ответила она тихим, немного дрожащим голосом.
- Что с тобой, ты плохо себя чувствуешь?
- Нет, я чувствую себя нормально, - голос Вари по-прежнему предательски дрожал.
- Да что с тобой?
Варя не отвечала.
- Послушай, Варя. Что я тебе хотел сказать… Ты сегодня звонила мне, и жена взяла трубку. Я рад, что ты помнишь обо мне и хотела поговорить, но после этого звонка у меня был очень неприятный разговор. Пойми, я на тебя не сержусь, я просто хочу тебя попросить: ты, пожалуйста, не звони мне пока. Поверь, я всегда рад тебя слышать, но ты должна меня понять. Я сам тебе позвоню. Хорошо?
Варя молчала.
- Варя, что ты молчишь? Ты что, обиделась? Варя, ты должна меня понять.
- Хорошо, - сказала Варя, - я больше не буду тебе звонить.
После некоторой паузы Юрий сказал:
- До свиданья, Варя.
- До свиданья.
Варя повесила трубку. Она долго смотрела в окно на то, как воробьи и голуби затеяли возню из-за корки хлеба, брошенной кем-то на дороге. Голуби пристроились к корке и клевали её, отгоняя наглых воробьёв. А те отлетали на мгновение, чтобы затем ловко протиснуться к хлебу меж неповоротливых голубиных тел. Внезапно всё это пернатое пиршество было разогнано подбежавшей большой чёрной собакой. Собака громко лаяла, глядя вверх на разлетающихся птиц . А те расселись на ветвях ближайших деревьев и стали ждать, когда она уйдёт.
Варя встала и пошла в алёшину комнату. Она подошла к столу, налила в стоявший на столе стакан водку и залпом выпила. Водка обожгла горло и какое-то время было трудно дышать. Через пару минут отпустило и она чувствовала, как тепло растекается по телу. На какое-то время она погрузилась в приятное забытьё, но вскоре предметы вокруг начали кружиться быстрее и быстрее, и пол уплывал из-под ног. Варя, хватаясь за стены, добралась до своей кровати, упала на неё и провалилась в глубокий сон.   



XII. В РОДНОМ ГОРОДЕ. 1992.
                1.   
Март.    
- Смотри, какие у нас теперь магазины, - говорила Варе Татьяна, - колбаса разных сортов, сыры, рыба - всё, что душе угодно. А раньше? Зайдёшь в магазин - одни рога и копыта. Да что я тебе рассказываю, ты и сама знаешь. А ещё помнишь - шутили: длинный, зелёный, сосисками пахнет, что это? Поезд Москва-Саратов. А теперь всё как у вас.
- Так-то оно так, да только ты посмотри вокруг: покупателей-то - раз, два и обчёлся на такой-то большой магазин. А вон смотри, на улице мужчина стоит, через стекло в магазин смотрит. Думаешь, ему не хочется хорошей колбаски или буженины? А он почему-то зайти не торопится. Почему, как ты думаешь?
- Да, цены растут, но пусть уж лучше дорого, чем пусто.
- Да ладно тебе, Таня. Во-первых, не так уж было и пусто, ну, не считая последние годы, а во-вторых, в холодильниках у всех всё было: и колбаса, и икорка, и рыбка. На работе заказы давали, а если деньжата водились, так с переплатой много чего можно было купить. А вот сегодня с такими-то ценами - гляди да облизывайся.
- Ничего, со временем рынок всё отрегулирует.
- Ой, не знаю. Лучше бы уж его не было, этого твоего рынка, коли из-за него люди все свои сбережения потеряли.
- Ничего ты, Варька, в экономике не смыслишь. Да ещё и упрямая какая! Это, я тебе скажу, в тебе совок сидит. Точно, совок. Пора уже мыслить по-другому. Сейчас там (Татьяна подняла палец вверх) за дело взялись молодые ребята, энергичные, эрудированные. Им Борис Николаевич карт-бланш дал, реформируют всё по экономической науке, как в цивилизованных странах. Дай только срок.

Сёстры пришли домой, пообедали и стали пить чай “с печеньями-вареньями”. Чай с холода был сладок, однако мирной беседы не получилось, сёстры вновь заспорили.
- Так ты, значит, в прошлом году за Рыжкова голосовала?! - спросила Татьяна, максимально расширив свои узкие глаза. - С ума сошла баба! Ты что же, в коммуняки заделалась? Хочешь, чтобы снова была командно-административная система, партноменклатура, спецраспределители, так что ли? А, может, ещё и тройки НКВД? 
- Ты ли мне это говоришь! Это кто из нас был членом партии? Кто внушал мне, глупенькой и несознательной, что советские люди, не жалея сил, строят справедливое, коммунистическое общество в окружении капиталистических хищников, а?
- Ну, говорила, потому что многого тогда не знала, не понимала, как и все мы. Не знала про заградотряды на фронте, про репрессии, про раскулачивание и голодоморы, потому как нам десятилетиями вбивали в голову совковую пропаганду. Не знала, что может быть другая, более счастливая жизнь, и не в каком-то там далёком коммунистическом будущем, когда кости в могиле сгниют, а уже сегодня, в наше время. Вот для этого-то и нужны реформы. 
- Реформы, может, и нужны, но не разрушения. И что с вами со всеми происходит? Какое-то массовое умопомрачение. Да как же можно радоваться разрушению своей собственной страны, обнищанию людей? И как вычеркнуть из истории все советские годы? Что же, в них так уж ничего хорошего и не было, а только лагеря да рога с копытами? Да ведь это неправда. Ведь тем самым ты перечёркиваешь наше прошлое, жизни миллионов советских людей, в том числе и мою, и свою тоже.
- Ничего я не перечёркиваю. Я тебе говорю, что нас обманывали. Всё не так было, как нам говорили. А что касается меня, так я в это время людей лечила и детей воспитывала, - более спокойным тоном ответила Татьяна.
- Обманывали, да. Вот Алёша говорит: в СССР много было плохого, да, репрессии, уравниловка, и вранья было достаточно. Только власти всё же заботились о стране, укрепляли государство. А что эти твои “молодые, энергичные”? Всё перечеркнуть хотят, всё переиначить. Ломать - не строить. Да ты на лица-то их посмотри - сколько высокомерия, самодовольства! Они и говорят-то на каком-то своём, птичьем языке, не очень заботясь, поймут их или нет.
- Вот откуда у тебя эти мысли - Алёша, значит, настраивает.
- Почему настраивает? Объясняет, когда я спрашиваю. Он в этом больше понимает. Да я и сама вижу, чувствую своим бабьим чутьём: чужие они, и страна наша для них чужая, не любят они её. И много ещё дел натворят. Да разве сама не видишь? Вспомни, Таня, как в нашей семье всё переменилось, когда умерла мама и отец женился на мачехе. Я тогда совсем маленькая была, но помню. Я тётю Зину ни в чём не виню, она женщина неплохая была, да только дом тогда другим стал, холодным, потому что хозяйка чужая, потому что любви нет.
Последовала пауза.
- Ладно, Варька, давай закончим этот спор. Столько лет не виделись, а встретились и давай о политике языки чесать. Пропади она пропадом, политика эта. Давай-ка лучше о себе поговорим. Подлей мне чайку, ты ближе сидишь. И варенья ещё подложи немного… Всё, всё, хватит. Так вот, Варька, соскучилась я по тебе, давно хотелось увидеться, сама даже думала к тебе приехать, да всё как-то не получалось. Хорошо, что приехала! Расскажи, как живёшь, как твой Алёша? 
- Алёша хорошо, преподаёт в институте, только платят мало, подрабатывает репетитором.
- Ну а в личном плане?
- С Ольгой у них вроде всё в порядке. Живут ладно, не ссорятся, разве что по мелочи. И слава Богу! Я не вмешиваюсь, пусть себе живут, как знают. Внуку Вадиму уж пятый год пошёл. Забавный такой мальчонка.
- А что первая жена, как её, Юля, кажется?
- Ну ты вспомнила. Уж четырнадцать лет как развелись. Говорят, вышла за какого-то бизнесмена.
- Ну а ты-то сама так одна и живёшь?
- Почему одна? Как с работы в военном городке уволилась, переехала в Ленинград к сыну. Так и живу у сына с невесткой, у них квартира большая, трёхкомнатная. Теперь вот и внучок есть. А вот ты, я вижу, на самом деле одна.
- Так я давно уж одна, привыкла. Да мне, Варька, никто и не нужен. Если насчёт мужиков, так - спасибо одному подлецу - на всю жизнь охоту к замужеству отбил. А уж сейчас-то… Кому я нужна, старуха? Мне уж 62. Разве что детям, да и тем уже, гляжу, не особо.
- А что дети?
- У Петьки вроде нормально. Приспособился шмотки разные из Турции возить, здесь их продаёт. Как это сейчас, “челнок” что ли называется? Недавно квартиру себе отдельную купил. Однокомнатную.
- Ого!
- Да. Девушки вроде пока нет. А вот с Настькой хуже: муж военный, я тебе говорила. Раньше-то много зарабатывал, а сейчас сокращения у них пошли, зарплата маленькая, и ту платят нерегулярно. Детей пока нет. Настя, правда, как и твой Алёша, подрабатывает репетиторством, тоже русский язык преподаёт, да только учеников становится всё меньше - у людей денег нет. 
- Хорошо ещё, хоть что-то платят. Вот в нашей части совсем дела плохи. С середины восьмидесятых становилось всё хуже и хуже. Сначала полёты сократили, экономили, значит, на топливе. Затем сократили зарплату. Лётчики стали искать подработку. В последние-то годы совсем стало худо, кем только не подрабатывают: охранниками, водителями, грузчиками. Многие уволились, или их уволили. А тем, кто остались, сейчас и вовсе платить перестали, время от времени подбрасывают какие-то копейки. И летать совсем перестали. Раньше в городке постоянный шум стоял от истребителей. А нынче тишина, тяжёлая, как знак неблагополучия. Вот какие дела. Ну а я теперь пенсионерка, занимаюсь домашним хозяйством да с внучком сижу. Его недавно в садик устроили, вот я и приехала.
- А я вот, представь, до сих пор работаю, вернее подрабатываю. Когда они там в больнице зашиваются, меня вызывают на операции. Работа получается сдельная, да платят немного, а всё одно, вроде как при деле, нужной себя чувствуешь.
- Вот, а говоришь, никому не нужна.
- Да нужна, нужна. Тебе вот ещё, сестрёнка, нужна. Нужна ведь?
Татьяна засмеялась и обняла Варю.
- Да, к старости начинаешь по-настоящему ценить родных людей. Не то что в молодости: всё на танцульки тянет, - сказала Варя.
- Я всё-таки не пойму, Варька, ты-то почему одна? Помню, ты мне давно говорила, что познакомилась с каким-то мужчиной в Крыму. Иль не сложилось?
- Не сложилось. Он был женат, у него две дочери.
- Так о нём с тех пор ни слуху, ни духу?
Он звонил мне лет семь или восемь назад, да только мне этот разговор уже стал не нужен. Он мужчина умный, понял и больше не звонил.
- А ведь ты, Варька, женщина ещё привлекательная и в свои пятьдесят семь выглядишь лет на сорок.
- Скажешь тоже.
- Ну, максимум на сорок пять. Чего ты смеёшься, я правду говорю. Тебе бы мужичка хорошего…
- Сосватать меня хочешь? А сама-то что же? Ты меня старше всего на пять лет.
- Ты на меня не смотри, я - особь статья. Всегда была строптивая, некрасивая и ростом не вышла. Мужики таких не любят. А вот ты… Постой-ка, у нашего главврача жена умерла два года назад. Переживал сильно, аж высох весь. Шутка ли - почти сорок лет вместе прожили. Мужик хороший, умный, серьёзный, хирург - от Бога. Да вот как один остался, ходит какой-то неухоженный, неприкаянный. Нам, бабам, это сразу приметно. Ему бы жену хорошую, спутницу да помощницу. Что если тебя сосватать, а?
- Да ты что, Таня, с ума сошла! Хирург, главврач, да разве я ему пара! Сорок лет с женой прожили! Так он по ней тоскует, а я ему с какого боку? Да и не хочу я замуж на старости лет, зачем мне это?
- А я вот вижу - из вас хорошая бы пара получилась. У вас, между прочим, даже взгляды похожие: он такой же как ты, сдвинутый коммуняка. Хотя, казалось бы, мужик умный, образованный. Налей-ка мне ещё чаю…
               
Варя шла домой из магазина. Серые тучи низко проносились над городом и, несмотря на плюсовую температуру, было холодно, промозгло и неуютно. Горожане, огорошенные “реформами”, брели по улицам под стать погоде - невесёлые, уткнувшись глазами вниз, в почерневший снег и лужи вперемешку со льдом, время от времени поднимали голову, заглядывая в глаза других прохожих, как бы спрашивая: “Что происходит? Куда мы попали? Что нам делать?” И не находили ответа.
И у Вари мысли тоже были невесёлые. Она думала об Алёше с Ольгой, о том, что их ждёт впереди в этой наступившей неопределённости. И что ждёт страну, которая под непрекращающийся пляс и гам бесчисленных хохмачей, пародистов, рэперов, гадалок, колдунов и раскомплексованных девиц стремительно погружается в тартар? А сестра, хоть и бодрится, а постарела и выглядит неважно. Накануне Варя навестила свою подругу детства Лизу в онкологическом центре. Её было не узнать: некогда пышное тело высохло, похудело и пожелтело лицо, покрылось глубокими морщинами. Варя пыталась завести разговор, но Лиза молчала, уставившись в одну точку, а когда вдруг заговорила, Варю поразил её тихий, сиплый голос. Марина и Карина, которые пришли в больницу с Варей, в палате молча смотрели на маму, а когда вышли, обе расплакались. “Доктор говорит, осталась неделя, от силы две”, - сказала Марина. После больницы поехали к ним домой. Варя узнала, что отец их, Лёва, умер от туберкулёза вскоре после того, как вышел из тюрьмы лет десять назад. Марина, которая очень хотела стать врачом, с трёх попыток так и не смогла поступить в медицинский институт и работает медсестрой в районной больнице. Три года назад она вышла замуж за офтальмолога, работающего в той же больнице. Карина ещё не замужем.
Варя шла домой из магазина, погружённая в свои мысли, как вдруг услышала сзади мужской голос:
- Здравствуй, Варя!
Она обернулась, перед ней стоял небритый и неопрятно одетый худой старик.
- Не узнаёшь меня?
Не сразу, но только внимательно приглядевшись, по промелькнувшей улыбке она признала в этом старике когда-то неугомонного рыжего весельчака и бабника Женьку Самойлова. Только теперь он был лысый, с седыми усами и бородой.
- Женя, Самойлов!
- Узнала всё-таки.
- Да ты не сильно изменился, - солгала Варя.
- А ты так врать и не научилась. Давненько не виделись, а вот ты и впрямь мало изменилась, я тебя сразу узнал.
- Ну, теперь ты врёшь.
- Почти нет.   
- Как живёшь, Женя? Что делаешь?
- А ничего не делаю. Пенсионер. По городу вот мотаюсь по разным делам житейским. А ты?
- И я пенсионерка.
- Вот и ладно, вот и хорошо. Наработались. Пора и на покой.
- А как Тамара?
- Тамара умерла три года назад. Рак поджелудочной. Занедужила, слегла да и сгорела за пару месяцев. 
- Прости, Женя, я не знала… Прими мои соболезнования.
Женя кивнул в ответ и отвёл глаза в сторону. На лице его промелькнуло выражение, которое бывает у людей, которых сильно и незаслуженно обидели.   
- Что мы на улице-то стоим? Пойдём ко мне. Я тут живу недалеко. Поговорим, вспомним наши годы молодые.
- Нет, Женя, извини, мне домой надо, сестра будет волноваться. Я в другой раз зайду.
- Ну, в другой - так в другой. Не забудешь?
- Нет, не забуду, - сказала Варя, улыбнувшись и продолжила свой путь.
 
- Тебя только за смертью посылать, - ворчала Татьяна на сестру, забирая у неё сумки. - И какие сумищи тяжеленные таскаешь! Следующий раз с тобой пойду.
- Ничего, я привыкшая. Знаешь, кого сейчас встретила? - спросила Варя, снимая пальто.
- Кого?
- Женьку рыжего, Самойлова. Хотя он теперь и не рыжий вовсе.
- Да, сильно мужик изменился после смерти жены.
- Кстати, что ж ты мне не написала, что Тамара-то умерла?
- Да всё как-то забывала. Женька-то, когда она заболела, часто в больницу к ней ходил, а как домой её привезли, всё в аптеку бегал. Похудел и последние волосы на голове потерял. Сильно, видать, любил. А ведь какой бабник-то был в молодости, прости Господи! А уж когда она умерла, надолго запил. Думали, совсем сопьётся, да только через некоторое время бросил и теперь, говорят, совсем не пьёт. Я его на улице часто вижу, всё по каким-то делам торопится. Вечно смурной, будто обида у него большая.
- На кого?
- Должно, на судьбу свою, на то, что жену отобрали.
- Жалко Тамарку. И его жалко.
Татьяна стояла у плиты и варила холодец к предстоящему дню рождения. Варя, сидевшая у окна и смотревшая на падающий мокрый снег, спросила сестру:
- Тебе помочь?
- Не надо, сама справлюсь.   
- Да, хотела тебя спросить, что тебе подарить на день рождения?
- Ничего не надо, у меня всё есть.
- Так уж и всё?
- А мне много не надо.
- Гости-то будут?
- Да, я пригласила несколько человек. Кстати, и Виктор Геннадьевич придёт.
- А Виктор Геннадьевич, это кто?
- Так это тот самый главврач, о котором я тебе говорила. Так что почисть пёрышки и постарайся произвести хорошее впечатление.
- Всё-таки сосватать меня хочешь?
- А почему нет? Мужчина он серьёзный, положительный. Да и ты ещё женщина в соку, особенно когда марафет наведёшь.
- А что, и наведу. Говорят, если женщина не красится, значит она слишком хорошего о себе мнения. А куда уж нам, старухам.
- Не прибедняйся, - ответила Татьяна.


               
                2.
Гостей было немного: дети Пётр и Анастасия, и коллеги по больнице: подруга Татьяны кардиолог Эвелина Борисовна сорока пяти лет, Виктор Геннадьевич и его заместитель Андрей Николаевич, ровесник Эвелины Борисовны.
Виктор Геннадьевич выглядел точно так, как его представляла себе Варя: высокий, подтянутый, строгий - одним словом мужчина видный, несмотря на свои 63 года. Татьяна представила сестру своим коллегам, гости сели за стол. После тостов в честь именинницы немного посетовали на непогоду, отметив при этом, что весна понемногу вступает в свои права. Вопреки общему настроению Настя вдруг заявила, что она весну не любит, так как весной ей становится грустно и одиноко. Возникла небольшая пауза, Пётр улыбнулся, а Татьяна Александровна посмотрела на дочь неодобрительно. Упитанный, розовощёкий блондин Андрей Николаевич заметил, что в конце концов у каждого человека могут быть свои сезонные предпочтения.
- А вы любите весну? - поинтересовался он у Вари.
- Люблю, но считаю, что каждый сезон по-своему хорош.
- Браво, Варвара Александровна! - Андрей Николаевич захлопал в ладоши. - Это звучит мудро. Предлагаю тост за то, что, как поётся в известной песне, “у природы нет плохой погоды”.
Выпили за природу, после чего гости стали передавать друг другу праздничную снедь. Вилки благозвучно застучали по донышкам тарелок.
- А вы почему не выпили? - спросил у Вари Андрей Николаевич.
- Я не пью.
- Что, совсем?
- Совсем.
- Гм! Хорошо, вернёмся к временам года. Хотел вас спросить: всё-таки должен же у вас быть любимый сезон? - спросил Андрей Николаевич, прожёвывая салат оливье и запивая его апельсиновым соком.
- Я люблю лето, тепло.
- Понимаю. Традиционный и вполне очевидный выбор. (Обращаясь к Татьяне). Татьяна Александровна, салат у вас как всегда божественный. Вы настоящая мастерица по этой части.
- И не только по этой, - усмехнулся Виктор Геннадьевич, - есть ещё и кое-какие медицинские способности.
- Безусловно, безусловно, - согласился Андрей Николаевич. - Об этом уж я и не говорю.
- Талант многосторонний, - низким грудным голосом с оттенком дружеской иронии добавила Эвелина Борисовна.
- Достаточно, друзья мои, достаточно - возразила Татьяна, - я не люблю комплименты.
- Позволь тебе не поверить, уважаемая именинница, комплименты любят все, хотя не все умеют их достойно принимать, - сказала Эвелина Борисовна тем же невозмутимым грудным голосом.
- Позвольте, позвольте, - запротестовал Андрей Николаевич. - Какие же это комплименты? Это не комплименты, а простая констатация фактов. А какое Татьяна Александровна делает вишнёвое варенье, господа-товарищи, пальчики оближешь! Из вишни, которая растёт в её собственном саду.
- Сластёна вы наш, - иронично заметила Эвелина Борисовна.
- Варенье Татьяна Александровна делает на самом деле замечательное, - согласился Виктор Геннадьевич. - А вот что касается медицинской части, сообщаю вам, что операция на сердце, которую Татьяна Александровна делала неделю назад, была успешной. Хотя случай, как вы помните, весьма и весьма сложный, пациент идёт на поправку и просил передать вам огромную благодарность, так и сказал: “Передайте Татьяне Александровне мою огромную благодарность”.  (Раздались аплодисменты присутствующих). Кстати, похожую операцию мы провели позавчера, и результат, судя по всему, тоже положительный.
- Не “мы”, а вы, Виктор Геннадьевич, - поправил Андрей Николаевич. - Аплодисменты мастеру! (Снова раздались аплодисменты).
- Спасибо, спасибо, коллеги, в конце концов это наша работа.
Эвелина Борисовна, Татьяна Александровна и Виктор Геннадьевич завели разговор на профессиональные темы, Настя и Пётр, попрощавшись с матерью и гостями, покинули вечеринку, сославшись на свои дела, а Андрей Николаевич продолжил разговор с Варей. Он расспрашивал её о семье и о работе. А когда она сказала, что она пенсионерка и нигде не работает, Андрей Николаевич с удивлением спросил:
- Вы пенсионерка? Вот уж никак по вам не скажешь. Да вам не дашь больше сорока.
- Андрей Николаевич, - сказала Варя, улыбаясь и шутливо пригрозив собеседнику пальцем. - Я, как и сестра, не люблю комплименты, особенно столь далёкие от действительности.
- Но ведь это правда, Варвара Александровна.
- Андрей Николаевич!
- Понял, понял. Хорошо. Но однако же никак не больше сорока пяти, это уж, простите, совершеннейшая правда.
- Варя, он правду говорит, - вмешалась в разговор Татьяна.
- Хорошо б, коли так. Впрочем, благодарю.
- Как складно вы изъясняетесь, Варвара Александровна! Вы, должно быть, много читаете?
- Ещё один комплимент, Андрей Николаевич?
- Ещё одна совершеннейшая правда, Варвара Александровна.
- Ну что ж, ещё раз спасибо. Да, в последние годы я много читала, но эта моя манера “изъясняться”, как вы говорите, может показаться немного старомодной, потому что читаю я в основном русскую классику.
- Русскую классику? Это в наше-то время! В наше гениальное время! “Не дай себе засохнуть!” - воскликнул Андрей Николаевич.
- “Не дай себе засохнуть”? - переспросила Варя.
- Это нынче рекламка у нас такая на “продвинутом” телевидении. Не видели? Нет? И очень хорошо. Впрочем, извиняюсь, Варвара Александровна, отвлёкся. Так каких авторов вы читаете, позвольте спросить?
- Я телевизор редко смотрю. А читаю Тургенева, Чехова, Гончарова. Иногда мне кажется, то, что они пишут, это и про меня, что и я жила в те времена.
- Всё-таки вы уникум, Варвара Александровна!
- Но почему?   
- Да потому что, повторю, нет ничего более несовместимого, чем современная эпоха и русская классика. И надо обладать очень живой душой, чтобы не заразиться современным дурновкусием, обёрнутым в яркую иностранную упаковку или в “элитарный” кич, и сохранить восприимчивость к творчеству перечисленных вами писателей.
- Я об этом не думала, - призналась Варя.
- Андрей, что это ты так взъелся на нынешнее время? - спросила Татьяна.
- Какие писатели, вы говорите? Гончаров, Тургенев? - вмешалась в разговор Эвелина Борисовна. - Что ж, писатели действительно хорошие, я их читала когда-то в молодости и даже слёзы проливала. Однако всё это в прошлом. Жизнь давно и бесповоротно изменилась.   
- Жизнь-то изменилась, Эвелина, но классика остаётся актуальной и по сей день. На то она и классика. Я вот до сих пор перечитываю русских писателей. И с большим удовольствием, - сказала Татьяна.
- И кто же из них ваш любимый, Татьяна Александровна? - спросил Виктор Геннадьевич.
- Догадайтесь, Виктор Геннадьевич.
- Гм, если так поставлен вопрос, думаю, “наше всё”, Александр Сергеевич?
- Вы как всегда проницательны.
- Всё это, конечно, замечательно, однако нужно же при этом идти в ногу со временем, читая также и современных авторов, - настаивала на своём Эвелина Борисовна.
- Кого конкретно вы имеете в виду? - спросил Андрей Николаевич.
- В том числе тех, чьи произведения были запрещены в советское время, а сегодня дошли наконец до читателя. К примеру, гениальный роман Василия Гроссмана “Жизнь и судьба”, монументальный труд о военном времени. По объёму и по глубине мысли его часто сравнивают с эпопеей Толстого “Война и мир”. Или вот совершенно в другом жанре, но несомненно яркий роман-эссе Венедикта Ерофеева “Москва - Петушки”, написанный в конце шестидесятых. Какая точная и оригинальная характеристика тех советских времён, которая, между прочим, во многом остаётся актуальной до сих пор! Конечно, современными в полном смысле слова их не назовёшь, но всё же это не 19-ый век. А вот из современных могу рекомендовать замечательные рассказы Людмилы Улицкой или Петрушевской, последняя начала писать ещё в семидесятые годы, продолжает и сегодня, в том числе и как драматург. А совсем недавно, буквально в этом месяце, вышли романы молодых писателей Пелевина и Сорокина. Я ещё не читала, но говорят, авторы весьма перспективные.
- Про двух последних, признаться, ничего не слышал, - сказал Андрей Николаевич. - Что касается романа “Жизнь и судьба”, крепко написан и с явной претензией на то сравнение, о котором вы, Эвелина Борисовна, упомянули. По объёму, может, он в какой-то мере и соответствует, но по содержанию, пардон, до Льва Николаевича сильно не дотягивает. Совсем из другой оперы. Недостаёт той самой глубины, и к тому же автор слишком увлекается морализаторством, что плохо сказывается на качестве письма.
- Перестаньте, многоуважаемый Андрей Николаевич! Кто как не ваш Толстой был самым непримиримым морализатором своего времени?
- Верно, был. Однако, многоуважаемая Эвелина Борисовна, слава Богу, не в главном своём романе и не в “Анне Каренине”, а гораздо позже в публицистике. Что касается Улицкой - искусственно раздутая посредственность с весьма избирательным “обострённым чувством справедливости”. А Петрушевская, эта модная в либеральных кругах литературная дама, так увлечённо щеголяет нарочитой бытовой уродливостью, что невольно возникает подозрение о том, что автор получает от этого некое нездоровое удовольствие. Про “Венечку” и его “роман-эссе” говорить не буду. О нём и так за последние годы сказано гораздо больше, чем он того заслуживает.    
“Вот это да”, - подумала Варя, - “какой он умный. А я с ним вот так, запросто. И перед кем это я тут хвасталась, что много читаю!”
- Ах, какое неутешительное заключение о современной отечественной литературе! - саркастически заметила Эвелина Борисовна. - “Избирательное чувство справедливости”, “нездоровое удовольствие”. Какой уничтожающий вынесен вердикт! Осмелюсь дать совет: дабы ненароком не столкнуться вновь с чем-либо “избирательным” и “нездоровым”, продолжайте читать про Евгения Онегина и Наташу Ростову. Берегите нервную систему. Говорю как кардиолог. А Петрушевская, между прочим, лауреат престижной Пушкинской премии фонда Тёпфера.
- Это что ещё за фонд такой? - спросил Андрей Николаевич.
- Это фонд, учреждённый известным немецким предпринимателем и филантропом Альфредом Тёпфером, покровителем искусств и природозащитником.
- Помилуйте, многоуважаемая Эвелина Борисовна, да мало ли бездарностей среди лауреатов премий всевозможных международных фондов, учреждённых предпринимателями-филантропами. Кстати, от кого это они природу защищают? Не от самих ли себя?
- Друзья, друзья! - вмешался Виктор Геннадьевич. - Прошу вас уважать именинницу и не превращать её праздник в литературно-политический диспут.
- Гласность, Виктор Геннадьевич, - пояснила Эвелина Борисовна.
- Гласность у нас, как известно, прерогатива либеральной интеллигенции, а демократия - для демократов. Всё остальное - красно-коричневая пропаганда для замшелых “совков” типа вашего покорного слуги, - саркастически отреагировал Андрей Николаевич.
- Андрей! - сказал Виктор Геннадьевич, укоризненно посмотрев на своего заместителя.
- Молчу, молчу, - с наигранной покорностью сказал Андрей Николаевич.
- Да, Андрей Николаевич, вы сегодня отличились. А вам в заключение хочу только сказать, - обратилась Эвелина Борисовна к Варе, - не следует ограничивать свой кругозор лишь литературой давно ушедших времён. Кроме того, существуют ещё и зарубежные писатели.
- Я читала и некоторых современных, - ответила Варя.
- Каких? - поинтересовался Андрей Николаевич.
- Распутина, Астафьева.
- Вы читали деревенщиков? - с удивлением спросил Андрей Николаевич.
Андрей, зачем ты сам-то пользуешься либеральными ярлыками, ты прекрасно знаешь, что они писали далеко не только про деревню? - с укоризной сказал Виктор Геннадьевич. (Варе) - Это хороший выбор, Варвара Александровна. Вам их кто-то порекомендовал?
- Сосед, он очень умный и знающий человек. Мы иногда с ним разговариваем о прочитанном. Ещё он посоветовал Вампилова, - добавила Варя.
- И что вы можете сказать об этих авторах? - поинтересовался Виктор Геннадьевич.
- Писатели интересные, хорошие, но Астафьева бывает тяжело читать.
- Вампилов, насколько я знаю, пьесы писал, - вмешалась Эвелина Борисовна.
- И рассказы тоже. А то, что Астафьева читать тяжело, это правда. Но и судьбу его лёгкой не назовёшь. Так что же, Варвара Александровна, они тоже стали вашими любимыми авторами? - спросил Андрей Николаевич.
Варя на мгновение задумалась.
- Ещё раз скажу, что они хорошие писатели, - повторила она, - но любимые у меня, как я уже говорила, Тургенев, Гончаров и Чехов, конечно.
- Антона Павловича вы особо отметили. Что в нём такого особенного? - спросил Виктор Геннадьевич.
- Правда, - ответила Варя.
Наступила пауза.
- Что вы имеете в виду, милочка? - прервала паузу Эвелина Борисовна. - Правда у каждого своя.
- Я вам не “милочка”, - неожиданно твёрдо сказала Варя. - Я имею в виду ту особую атмосферу любви, которую чувствуешь в его рассказах, о чём бы он ни писал. Она и есть правда, понятная всем.
- Не всем, Варвара Александровна, - заметил Андрей Николаевич.
- На сегодня литературы достаточно! - решительно произнесла Татьяна. - Дорогие друзья, давайте-ка, во-первых, выпьем за здоровье именинницы, то есть за моё здоровье. А, во-вторых, будем танцевать!
- Танцевать? - с удивлением спросила Эвелина Борисовна. - Какая прелесть! Молодёжь хочет размяться.   
- Naturlich! - подхватил игривую нотку Андрей Николаевич. - Танцевать! Желание именинницы - закон.
- Андрей, подберите там что-нибудь на ваш вкус, - попросила Татьяна, кивнув на тумбочку, на которой стоял двухкассетник, принесённый Петром с набором кассет.
Минутку, - сказал Андрей Николаевич и, порывшись в кассетах, поставил оркестр Поля Мориа и пригласил на танец именинницу.
Виктор Николаевич пригласил Варю, а Эвелина Борисовна сказала, что, поскольку она не ангажирована, то пойдёт курить на кухню.
- Эвелина, только форточку там открой, - попросила Татьяна.
Изящная и умиротворяющая музыка оркестра была подходящим выбором для данной компании.
- Должен признаться, танцор из меня не очень хороший, - сказал Варе Виктор Геннадьевич. - А точнее сказать - совсем никудышный. Последний раз танцевал, дай Бог памяти, лет двадцать - двадцать пять назад.
- Ничего, - ответила Варя. - Я тоже давно не танцевала. А возраст… Душой человек может оставаться моложе своего тела.
- Это вы верно заметили, Варвара Александровна. Хотя тело нет-нет да и напомнит молодящейся душе о её физическом возрасте. И порой весьма неприятным образом. Нам, врачам, об этом хорошо известно.
- Не хочется говорить о грустном, Виктор Геннадьевич.
- Не буду, Варвара Александровна, не буду. А неплохую музыку Андрюша нам подобрал. Кстати, как он вам понравился?
- Я думаю, он очень умный, - ответила Варвара.
- Ну что ж, это верно, остёр умом, и язык подвешен весьма неплохо, - ответил улыбаясь Виктор Николаевич. - Должен сказать, что и хирург он очень способный.

- Ну что, Андрей, наверно думаете: предложила старуха танцевать, а сама в этом деле не большая мастерица, - самокритично заметила своему партнёру Татьяна.
- Это неважно, Татьяна Александровна. Двигаемся ритмично, уверенно, и это уже неплохо. Главное, чтоб нам самим нравилось, - ответил Андрей Николаевич.
- Это правда, - ответила Татьяна с улыбкой.
- Лично мне сегодня всё очень нравится. Вот и сестра ваша - замечательная женщина. Что же вы, Татьяна Александровна, так долго её от нас скрывали?
- Я не скрывала. Просто она редко приезжает в Саратов. Привыкла к своей питерской жизни.
- Немудрено. Чудесный город. Сколько раз там бывал и не перестаю восхищаться.
- Город красивый, спору нет, но холодноватый.
- В каком смысле?
- В прямом, да и в переносном тоже.
Композиция закончилась, Татьяна выключила магнитофон.
- Размялись немного, и довольно. Чай не восемнадцатилетие отмечаем. Прошу к столу, - сказала Татьяна.
- Предлагаю ещё один тост за именинницу, - сказал Андрей Николаевич. - Наполним бокалы! Так! Варвара Александровна, что ж это вы? Опять сок наливаете! Так не годится. Нехорошо отрываться от коллектива.
- Простите, я не пью, - смущённо сказала Варя.
- Варвара Александровна! - развёл руками Андрей Николаевич.
- Варвара Александровна! - укоризненно произнёс Виктор Геннадьевич.
- И правда, Варя, сегодня можно немного себе позволить. Когда ещё вот так соберёмся? - сказала Татьяна.
- Хорошо, - сказала Варя, набираясь решимости. - Андрей Николаевич, налейте мне немного вон того красного вина.
- Сию секунду, - сказал Андрей Николаевич, наливая Варе вино в бокал. - Вот это правильно, вот это другое дело.
- Всё, всё, достаточно, вы мне много налили, - сказала Варя.
- Самую малость, - с притворным удивлением ответил Андрей Николаевич.
Разговор оживился, гости переходили с темы на тему, Андрей Николаевич рассказал пару анекдотов. По поводу второго анекдота Эвелина Борисовна заметила:
- Это старый.
- Ну да, старый, зато как я его рассказал! - парировал Андрей Николаевич. - Народу понравилось.
- Шесть баллов за артистичность, - иронично заметила Эвелина Борисовна.
- Эвелина Борисовна у нас большая любительница фигурного катания, - сообщил Варе Андрей Николаевич. - А вы любите фигурное катание?
- Смотреть люблю, хотя в тонкостях не разбираюсь.
- Так это совсем необязательно разбираться, - успокоил её Андрей Николаевич. - В них никто толком не разбирается, иногда мне кажется - и судьи тоже. Но раз уж мы заговорили о фигурном катании, я вот подумал - а не станцевать ли и нам ещё что-нибудь жизнеутверждающее? Рок-н-ролл, например, а, Варвара Александровна?
- Эк тебя понесло, Андрюша, - заметила Татьяна.
- А что, - сказал Виктор Геннадьевич. - Пусть станцуют.
- Так как, Варвара Александровна? - еще раз спросил Андрей Николаевич.
- Нет, Андрей Николаевич, я не умею, - ответила Варя.
- Я могу, - предложила Эвелина Борисовна.
- Ладно, - сказал Андрей Николаевич и пошёл к тумбочке с двухкассетником. Порывшись в кассетах, он вытащил одну из них.
- Литл Ричард. Татьяна Александровна, ваш сын любит рок-н-роллы пятидесятых?
Не знаю, у него там много всяких этих “буги-вуги”. Я в этом не разбираюсь. Приходит, слушает.
- ОК, ставлю “Долговязую Салли”. Эвелина Борисовна, готовы?
- Да.
Андрей Николаевич нажал на воспроизведение, и хриплый голос певца, будто давно уже ждавшего, когда настанет его черёд, рванул с места в карьер. Танцующие стояли друг напротив друга, слегка покачивая бёдрами. Но вот незамысловатая интрига с участием легкомысленной Долговязой Салли, незадачливой тётушки Мэри и проказника дядюшки Джона стремительно разворачивалась и требовала от танцующих эскалации. Мерные покачивания увеличили амплитуду, затем в разные стороны строго в такт музыке пришли в движение конечности. Эвелина Борисовна время от времени элегантно выбрасывала ногу вверх, опираясь на руку партнёра. Полноватый Андрей Николаевич на поверку оказался очень даже мобильным и пластичным танцором, руки его размашисто разлетались в воздухе, а полусогнутые ноги к середине песни приобрели немыслимую гибкость и двигались из стороны в сторону так залихватски, будто были совершенно независимы от остального тела, и казалось, что уже не музыка задаёт ритм танцующим, а наоборот. Затем ритмичные движения усложнились поворотами танцоров, сначала отдельно друг от друга, затем они, взявшись за руки перекидывали друг друга из стороны в сторону, при этом через определённые промежутки времени Эвелина Борисовна, держась одной рукой за поднятую руку Андрея Николаевича, стремительно перед ним кружилась, одновременно весьма впечатляюще покачивая бёдрами. Песня подходила к концу, и после очередного такого кружения она ловко запрыгнула на руки партнера, поставив яркую точку в хореографической композиции.
- Браво, коллеги! - воскликнул, аплодируя вместе с Варей, Виктор Геннадьевич. - Не знал, что работаю бок о бок с заправскими рок-н-рольщиками. Лихо. Или учились когда этому делу?
- Не то чтоб учились, Виктор Геннадьевич, скорее усердно упражнялись, - сказал Андрей Николаевич, бережно поставив на ноги партнёршу, - в молодости ещё. Тогда это модно было. Хотя рок-н-ролл до сих пор танцуют. Зажигательный штука, согласитесь.
- Особенно эта песня в исполнении автора, - сказала, тяжело дыша, Эвелина Борисовна.
- Мне больше нравится в битловском исполнении, - признался Андрей Николаевич.            
Вы у нас известный битломан, - в голосе Эвелины Борисовны впервые за вечер проскользнули кокетливые нотки.
- Музыка сближает даже, казалось бы, непримиримых оппонентов, - резюмировал Виктор Геннадьевич.
- А я вот, старая перечница, никак в толк взять не могу: что это за искусство такое? - вмешалась в беседу Татьяна. - Орут как ненормальные сиплыми голосами и дрыгают руками, ногами: туда-сюда, туда-сюда. Где тут искусство-то, объясните старушке?
- Татьяна, во-первых, никакая ты не старушка, а ещё женщина в расцвете сил, а, во-вторых, ну не будь такой консервативной, - сказал Виктор Геннадьевич.
- И это вы мне говорите, Виктор Геннадьевич, - парировала Татьяна, сделав акцент на слове “вы”.
- Вы, Татьяна Александровна, ещё современную музыку не слышали, - сказал Андрей Николаевич. - Хотя там, собственно, и музыки-то никакой нет, один барабанный бой, как в африканском племени. По сравнению с ней рок - классика.
- И хорошо, что не слышала, - заметила Татьяна.
- Это мы, Андрюша, стареем и отстаём от времени. И что ты на африканцев-то накинулся? У них фольклор такой, то есть с национальным колоритом, - сказал Виктор Геннадьевич, сощурившись в улыбке.
- Может быть, Виктор Геннадьевич, может быть. А я вот хочу у Варвары Александровны спросить, понравилось ли ей, как мы танцевали?
- Понравилось, и даже очень понравилось. Вы хорошо чувствуете музыку, под которую танцуете.
- Ну, для такой музыки особо тонкого вкуса не требуется. Впрочем, благодарю за высокую оценку наших скромных способностей, Варвара Александровна. А я так подозреваю, что и вы неплохо танцуете.
- Танцует, танцует, - подтвердила Татьяна. - И правда очень неплохо.
Что же вы танцуете, то есть в каком жанре? - спросил Андрей Николаевич.
- Я давно уж не танцевала. В молодости только, под вальсы да фокстроты. Но это когда было…
- Слушай, Варя, а станцуй-ка ты “Барыню”, помнишь, как раньше?
- Да ты что, Татьяна. Я уж и забыла…
- Станцуйте, Варвара Александровна, - попросил Виктор Геннадьевич. - А я вам подыграю. Я видел, в той комнате семиструнная гитара на стенке висит.
- А вы играете? Не знала. Гитара-то есть, да только ей уж сто лет, на ней ещё наша мама играла, - сказала Татьяна.
- Ну и принеси, посмотрим.
Татьяна принесла гитару. Виктор Геннадьевич внимательно осмотрел инструмент.
- А что, на удивление хорошо сохранилась. Струны целы. Только вот настроить надо. Так что, станцуете, Варвара Александровна? - спросил Виктор Геннадьевич.
- Станцуйте, Варвара Александровна, - подхватил Андрей Николаевич.
- А и правда, Варя, станцуй, - сказала Татьяна, - а коли не получится, так и не беда, мы тебя не осудим.
- Совсем даже не осудим. Что ж мы злыдни какие! - подтвердил Андрей Николаевич. - Так что же, Варвара Александровна? Вот и именинница просит.         
- Пожалуй что и станцую, - неожиданно согласилась Варя. Она улыбнулась, и в глазах её зажглись огоньки. - Андрей Николаевич, налейте мне еще красного вина.
Андрей Николаевич вопросительно посмотрел на Татьяну.
- Варя, может, не стоит? Тебе нельзя много.
- Налейте, налейте, - настаивала Варя.
Андрей Николаевич наполовину наполнил бокал. Варя взяла его и быстро выпила.
- Я готова, - сказала она Виктору Геннадьевичу.
- Одну минутку, я только гитару настрою.
- Таня, - сказала Варя, - дай какой-нибудь платок.
Татьяна открыла шкаф, достала синий шёлковый платок и передала Варе. Виктор Геннадьевич тем временем проверял настройку гитары.
- Подождите, - сказала Варя, - я туфли надену. Ну не в тапочках же танцевать.
- В самом деле, - подтвердил Андрей Николаевич.
Когда Варя вернулась в чёрных остроносых туфлях с низкими каблуками, Виктор Геннадьевич уже настроил гитару и был готов аккомпанировать.
- Варвара Александровна?
- Я готова, - сказала Варя, при этом в голосе её чувствовалось, что прежняя решимость сменилась волнением.   
- Очень хорошо, - громко сказал Виктор Геннадьевич, почувствовав её неуверенность, - начинаем!
Он взял первый аккорд, а затем стал медленно перебирать струны, обозначая простой рисунок танца. Он внимательно посмотрел на Варю. Та некоторое время стояла неподвижно, сосредоточенно глядя перед собой. Виктор Геннадьевич, сделав затейливый перебор, вернулся к основному мотиву. Варя повела плечами, вскинула голову и стала медленно двигаться по отведённому для танца пространству, время от времени поднимая вверх правую руку с платочком, кисть левой при этом находилась на поясе. Она то сдвигала полукругом руки перед собой, то широко раскрывала их в стороны с поднятыми вверх ладонями. Она двигалась всё быстрее, влево и вправо, совершая плавные движения руками. Выражение лица сменилось с напряжённого и неуверенного на строго-сосредоточенное, и сквозь него время от времени просвечивалась удовлетворённая улыбка. Получается! Виктор Геннадьевич повысил темп, Варя сделала круговое движение, руки на поясе, чёрные туфельки ритмично застучали по дощатому полу, при этом она с вызовом смотрела куда-то вдаль, будто преодолевая сопротивление некой недружественной силы. Зрители улыбались и хлопали в такт. Виктор Геннадьевич заиграл ещё быстрее. Наступил кульминационный момент. Варя закружилась быстро, с притопами, поднимая вверх руку с платочком. Перед ней замелькали стол, стена, мебель, зрители - быстрее и быстрее, всё больше сливаясь в одну неразличимую массу. Внезапно возникло неприятное ощущение, что кружение происходит уже помимо её воли, и она не в силах его остановить. Она почувствовала дурноту, пол стал колебаться под ногами. Варя упала и потеряла сознание.
- Варя! - вскрикнула Татьяна и, быстро подбежав к сестре, схватила её за руку, чтобы пощупать пульс.
- Что? - спросил Виктор Геннадьевич и, положив гитару на стул, подошёл к сёстрам.
Татьяна молчала. На лице её была растерянность.
- Не могу нащупать пульс, - сказала она упавшим голосом.
- Отойди, - сказал Виктор Геннадьевич и взял варину руку.
- Ну что? - с тревогой спросил Андрей Николаевич.
- Пульс учащённый, но ровный, - ответил Виктор Геннадьевич. Он взял Варю на руки и перенёс на диван.
- Принеси нашатырь, - сказал он Татьяне.
Татьяна принесла ему кусочек ваты, смоченный нашатырём. Виктор Николаевич поднёс вату к носу Варвары. Она поморщилась и открыла глаза.
- Что случилось? - спросила она.      
Эти слова вызвали у присутствующих улыбку облегчения.
- Что случилось? В обморок изволите падать, барышня, вот что случилось, - ответил Виктор Геннадьевич.
- Я упала в обморок?
- Надо померить давление, - сказал Андрей Николаевич.
- Не надо, мне уже лучше, - сказала Варя.
- На Татьяну посмотрите! - крикнула Эвелина Борисовна.
Татьяна сидела неподвижно, с закрытыми глазами.
- У неё лицо белое, - продолжала Эвелина Борисовна.
Виктор Геннадьевич подошёл к Татьяне и хотел уже приложить вату с нашатырём к её носу. Татьяна открыла глаза и отстранила его руку.
- Ничего, я в порядке. Эвелина, там на кухне, на верхней полке, коробка с лекарствами. Принеси, пожалуйста, пузырёк с валерьянкой. (Обращаясь к Варе) Как ты себя чувствуешь?
- Не беспокойся, Таня. Мне уже лучше.
- Это я, дура, виновата. “Выпей, Варя, сегодня можно”. Нельзя ей вино пить. Ну есть такие люди, которым совсем нельзя.
- Да в чём ты виновата? Не маленькая, могла и отказаться.
- Ну всё, всё, потом разберётесь, - сказал Виктор Геннадьевич.
- Может, скорую вызвать? - спросила Эвелина Борисовна.
- Нет, нет, не надо, - сказала Варя.      
Гости посидели ещё немного и, убедившись, что Варе стало лучше, пошли собираться в прихожую. Уже в верхней одежде вернулись в комнату, чтобы попрощаться с хозяйками. Татьяна сидела на стуле у дивана, на котором лежала Варя, сёстры о чем-то тихо беседовали.
- Извините, что перебиваю. Я хочу сказать, если что, звони мне в любое время, - сказала Татьяне Эвелина Борисовна.
- Татьяна, позволь я присяду на минутку, - попросил Виктор Геннадьевич. Можно руку? Ещё разок проверю пульс, - обратился он к Варе.
- Вы были правы, Виктор Геннадьевич: вот тело-то и напомнило душе о его физическом возрасте.
- Ничего, зато вы всем показали, что душа у вас действительно остаётся молодой. Пульс нормальный. А танцевали вы замечательно. Татьяна-то как за вас испугалась, чуть сознание не потеряла. А ведь у нас её часто называют “железная леди” за твёрдость характера. Знать, сильно сестру-то любит.
- Я тоже её люблю, - спокойно и очень серьёзно сказала Варя. 
Виктор Геннадьевич пристально посмотрел Варе в глаза и улыбнулся, и ей показалось, что он держал её руку в своей чуть дольше, чем того требовало измерение пульса.
- Всё обошлось, однако посоветую вам завтра полежать в постели и не напрягаться, - сказал, вставая со стула, Виктор Николаевич.
- Ну, Варвара Александровна, вы нас всех поразили, - сказал Андрей Николаевич. - Несмотря на драматичную концовку, танец удался на славу. “Ну, графинечка, чистое дело марш!”
“Графинечка”. Варя вспомнила Юрия, Крым.
- Не поняла, - сказала Варя.
- Это цитата из романа “Война и мир”. Не читали?
- Нет.
- Обязательно прочтите, - сказал Андрей Николаевич.
- Хорошо, прочту.
- Хотя там много батальных сцен, - возразил Виктор Геннадьевич.
- Что такое “батальные сцены”? - спросила Варя.
- Ну, это про войну, - коротко определил Андрей Николаевич.
- А про войну я не люблю, - сказала Варя.
- А вы их пропускайте, - посоветовал Андрей Николаевич.

 


                3.
Июль.               
Лето 1992 года в Саратове выдалось очень жарким. Даже теплолюбивая Варя чувствовала дискомфорт, когда шла проведать сестру через многолюдный центр города.
Неожиданно для самой Татьяны, задумка её осуществилась: вот уже почти два месяца Варя жила у Виктора Геннадьевича. И произошло это как-то естественно, само собой. Видно очень уж приглянулась ему Варя в тот мартовский вечер. После дня рождения Виктор Геннадьевич стал находить различные поводы, чтобы пригласить сестёр к себе домой. Пили чай, разговаривали, иногда даже танцевали, а в один прекрасный майский вечер Татьяна ушла домой одна.
Виктор Геннадьевич был к Варе добр и внимателен. Она занималась домашними делами, он много работал, и в будние дни она обычно видела его только за завтраком и поздним ужином. А в выходные, когда не было срочных операций, к нему приходили гости, в том числе и знакомые нам Андрей Николаевич и Эвелина Борисовна. А когда они с Варей оставались одни, Виктор Геннадьевич часто просил её рассказать что-нибудь о себе. Варя рассказывала. Не стала вспоминать только об отдыхе в Крыму в конце семидесятых. Иногда и Виктор Геннадьевич рассказывал о себе, но когда один раз Варя что-то спросила о его покойной жене, он дал понять, что не хочет говорить на эту тему. Варя больше не спрашивала.      
Когда Татьяна открыла дверь, Варя сразу почувствовала, что сестра чем-то сильно встревожена.
- Что случилось? - спросила Варя.
- - С Петькой беда, - буркнула в ответ Татьяна.
- Что с ним?
Татьяна отчаянно махнула рукой и спросила:
- Обедать будешь?
- Нет, Таня, я недавно ела. Так что с ним? Расскажи толком.
- Погоди, я тебе чаю налью.
Татьяна порылась в верхней полке и зачем-то поставила на стол тарелки.
- Ой, зачем тарелки-то поставила? Совсем не соображаю, - сказала сама себе Татьяна.
- Сядь, пожалуйста, я сама налью, - сказала Варя и зажгла конфорку с чайником.  - И выпей чего-нибудь успокоительного.
- Да я уж столько выпила…, - снова махнула рукой Татьяна.
Варя налила себе и сестре крепкого чаю.
- Сейчас варенье принесу, - сказала Татьяна.
- Таня, я тебя прошу… Успокойся, сядь и расскажи мне, что случилось.
Татьяна некоторое время не могла начать. Она смотрела в окно, а когда повернула голову, Варя увидела в её глазах растерянность. 
- Случилось… Я тебе говорила, что Петька стал “челноком”. Ну, закупал там разные шмотки в Турции и здесь их продавал. Вообще-то он инженер по образованию, политех окончил, да кому сейчас инженеры-то нужны! Так вот до недавнего времени всё было нормально, и работа эта приносила хороший доход. Купил машину, квартиру и сверх того скопил кое-какие деньги. Взял ещё кредит и открыл небольшой магазинчик тут неподалёку, и торговля пошла довольно бойко. А в начале июня к нему заявились чикуновские.
- Кто?
- Бандиты. Называются так, потому что главный у них некто Чикунов, и банда его помимо прочего рэкетом занимается.
- Чем, чем?
- Рэкетом. Вымогают деньги у предпринимателей. Ну ты что, не слышала что ли? Господи, Варька, ты как не от мира сего, витаешь в облаках. Так вот, пришли они к Петьке и сказали, чтобы он ежемесячно платил им некую сумму. Он им говорит, если я буду столько платить, то скоро разорюсь. А они ему - мол, твои проблемы. Петру деваться некуда, стал платить.
- За что? И почему в милицию не обратился?
- Так вот, слушай. Чикуновские на этом не успокоились и неделю назад снова пришли и сказали, чтобы он продал им свой магазин, и цену назвали заниженную, считай - за копейки. Ну, Пётр отказался. А когда на следующее утро пришёл в магазин, то увидел, что в окнах стёкла побиты, одни решётки торчат. Вот тогда он пошёл в милицию и написал заявление. Петя говорит, что капитан, которому он заявление это подавал, удивлённо так на него посмотрел, но заявление принял. А ещё через два дня на него в подъезде напали два здоровых парня и избили так, что попал он в больницу со сломанными рёбрами и сотрясением мозга.
- О, Господи! - воскликнула Варя.
Татьяна замолчала, сдерживая слёзы. Варя подошла к ней и обняла за плечи. Через минуту Татьяна взяла себя в руки и продолжила:
- Так и туда, в больницу, к нему пришёл от чикуновских какой-то молодой парень в тренировочном костюме и сказал, что если он не перепишет на них магазин, то будет ему совсем плохо, ему и его родственникам. А ещё сказал, что в милицию обращаться не надо, так как там у них свои люди.
- Ужас какой! - сказала поражённая Варя. 
- Да, Варька, такая вот теперь у нас демократия, пропади она пропадом!
- Это что же получается, государство теперь простых людей от бандитов не защищает? Погоди, погоди, Таня, да так быть не может. Значит, надо обратиться в высшие инстанции, в газету.
Татьяна махнула рукой:
- Варька, Варька, ты до сих пор не поняла, в каком мире мы сейчас живём. Там у них всё схвачено, и наверху тоже. Теперь, раз они к нему прицепились, пока всё не отберут, не отстанут. А то и убьют.
- Да как же так? И что ж теперь делать?
- Я не знаю, - сказала Татьяна и заплакала.
- Таня, но что-то же надо делать.      
Татьяна тяжело вздохнула и вытерла платком слёзы.
- Я последние дни всё об этом думаю, думаю и, знаешь, что придумала?
- Что?
- У Эвелины муж - влиятельный человек, шишка.
- Ты мне об этом не говорила. Он кто, чиновник?
- Нет, не чиновник, он крупный бизнесмен. Его в городе все знают, и не только в Саратове. Так вот я и подумала: может, к нему обратиться?
- Как он поможет? Он же бизнесмен.
- А, - вновь махнула рукой Татьяна, - они там все одной верёвкой связаны.       
- Да неужто так?
- Да вот так. Петька говорит, и чиновники, и нувориши с этим Чикуновым за одним столом на приёмах сидят.
- Как ты сказала: “новариши”?
- Нувориши. Ну, это те, которые вовремя подсуетились и на этих чёртовых реформах бешеные состояния себе сколотили.
- А ты мне раньше про реформы да про рынок совсем другое говорила.
- Дура была набитая, - Татьяна встала и заходила по комнате. - Многие в это поверили. Одурачили нас, головы нам заморочили про “макроэкономику”, теперь вот ваучеры эти чубайсовские. Слово-то какое: “ваучер”! А что на деле-то? Лови рыбку в мутной воде - вот и вся “макроэкономика”. Единицы хапают, а миллионы теряют работу и накопленные за годы сбережения. Хотя, так нам дуракам и надо. Нечего было уши развешивать. Да мало ещё, мало! Правду говорят: “Простота хуже воровства”...
Внезапно Татьяна остановилась, села и откинулась на спинку стула.
- Таня, плохо тебе?
- Возьми вон там валидол в шкафу. Накапай капель тридцать.
Татьяна выпила лекарство и прилегла на диван. Вскоре ей стало легче.
- Вроде отпустило, - сказала Татьяна, вновь садясь за стол.
- Ты бы лучше полежала ещё. И вообще, ты не нервничай уж так-то, сестрёнка. Петю, конечно, жалко, но ты и себя побереги. Даст Бог, всё образуется.
- Да как же тут не нервничать-то, - тихо сказала Татьяна.
- Образуется, Таня. Ты правильно говоришь - надо Эвелине звонить, раз у неё муж такой влиятельный.
- Вечером позвоню, когда с работы придёт. Леонид Яковлевич действительно очень влиятельный. Говорят, у него даже в Москве связи есть.
- Что ж ты раньше-то ей не позвонила?
- Да как-то мне в голову не приходило. И не думала я, что до такого-то дойдёт.
- Кошмар какой-то. Неужто так теперь по всей стране? А этот Леонид Яковлевич, он жену-то послушает?
- Надеюсь, послушает. Любит он её, хоть и отношения у них очень странные.
- Почему странные?
- Вот он её любит и при этом на стороне гуляет.
- Как же так может быть?
- Да почём я знаю? Разве их, кобелей, поймёшь!
- А она-то что?
- А она давно уж с этим смирилась. Да и не любит она его, и никогда не любила, а вышла за него, потому что он тогда ещё, в советское время, был высокопоставленным партработником.
- Откуда ты знаешь, что не любит?
- Да уж знаю. Мы всё ж подруги. А любит она знаешь кого?
- Кого?
- Нашего Андрюшу.
- Андрея Николаевича?
- Его родимого.
- Да ты что! А на дне рождения сцепились, как кошка с собакой.
- Она вечно с ним споры затевает, а сама за ним бегает, как девчонка, и ко всем бабам ревнует, вон и к тебе тоже.
- Ко мне? Я для него старовата буду.
- Ну и что? Ты ему понравилась. Я ж его знаю. И Эвелина это учуяла. Я видела, как она на тебя смотрела. Они ведь любовники.   
- Любовники?!
- Только никому не говори, что я тебе об этом рассказала. Хотя… секрет Полишинеля.
- Да кому я расскажу? Ну а что же Андрей Николаевич?
- А ему что? Баба за ним бегает, а он этим пользуется. Он вообще, как ты могла заметить, женский пол почитает и пользуется взаимностью. А что - умён, образован, хорош собой и не женат. К тому же и дамский угодник. Вон как тебя-то обхаживал. Смотри не увлекись.
- Ты же знаешь, я теперь с Виктором Геннадьевичем… Твоя была идея.
- Моя, моя. А что, или не нравится? Как он, как мужчина? Ладно, ладно, вижу - вон щёчки-то покраснели. Есть ещё порох.
- Таня!
- Ну извини, сестрёнка. Я же так, по-свойски спросила.
- Он вежливый, внимательный, добрый, хотя и строгий.
- Да, Виктор Геннадьевич мужчина серьёзный. Считай, повезло тебе.
- Да, повезло. Только…
- Что?
- Он ко мне хорошо относится, только чужая я для него.
- Чужая? А ты погоди, со временем привыкнет и полюбит.
- Нет, Таня. Я же чувствую: стена между нами, и стена эта - жена его покойная. Время тут не поможет.
- Поживём - увидим. Тебе-то он нравится?
- Мне нравится… Я его уважаю и немного боюсь.
- Боишься?
- Странно: вот Николай мог и грубое слово сказать, и даже ударить, а не боялась я его. А Виктора боюсь, хоть он ничем меня не обидел. Это потому, что не пара я ему, другая ему женщина нужна, такая, как его жена.
- Ты погоди, не торопись с выводами. Даст Бог, со временем всё изменится.
- Твоими бы устами…
- Кстати, Варька, - сказала Татьяна после некоторой паузы, - тут у тебя ещё один жених объявился.
- Какой жених?   
- Женька Самойлов. Помнишь, как на поминках Лизы за тобой ухаживал? Всё салатик подкладывал. С тех пор всякий раз, как на улице его встречаю, о тебе спрашивает. А неделю назад сюда заявился: “Варя дома?” Я ему, мол, она сейчас здесь не живёт. “А где она живёт?” Я говорю, что у одной знакомой, а адреса, мол, не знаю. Расстроился. “Ладно”, - говорит, - “увидишь, передай от меня привет”. Так что, имей в виду, если что, у тебя запасной вариант имеется.
Варя улыбнулась.
- Вот я с тобой тут шутки шучу, а на душе кошки скребут. Мне сейчас о другом думать надо, - сказала Татьяна. - Если этот Леонид Яковлевич не поможет, тогда что делать?
- Погоди-ка. Леонид Яковлевич, Леонид Яковлевич… Вспомнила я - он как-то приходил к Виктору. Заперлись они в комнате и долго о чём-то беседовали. Улыбчивый такой, небольшого роста, лысоватый, с мягкой походкой.
- Точно, он. Беседовали, говоришь? Гм… Они же вроде по разные стороны… Леонид по нынешним понятиям, выходит, олигарх, а Виктор Геннадьевич коммунистических взглядов.
- Не знаю, но прощались они друг с другом очень довольные, будто договорились о чём-то важном.
- Хотела бы я знать, о чём? Вот дОжили мы с тобой, Варька, до времён, когда мир с ног на голову перевернулся. Ни черта понять нельзя.

Через неделю после этого разговора Пётр вышел из больницы. Магазин ему пришлось продать, но по достойной цене. Чикуновские ему больше не угрожали.


   
                4.
Октябрь.
Последние деньки золотой осени. Печальное великолепие! Никакое другое время года не символизирует так ярко недолговечность в этом мире красоты, вполне достойной вневременности. Скоро задуют холодные ветры, сорвут с деревьев оставшуюся листву и покроют волнами посеревшую Волгу. И дожди - до первых снегов. Люди оденутся теплее, возьмут зонтики и пойдут по своим делам. Люди быстро приспосабливаются к переменам, хорошим и плохим. Времена меняются - заботы остаются.
Делегация из Саратова, которая принимала участие в 1-ом Конгрессе национального спасения, проходившего в большом зале Парламентского центра в Москве, вернулась в свой город 25 октября. Виктор Геннадьевич встретил членов делегации на вокзале и предложил всем собраться в ближайшие дни и всё подробно обсудить. Судя по оптимистичным высказываниям и общему настроению соратников, было понятно, что мероприятие, на которое возлагались большие надежды, прошло успешно. После недолгого общения Виктор Геннадьевич попрощался с товарищами и отправился домой пешком, так как жил недалеко от вокзала, и, хотя было довольно холодно (+5), но сухо, без ветра и дождя. Все последние дни он провёл в стенах больницы, делая одну сложную операцию за другой, и сейчас ему было в удовольствие пройтись не спеша по центральным улицам города, украшенным золотой осенью. Внезапно он услышал сзади: “Виктор Геннадьевич, извините, не помешаю? Нам, похоже, по пути”. Виктор Геннадьевич обернулся. Это был Виталий Иванов. “Да, Виталий”, - сказал Виктор Геннадьевич, - “нам по пути”.
Виталий Иванов, высокий, худощавый, сорокалетний блондин, работал инженером на одном из оборонных предприятий, до которого ещё не дотянулись руки приватизаторов. С Виктором Геннадьевичем они познакомились в больнице, где Виталий был его пациентом. Во время послеоперационного осмотра доктор и пациент разговорились, и выяснилось, что их политические взгляды во многом совпадают. Знакомство их продолжилось и после выписки Виталия, ставшего активистом местного оппозиционного движения, одним из руководителей которого был Виктор Геннадьевич. Когда Виктор Геннадьевич приглашал своих соратников к себе домой обменяться новостями и обсудить “текущий момент”, Виталий нередко был среди приглашённых. 
- Так говоришь, хорошо съездили?
- Плодотворно, Виктор Геннадьевич.
- Ну, рассказывай.
- Были, конечно, и определённые разногласия, но их удалось преодолеть в рабочем порядке…
- Послушай, Виталий, - перебил его Виктор Геннадьевич, - ты сегодня свободен?
Да, а что?
- Как смотришь на то, чтобы зайти ко мне? Посидим, ты мне про конгресс подробней расскажешь.
- С удовольствием, Виктор Геннадьевич, только жене надо будет позвонить, что я у вас.
- Позвонишь, позвонишь. Подожди меня здесь, я зайду в магазин, куплю коньяку.

Разговор продолжили в кабинете Виктора Геннадьевича. Виталий рассказывал про конгресс, Виктор Геннадьевич внимательно слушал, задавал вопросы. Раздался звонок в дверь. Это были Эвелина Борисовна и Андрей Николаевич. В руках у Андрея Николаевича были торт, бутылка шампанского и ещё какой-то пакет.
- Вот пришли поздравить вас, Виктор Геннадьевич, - сказал Андрей Николаевич, - с успешным проведением операций. Извините, что без приглашения.
- Проходите, коллеги, проходите. Всегда рад вас видеть. Мы тут с Виталием обсуждаем прошедший вчера Конгресс национального спасения. Он только что из Москвы.
- Здравствуйте! - поприветствовал вновь пришедших Виталий
- Добрый день! - протянул руку Андрей Николаевич. - Ну что же, и нам было бы интересно послушать.   
- Одну минуту, - сказал Виктор Геннадьевич, - позвоню Татьяне. Варя, должно быть, у неё. Пусть тоже придут, раз уж мы все тут собрались.
Виктор Геннадьевич, поговорив с Татьяной по телефону, пригласил друзей пройти в гостиную, где накрыл скатертью большой стол, на котором Эвелина Борисовна разрезала торт, а Андрей Николаевич налил мужчинам коньяку, а даме - шампанского.
- Сейчас Варя придёт, приготовит что-нибудь поосновательней.
- А пока предлагаю выпить за Виктора Геннадьевича, самого опытного и талантливого хирурга Саратова! - сказал, вставая, Андрей Николаевич.
- Ну, это ты, брат, хватил. Тем не менее спасибо, друзья, спасибо!
Виктор Геннадьевич, коротко рассказав об операциях, предложил вернуться к теме московского конгресса:
- Коллеги, у нас ещё будет время поговорить о наших медицинских делах. Виталию Сергеевичу это не очень интересно. А вот то, что он имеет рассказать, думаю, будет интересно для всех нас. Так что, Виталий, продолжай, обрисуй ситуацию.
- Я, как Виктор Геннадьевич уже сказал, ездил в Москву для участия в 1-ом Конгрессе национального спасения.
- В каком конгрессе? - перебила, слегка сморщив лицо, Эвелина Борисовна.
В Конгрессе национального спасения, - ответил Виталий, несколько смущённый неожиданным вопросом.    
- Виталий Сергеевич, не обращайте внимание на сии сардонические вопросы. Эвелину Борисовну органически удручают фразы, в которых присутствует слово “национальный”, тем более в сочетании со словом “спасение”.
- Я просто хотела спросить: кого и от чего вы собираетесь спасать?
- Не “от чего”, а “от кого”, Эвелина Борисовна, - поправил Андрей Николаевич.
Виталий посмотрел вопросительно на Виктора Геннадьевича.
- Виталий, ты и правда, не смущайся, - сказал, улыбаясь Виктор Геннадьевич. - Просто у Эвелины Борисовны имеется своя особая точка зрения. Продолжай, пожалуйста. 
- Я до вашего прихода уже рассказал Виктору Геннадьевичу, что конгресс по общему мнению прошёл успешно. Приняли Устав и Манифест Фронта национального спасения, утвердили Политический совет с недавно перешедшими в оппозицию Михаилом Астафьевым, Ильёй Константиновым, Сергеем Бабуриным, а также с такими старыми бойцами как Альберт Макашов. Ну и, конечно, Геннадий Андреевич…
- Виталий Сергеевич, а если подытожить: каков на ваш взгляд главный результат прошедшего конгресса? - спросил Андрей Николаевич.
- Главный результат? Главный результат ясен: объединение национал-патриотической и коммунистической оппозиции, а также и других патриотических сил в единый мощный кулак. Решили так: все разногласия - в сторону. Сейчас у всех нас одна задача - освободить страну от антинародной клики Ельцина. Эх, жаль, вас там не было, Виктор Геннадьевич.
- И мне жаль. Вот и Геннадий Андреевич просил приехать. Но такова уж наша работа: срочные операции отложить нельзя.
- Да, да, вы говорили. Одним словом, Виктор Геннадьевич, решили, значит, объединиться. Силища, скажу я вам, собирается огромная. Недолго Бориске на троне сидеть осталось.
- Ты так думаешь? Гм… А я вот думаю, рано их со счетов сбрасывать. Их ещё многие в стране поддерживают, кто по непониманию, кто из личного интереса. За ними капитал и все основные электронные СМИ. За ними Запад.
- Это, конечно, так, но…
- Но ошибка их в том, - перебил Виталия Виктор Геннадьевич, - что рано они расслабились. После 17 марта посчитали, что всё, страна у них в кармане. Нет, господа “демократы”, мы ещё поборемся.
- Трудно ли было договориться столь разным оппозиционным движениям? - спросил Виталия Андрей Николаевич.
- На удивление - нет, не трудно. Мировоззрения разные, а Родина одна. И она в опасности.
- Кто же ей угрожает? - спросила Эвелина Борисовна.
Раздался звонок в дверь, пришли Татьяна и Варя. Они поздоровались с присутствующими, и Виктор Геннадьевич обратился к Варе:
- Варя, если не трудно, организуй, пожалуйста, что-нибудь для гостей. Ну ты сама знаешь. А то, понимаешь, напитки на столе, а закусить нечем. Непорядок.
Варя пошла на кухню.
- Я помогу, - сказала Татьяна, последовав за ней.
- Так кто же угрожает Родине? - ещё раз спросила Эвелина Борисовна.   
- Кто угрожает? Ельцин, как ставленник мирового капитала.
- Мировой капитал - звучит зловеще! Чем же он так страшен?
- Тем, что хочет подмять под себя весь мир.
- Скажите, Виталий Сергеевич, а такие страны как Америка, Англия или Франция уже находятся под властью этого “мирового капитала”? - спросила Эвелина Борисовна.
- Давно.
- Уровень жизни в этих странах был ниже, чем в Советском Союзе, который не был под его властью?
- Внимание, Виталий Сергеевич! - вмешался Андрей Николаевич. - Выложен козырной туз.
- Что ж, аргумент известный, - ответил Виталий Сергеевич. - Да, уровень жизни у них был выше, - ответил Виталий Сергеевич, - но за счёт чего? За счёт колониализма, эксплуатации стран третьего мира, а также рабочих масс в самих этих странах.   
- А, может быть, в СССР он был ниже из-за неэффективности социалистической системы хозяйствования? - парировала Эвелина Борисовна. - Колониальной системы давно уже нет, а рабочие на Западе, хоть иногда и бастуют, но похоже, власть этого самого мирового капитала их устраивает. Не припомню, чтобы из Англии или Франции была массовая эмиграция в Советский Союз. А вот из Советского Союза многие хотели уехать на Запад.
- Колониальной системы как таковой нет, но её заменил колониализм экономический, политический и колониализм идеологический. Капиталистическая система - не гарантия процветания, ведь это не только Англия, Франция и другие экономически развитые европейские страны. Это ещё многие и многие ограбленные ими страны Африки, Азии и Латинской Америки. Вот в такую страну они хотят превратить и Россию. И дело не только в экономике, тут речь идёт о государственном суверенитете, которого, воспользовавшись нашей наивностью и предательством элит, нас уже во многом лишил этот самый мировой капитал. Вот от чего, а точнее - как верно заметил ваш коллега - от кого мы стремимся спасти нашу страну, и, я уверен, обязательно спасём, - ответил Виталий Сергеевич.      
- Браво, Виталий! Достойный ответ, - сказал Виктор Геннадьевич.
- Так что, назад в СССР? - спросила Эвелина Борисовна.
- Лично я был бы не против, - сказал Виталий Сергеевич. - Только древние говорили, нельзя войти дважды в одну реку.
- В реку - да, но сколько раз, когда России предоставлялся исторический шанс обрести свободу и демократию, она “благополучно” возвращалась в родное тоталитарное болото. И я хочу надеяться, что в этот раз будет иначе, - ответила Эвелина Борисовна.
Виталий Сергеевич приготовился возразить, но в этот момент в гостиную вошли сёстры, которые принесли холодные закуски.
- Девочки, спасибо! - сказал Виктор Геннадьевич. - Давайте, присоединяйтесь. Варя с Виталием уже знакомы. А Татьяне хочу представить: мой друг и соратник Виталий Сергеевич Иванов, по профессии инженер. (Обращаясь к Виталию) А это наша коллега, замечательный хирург Татьяна Александровна, старшая сестра Варвары Александровны. (Обращаясь к сёстрам) У нас тут, как видите, завязался горячий политический диспут. А что вы скажете по этому поводу - вы за социализм или за капитализм? Татьяна?
- Я за социализм.
- А ты, Варя?
- Не знаю, я не разбираюсь в политике.
- Варвара Александровна как всегда скромничает, - сказал Виктор Геннадьевич, обращаясь к Виталию. - Ну что ж, друзья, предлагаю выпить за консолидацию всех патриотических сил в борьбе с мировым капиталом. Татьяна, шампанского?
- Да, немного можно.
- Кстати, - заметил Виктор Геннадьевич, наливая дамам шампанское, - я где-то слышал, что в конце октября отмечают Международный день шампанского. Уж не сегодня ли?
- Нет, Виктор Геннадьевич, послезавтра, 27 числа, - уточнил Андрей Николаевич.
- Вот ведь плут! - Виктор Геннадьевич шутливо пригрозил пальцем своему заместителю. - И это знает. Он всё знает, особенно что касается красивых женщин и спиртных напитков.
- Не всё, Виктор Геннадьевич, не всё, - возразил Андрей Николаевич, разливая коньяк мужчинам, - но, грешен, кое-какими познаниями обладаю.
- Ах, Боже ж ты мой! - с неожиданным саркастическим напором воскликнула Эвелина Борисовна. - Вы только посмотрите: Дон Жуан саратовского разлива, блистательный покоритель женских сердец!
- Эвелина Борисовна, - сказал Виктор Геннадьевич, - что это вы вдруг набросились на коллегу?
- Да я вот подумала: какие же вы, мужики, все самоуверенные, самодовольные! “Обладаю познаниями”! Никогда вы нас, женщин, не понимали, довольствуясь иллюзорными о нас представлениями, которые мы же вам и внушаем, подыгрывая вашему тщеславию.
- Эвелина Борисовна, - вновь с увещевательной интонацией в голосе обратился к ней Виктор Геннадьевич, - что это с вами сегодня? Не слишком ли произвольны ваши обобщения?
- Простите, Виктор Геннадьевич, у меня сегодня с утра дурное настроение, - сказала Эвелина Борисовна, залпом выпив налитое шампанское.
Варя вопросительно посмотрела на Татьяну. Та только слегка повела плечами.
- А мне понравилось, - заявил Андрей Николаевич. - Мощный разоблачительный порыв! Психологическая глубина! Браво! Скажите, Эвелина Борисовна, вы не пробовали, шагая в ногу со временем, читать лекции на феминистских собраниях?
- Перестаньте поясничать, - ответила Эвелина Борисовна.
- Друзья, друзья, - вмешался Виктор Геннадьевич. - Что-то мы с вами далеко ушли в сторону. Давайте выпьем, а затем вернёмся к теме нашего разговора.
- Если вернуться к нашему разговору, - подхватил Андрей Николаевич, закусив коньяк лимонной долькой, - я бы хотел сказать вот о чём. Мы находимся в начале постреволюционной эпохи, когда маховик разрушений и деградации только набирает обороты…
- Боже мой, что за чушь вы несёте, многоуважаемый Андрей Николаевич! - воскликнула Эвелина Борисовна.
- К сожалению, это так, - продолжил Андрей Николаевич. - И очень важно, что в стране находятся здоровые силы, готовые его остановить.  Мы не знаем, когда он будет остановлен, и обновлённая страна вступит в этап восстановления, но соглашусь с Виктором Геннадьевичем в том, что это будет очень непросто. Одно для меня совершенно ясно: западная либерально-демократическая парадигма, длительное время распространявшая своё влияние на весь мир, находится в стадии упадка.
- Неужто загнивает? - с притворным ужасом воскликнула Эвелина Борисовна. - Как? Опять?!
- Загнивает, Эвелина Борисовна,- сказал Андрей Николаевич.
- Позвольте узнать, как вы это определяете? - спросила Эвелина Борисовна.
- Просто: влияние её всё меньше основывается на былой привлекательности, и всё больше на военном, финансовом и информационном давлении. Она заставляет себя любить.
- Какой вздор! - возразила Эвелина Борисовна. - Запад всегда был силён и привлекателен, а нынче, одержав победу в холодной войне, как никогда прежде. Не выдавайте желаемое за действительное, уважаемый Андрей Николаевич. 
- Во-первых, не всегда, а во-вторых - не было никакой победы Запада. СССР рухнул в результате глубинных внутренних процессов, которые Запад только ускорил. Да, сила у них есть, а вот привлекательности всё меньше.
- Ты так думаешь? - спросил Виктор Геннадьевич. - Я, признаться, не замечаю. Им внимают, им подражают во всём мире. В том числе и мы.
- Мы в первую очередь, - согласился Андрей Николаевич, - к моему огромному сожалению. Но я уверен, со временем этот морок пройдёт.
- Бред! - презрительно воскликнула Эвелина Борисовна.
- Пройдёт, Эвелина Борисовна, - продолжил Андрей Николаевич. - Запад разоблачит себя сам. Процесс вырождения, имеющий давнюю историю, близится к своей кульминации. Шесть или семь веков назад Европа вырвалась из обскурантистской клети Средневековья в гуманистический антропоцентризм Возрождения. Из огня да в воду. Эмансипация эта дала богатые всходы в науке и культуре, так как Запад инерционно ещё долгое время опирался на свои христианские корни. Но по мере секуляризации западного сознания, увлечённого открывшимися перед ним широкими возможностями, высокие понятия всё больше подвергались десакрализации. Разум, отчуждённый от веры, вырождался в плоский рационализм, добро - в благотворительность, а красота - в пустое эстетство и самолюбование, в ту самую внешнюю привлекательность Запада, в отточенную за века манкость, изощрённую манерность, которые заменяли собой представление о прекрасном. В английском языке есть слово “fascination”, которое можно перевести как “обаяние”, “очарование”, “привлекательность”. Оно происходит от латинского “fascinus”, что означает “чары”, “колдовство”. В процессе тотального обмирщения Запада “fascination”, в его исходном значении, стало вытеснять красоту (“beauty”) с высокого пьедестала, на котором та по праву находилась. Это привело к опасной мутации эстетического восприятия и смешению понятий. И вот уже в современном английском “fascination” и “beauty” - практически синонимы. А ведь это понятия совсем разного порядка и разной значимости. “Beauty” (прекрасное) ассоциируется с истиной, с добром, с благородством. Для “fascination” (очарования) логос, этика и мораль чужды, даже враждебны. “Fascination” культивируется и расцветает в атмосфере превосходства, избранности, элитарности, вне которой тускнеет и теряет свою притягательность. Эта тема гениально раскрыта в знаменитом романе великого ценителя красоты Оскара Уайльда “Портрет Дориана Грея” как противоположение “fascination” в лице Лорда Генри Уоттона и “beauty” в лице художника Бэзила Холлуорда, которого в конце романа убивает главный герой, зачарованный блистательными парадоксами убеждённого гедониста Уоттона. Как известно, сам автор также был склонен к гедонизму в его артистическом, художественном изводе, суть которого состоит в погоне за ощущениями, в наслаждении красотой во всех её проявлениях и в игнорировании всех других важнейших способностей, заложенных в душе человека. Тем ценнее тот факт, что роман являет собой убедительное свидетельство гибельности этого мировоззрения. Тут Уайльд-гений побеждает Уайльда-гедониста. Но в отличие от писателя, Европа в целом охотно поддалась гедонистическому соблазну, и её прекрасная культура прошлого так же контрастирует с нарочитым уродством постмодернизма, как прекрасный портрет Дориана Грея с обезображенным пороками лицом самого героя романа, проявившимся после его смерти.          
Андрей Николаевич завершил свою речь, наступила небольшая пауза. Затем Виктор Геннадьевич сказал:
- Браво, Андрей, это было весьма познавательно!
Оратора наградили аплодисментами. Виктор Геннадьевич обратил внимание на то, что аплодировала и Эвелина Борисовна.
- Эвелина Борисовна, - спросил Виктор Геннадьевич, - я вижу, и вы согласны с Андреем?
- Не совсем, - ответила Эвелина Борисовна. - Во всяком случае это что-то новенькое. Такого я ещё не слышала. 
- Да, Андрей, сформулировал ты мастерски, - сказал Виктор Геннадьевич. - Очаровал нас всех своим краснословием. Как, ты говоришь, это слово-то английское?
- Фасинейшн.
- Вот, вот. Однако сдаётся мне, Андрюша, что и тебе, как Оскару Уайльду, не совсем чужд этот самый гедонизм, а? Признавайся.
- Не чужд, Виктор Геннадьевич, совсем не чужд, - подтвердила улыбаясь Эвелина Борисовна. 
- Что скажешь? - спросил Виктор Геннадьевич.
- В допустимых пределах, - ответил Андрей Николаевич, вызвав смех присутствующих. 
- Ну а если серьёзно, - продолжил Виктор Геннадьевич, - это, конечно, всё очень интересные наблюдения - красота, искусство и всё такое. Я сам люблю искусство, литературу, однако, что касается вопросов истории и социологии, мы, марксисты, рассуждаем проще и основательнее: деградация Запада происходит в результате закономерных социально-экономических процессов, описанных Марксом ещё сто с лишним лет тому назад. Так было и так есть, верно Виталий?
- Совершенно верно, Виктор Геннадьевич. В основе этих процессов лежит классовая борьба и историческая обречённость капитализма.
- Я бы тут ещё уточнил, - добавил Виктор Геннадьевич, - что применительно к современности речь идёт прежде всего об определённых кругах крупного капитала с глобалистскими амбициями. Мы вот с Виталием хорошо понимаем, о чём идёт речь. Посему, друзья, предлагаю следующий тост за социальную справедливость и за победу трудящихся всех стран! (Все присутствующие, кроме Вари, чокаются и выпивают). Хороший коньяк, однако. Редкость по нынешним временам. Надо будет взять пару бутылок про запас. Кстати, он у нас сегодня за разговором быстро закончился. 
- Проблема решаема, - сказал Андрей Николаевич, доставая из пакета бутылку точно такого же коньяка.
- Ого! - воскликнул Виктор Геннадьевич. - Гуляем! Ты где купил?
- В винном недалеко от вокзала, - ответил Андрей Николаевич.
- Там же, где и я. Ладно, будем считать, что технические вопросы решены, можем продолжить разговор. (Обращаясь к Татьяне) Татьяна, а ты что молчишь? Скажи своё мнение.
- Я с вами, Виктор Геннадьевич, совершенно согласна. Сейчас социализм, Советский Союз ругать принято. А я так скажу: да, далеко не всё в те времена было идеально, но не было такого безобразия, такого обмана и грабежа простых людей как сегодня. И была большая цель, которая объединяла наш народ. Была надежда.
- Татьяна Александровна абсолютно права. Мы вот тут пьём коньяк и шампанское под хорошую закуску. До нас ещё не докатилось это колесо опустошения. А сколько людей работают за нищенскую зарплату или вовсе потеряли работу и накопленные за долгие годы сбережения, голодают или кончают жизнь самоубийством!
- Да, Виталий, и чем скорее мы это колесо остановим, тем скорее возродится страна. Ну а ты, Варя, что скажешь? - спросил Виктор Геннадьевич.
- Я согласна с Андреем Николаевичем.
- Поясни, - попросил Виктор Геннадьевич.
- Я, быть может, не всё поняла из того, что он говорил, и не все слова мне известны, но очень верно было сказано, что истинная красота добра и благородна, а внешний лоск обманчив, за ним часто скрывается пустота, эгоизм и чувство превосходства над другими. И я ещё согласна, что без веры в Бога “разум, добро и красота” скудеют и вырождаются. Я это понимаю, только сказать как Андрей Николаевич не умею.
- Зато вы очень ярко подытожили, Варвара Александровна, - сказал Андрей Николаевич.         
- Мне сейчас вспомнился один телеспектакль, - продолжила Варя, - старый, семидесятых годов, кажется. Пьеса Островского, называется “Светит да не греет”. Я коротко расскажу сюжет, а вы сами судите, имеет ли это отношение к тому, о чём говорил Андрей Николаевич, или нет. Сюжет простой: в своё имение в провинции приезжает барыня, долгие годы жившая за границей, чтобы продать имение, так как  нуждается в деньгах. Пока барыня подыскивает покупателя, она и её прислуга Даша сильно скучают в этой “глуши” по яркой заграничной жизни, куда хотят поскорее вернуться. Между делом барыня успевает обаять своих соседей-помещиков, включая потенциального покупателя. Долгая жизнь за границей не прошла даром. Однако они ей были неинтересны. Однажды вечером она случайно подслушала разговор молодой влюблённой пары, Бориса и Ольги и, чтобы развлечь себя во время вынужденного пребывания в российской “глуши”, она решила соблазнить Бориса. Под выдуманным предлогом она пригласила его в своё имение и сразу произвела на него впечатление. Борис любил свою невесту, но в сравнении с заграничной штучкой та вдруг показалась ему - как это он сказал? - “невидной и простенькой”. Они поехали кататься на тройке, а на следующий день, когда Борис уже был готов забыть о заезжей барыне, она пришла к нему сама и пустила в ход все свои чары. Она ни о чём не просила, она требовала, и тем настойчивее, чем больше ощущала его податливость. От властного, требовательного тона, она переходила к заверениям и нежным признаниям и, размягчив его сердце, вновь позвала его с собой. Борис недолго сопротивлялся и, пообещав обеспокоенной появлением опасной соперницы невесте, что в последний раз немного покатает барыню на лодке и забудет о ней навсегда, попросил Ольгу прийти к нему тем же вечером. Наступил вечер, она пришла, но его не было дома. Предчувствуя беду, Ольга пошла искать его к реке и случайно стала свидетельницей того, как окончательно побеждённый опытной соблазнительницей Борис говорит, что готов броситься за ней куда угодно. “Нам или жить вместе, или умирать вместе”, - говорит он ей. Та недоумевает: “Зачем умирать?” Для светской дамы, привычной к ни к чему не обязывающим любовным забавам, слова его прозвучали дико. Они ей непонятны, они её тревожат, и она быстро находит предлог, чтобы уйти. Зато эти слова хорошо понятны Ольге. В последнем разговоре с Борисом там же, на берегу реки, она не упрекает его, в её словах одна только спокойная, отчаянная решимость, заглушившая все другие чувства. Она желает ему счастья, прощается и уходит. А на следующее утро Борис узнаёт, что Ольга утопилась в реке. В отчаянии он бежит к реке, прыгает с высокого берега в Волгу и погибает. Вот вкратце такая история.    
- Гм, - прервал паузу, наступившую после рассказа Вари, Виктор Геннадьевич. - Как ты говоришь пьеса называется, “Светит да не греет”? Что-то не припомню…
- Я смотрел этот телеспектакль. Давно, правда, ещё молодым, - сказал Виталий Сергеевич.
- И я смотрела, - сказала Эвелина Борисовна, - и не так давно. Постановка Малого театра. Режиссёр, кажется, Царёв. Постановка хорошая и актёры играют хорошо: Нифонтова, Коршунов, молодая Ирина Купченко. Но сама пьеса, на мой взгляд, слабовата. Впрочем, это вообще-то пьеса другого драматурга, не помню его фамилию, Островский только довёл её до завершения. И вот эти фатальные суицидальные порывы в конце, как мне кажется, выбиваются из общей логики сюжета, выглядят чрезмерными. А “заезжая барыня”, Ренёва, кстати, выписана довольно живо. Она энергична, умна и обаятельна. Недаром один из соседей-помещиков, прощаясь с ней в финальной сцене, говорит: “Спасибо, осветили нас”.
- “Осветила”, - с иронией повторил Виталий Сергеевич. - Только “свет” этот стоил жизни двум чистым душой молодым людям, чувства которых, в отличие от охотницы за сиюминутными ощущениями, были глубоки и искренни. А спектакль заканчивается тем, как “умная и обаятельная”, сопровождаемая верной прислугой, спешит покинуть своё бывшее имение, чтобы в погоне за новыми яркими ощущениями в европейских столицах поскорее забыть, какой страшный след она оставила за недолгое пребывание в провинциальной российской “глуши”. И можно не сомневаться, что очень скоро она забудет про зло, которое причинила для того только, чтобы избавиться от скуки и потешить своё женское самолюбие. Ведь у неё, как и у современного Запада, больше нет таких понятий как “добро” и “зло”. На их месте прочно утвердились лицемерие и эгоизм. Этот хищнический эгоизм Запада, прикрываясь, как сказал Андрей Николаевич, “отточенными манерами”, соблазняет - как он это сделал с нашим народом - красивыми речами о свободе, демократии и посулами материального благоденствия, и в конечном итоге приводит к порабощению, деградации и гибели. “Светит да не греет” - какая точная характеристика главной героини пьесы и “цивилизованного” Запада!
- Уже и не светит, - добавил Андрей Николаевич.
- Всё верно сказал, Виталий! - одобрил Виктор Геннадьевич.
- Вы говорите, давно пьесу смотрели? А помните концовку? - спросила Эвелина Борисовна. - Помните последний диалог между Ренёвой и Борисом? Борис говорит ей: “Я не знаю, кто из нас виноват. Если вы виноваты, я вас утоплю”. Он, как и вы, ещё ищет виноватого на стороне. Ренёва спрашивает: “Как же вы не заметили с первого взгляда, что я на серьёзную страсть не способна?” Тот отвечает вопросом на вопрос: “Как же вы не заметили с первого взгляда, что я серьёзный человек?” И Ренёва ему говорит: “А если вы серьёзный человек, то как же вы, страстно любя свою невесту, могли через полчаса увлечься другой женщиной?” И Борис, в отличие от вас, Виталий Сергеевич, возлагающего всю вину на заграничную барыню, находит в себе мужество признать про себя: “Да, я ищу виноватого, а он здесь, на глазах!” И, если уж считать российский народ соблазнённым и обманутым, то возникает вопрос: как же он с такой лёгкостью позволил себя обмануть? 
- Ну и память у тебя, Эвелина! - воскликнул Виктор Геннадьевич.
- Не жалуюсь.
- У Эвелины Борисовны на самом деле феноменальная память, - подтвердил Андрей Николаевич. - И тут я с ней согласен: резонный вопрос.
- Допустим, - ответил Виталий Сергеевич. - Но если у вас, Эвелина Борисовна, хорошая память, то вы должны помнить, какая мощь пропаганды обрушилась на советских людей извне, через “голоса”, “свободы”, “голливуды” и массовую культуру ещё в брежневское время, а в так называемую “перестройку”, уже внутри страны - через “огоньки”, “московские новости” и прочие СМИ при попустительстве, а вернее сказать, при поощрении высшего руководства.
- Пропаганда шла с обеих сторон, - сказала Эвелина Борисовна, - но их оказалась убедительней. Кстати, Виталий Сергеевич, чем вы объясните тот факт, что советские руководители сами способствовали развалу Советского Союза?
- Чем? Личными амбициями, желанием быть обласканными Западом, стать частью западного мира.
- Но почему вдруг возникло такое желание, и почему оно не возникало у прежних руководителей? - спросил Андрей Николаевич.
- Проглядели, поставили предателя во главе государства, - ответил Виталий Сергеевич. 
- Как потом выяснилось, он там не один такой был, - уточнил Андрей Николаевич.
- У меня до сих пор это в голове не укладывается, - сказал Виталий Сергеевич.             
- Вот и у меня тоже, - признался Виктор Геннадьевич. - Имея такую власть, такие возможности… Не понимаю. Однако что ты этим хочешь сказать, Андрей?
- Я хочу сказать, что в конечном итоге дело даже не в них. Они лишь инструменты.
- Запада? - спросил Виктор Геннадьевич.
- Истории. 
- Не понимаю. Что ты имеешь в виду?
- Этот процесс вызревал давно, и не с двадцатого съезда, как многие считают, а с самого зарождения советской власти, чья идеология базировалась на классовой вражде и воинствующем атеизме. Фундамент, подверженный коррозии. Настал момент, когда советские люди, в большинстве своём, перестали верить в ценности, на которых держалось государство, - ответил Андрей Николаевич. - Именно в таких случаях и происходят революции.
- Идеологический кризис не сам собой приключился, он был хорошо подготовлен, - сказал Виктор Геннадьевич.
- Виктор Геннадьевич, мы с вами медики и хорошо знаем, что вредоносные внешние воздействия на организм существуют всегда, но становятся критическими только в случае ослабления иммунитета, - сказал Андрей Николаевич.
- Почему же он ослаб? Что ты думаешь, Виталий?
- Я, Виктор Геннадьевич, всё же думаю, что роковой удар был нанесён в 1956 году. С этого началось.
- Да, наломал Никита дров, - согласился Виктор Геннадьевич, - открыл ящик Пандоры, и пошло-поехало: Солженицын, шестидесятники, диссиденты… 
- Подложили мину замедленного действия под всю советскую историю, под веру в построение общества справедливости. Бросили тень на саму теорию Маркса, посеяв сомнения в её научной обоснованности, - сказал Виталий. 
- При чём тут Солженицын? - спросил Андрей Николаевич. - На ком вина? На тех, кто совершал преступления, или на том, кто предал их гласности, пусть и не имея при этом доступа к точной архивной информации? Не будь Солженицына, рано или поздно это сделал бы кто-то другой. Корни 1991 года лежат не в 20-ом съезде, а в самой советской идеологии, породившей массовые репрессии. А что касается “сомнений в научной обоснованности”, так, может, дело в том, что теория Маркса не выдержала испытания исторической практикой? Борьба классов, конечно, имеет место в истории, но видеть в ней главный двигатель исторических процессов, игнорируя другие, в том числе более важные факторы, значит обрекать себя на сильно упрощённое видение действительности, что всегда опасно. 
- Виновата не теория, Андрюша, а горе-теоретики, догматики и схоласты, вставшие во главе государства после Сталина и выдававшие себя за марксистов, но так и не понявшие истинной сути марксистской философии.
- А там была философия? - спросил Андрей Николаевич. 
- А что же там было по-твоему?
- Главным образом социология и политэкономия.
- А Гегель, как один из источников марксистской мысли, а другие немецкие философы? - спросил Виктор Геннадьевич.
- Да, Маркс неоднократно заявлял о такой преемственности, - ответил Андрей Николаевич, - хотя на самом деле не имел к Гегелю, ровно как и к другим представителям немецкого классического идеализма - Канту, Шеллингу, Фихте, - никакого отношения. Скорее он был их противоположностью.
- А диалектика? - возразил Виталий Сергеевич. - Единство и борьба противоположностей, переход количества в качество…?
- Сам Маркс писал, что его ”диалектика” представляет собой полную противоположность гегелевской. Что диалектика стоит у Гегеля вверх ногами, и её нужно перевернуть, чтобы найти рациональное (читай: “материальное”) в мистической (читай: “духовной”) оболочке,  потому как - цитирую по памяти - “не сознание людей определяет их бытие, а (в перевёрнутом состоянии) общественное бытие определяет их сознание”.
- Да, в перевёрнутом состоянии, но диалектика, - возразил Виктор Геннадьевич.
Никакой диалектики там нет, одно схоластическое кокетство.
- Как это понимать?
- Диалектика Гегеля “тезис - антитезис - синтез” применима к сфере понятий, идей, эйдосов, а не к чисто материальной, экономической, которую Маркс считал основой бытия. А потому ему и его толкователям приходится притягивать гегелевскую диалектику к его теории за уши,  рассуждая о сменах социально-экономических формаций или, ещё хлеще, о противоречии, например, между потребительской стоимостью и стоимостью меновой и так далее. Где он там нашёл антитезисы и синтезы? Так при желании диалектику можно притянуть к чему угодно.
- Ты, Андрей, не слишком ли много на себя берёшь? - сказал Виктор Геннадьевич. - Тебе должно быть известно, каким авторитетом Маркс до сих пор пользуется в научном сообществе.
- Ну, Виктор Геннадьевич, ссылка на авторитет - последний аргумент. Со школьной скамьи слышу о том, что марксизм является непререкаемой истиной, своего рода “религией”, верой во всесилие теории Маркса, очищенной от ереси недоумков. Ереси решительно отвергаются “истинными” марксистами, а сами отвергатели при этом пребывают в состоянии вдумчивого предвкушения “правильного” Маркса, преображающего несовершенную действительность. Кто сей муж, призванный очистить бородатого оракула от еретической накипи? И не слишком ли много оказалось недоумков среди его толкователей? А, может, повторяю, дело в самой теории? “Не сотвори себе кумира”, - сказано в Библии.   
- А вы читали “Капитал”? - спросил Виталий Андрея Николаевича.
- Нет, не читал. Мне для понимания сути учения вполне хватило тех работ, которые нас заставляли читать в институте. А вы читали?
- Я читал. Не полностью, но читал.
- А вы, Виктор Геннадьевич? - спросил Андрей Николаевич.
- “Капитал” не читал. Я читал другие его работы. 
- Вообще, надо признать, мало кто штудировал этот фундаментальный труд из фанатичных сторонников Маркса, - сказал Андрей Николаевич. - А что касается “научного сообщества”, научные сообщества, Виктор Геннадьевич, бывают разные. Есть, например, такие, в которых убедительно обосновывается высказанная мной точка зрения.
- Это какие же?
- Например, русская религиозная философия. Многие русские философы сами прошли в молодости через соблазн марксизма, но впоследствии стали его последовательными критиками.
- Религиозная философия, - саркастически произнёс Виктор Геннадьевич. - Это всякие там бердяевы и прочие фантазёры? Так вот у тебя это откуда! Вот отчего я постоянно слышу вместо научного подхода: “сакрализация”, “духовный”, “религиозный” и ещё какие-то там, понимаешь, “эйдосы”. Ты твердишь об этом целый вечер. Какое религия вообще имеет отношение к философии и социологии? При чём здесь всё это? Ты что, поп что ли? - сказал Виктор Геннадьевич, не скрывая раздражения.
- При том, Виктор Геннадьевич, что религия всё расставляет по своим местам: в центре мироздания - не человек, как утверждает материализм в различных своих вариациях, а Бог. И это кардинально меняет всю картину мира. Материалистическая теория живуча, поскольку льстит человеческому тщеславию, предлагая стройные, удобопонятные схемы, подразумевающие всесилие человеческого рацио. Но мир устроен по законом его Творца, а не по произвольным рассудочным построениям одарённых теоретиков. И потому за бортом таких стройных схем, игнорирующих духовную сторону жизни, всегда остаётся много неучтённого, “лишнего”, необъяснимого, игнорирование и непонимание которого в конечном итоге приводит к краху этих теорий при их соприкосновении с действительностью, духовной в своём основании. И как это ни будет звучать противоречиво для материалистического сознания, взгляд на мир истинно верующего человека более глубокий, трезвый и менее подверженный разного рода утопиям, так как он помнит о грехопадении и сознаёт, что мир этот несовершенен, и человек, опираясь только на свои силы, не может построить на земле рай, но может и должен, с Божьей помощью, не допустить ад, если не будет создавать себе кумиров, призывающих к осуществлению богоборческих утопий, - ответил Андрей Николаевич.
Виктор Геннадьевич внимательно посмотрел на своего заместителя и сказал:
- Красиво излагаешь, Андрей. Я всегда ценил твоё ораторское искусство. Но ты не прав.
- Он прав! - возразила Варя.
- Варя! - осекла сестру Татьяна.
- Давайте-ка ещё выпьем, а то, я вижу, наша дискуссия приобретает слишком крутой оборот, - сказал Виктор Геннадьевич, проигнорировав возражение Вари.
Виктор Геннадьевич разлил коньяк мужчинам и предложил женщинам шампанское. Татьяна и Варя отказались. Эвелина Борисовна подставила свой бокал.
- Интересное кино, - сказала она, улыбаясь.
- Я не против религии, - продолжил Виктор Геннадьевич, - я сам православный, у нас в партии есть верующие и других конфессий. Однако зачем же противопоставлять? Вот и Геннадий Андреевич говорит, что Моральный кодекс строителя коммунизма и Нагорная проповедь полностью совпадают. И цель у них одна - возвышение человека.
- В чём-то совпадают. Но есть одна существенная разница.
- Какая?
- Христос говорит о жизни вечной в Доме Отца Своего, в то время как Маркс, а за ним и Геннадий Андреевич, - о временном благоденствии на земле. В христианстве возвышается дух, он первичен, у Маркса же он (культура) в числе прочего есть некая “надстройка” над социально-экономическом базисом. И если уж быть последовательным до конца, то надо признать, что марксист не может быть православным или, скажем, мусульманином по определению.
- Поразительный вывод! Это почему? - возмутился Виктор Геннадьевич. 
- А меня, Виктор Геннадьевич, всегда поражало то, с какой лёгкостью многими умными, образованными и порядочными людьми игнорируется очевиднейший факт, заключающийся в том, что марксизм - это не просто атеизм, марксизм - это непримиримое, воинствующее богоборчество.
- Вы имеете в виду известные слова Маркса “религия - опиум для народа”? - спросил Виталий Сергеевич. - Но он имел в виду не религию вообще, а касту священнослужителей, обслуживающих интересы господствующего класса, капитала.
- Я уже говорил о том, - продолжил Андрей Николаевич, - что учение Маркса не имеет никакого отношения к диалектике Гегеля. Но зато оно имеет самое прямое отношение к другому “источнику”: вульгарному материализму Фейербаха. Учение Фейербаха для марксизма - не просто “источник” или “составная часть”, это его смысловое ядро. В отличие от диалектики Гегеля, семена философии Фейербаха нашли в сознании Маркса чрезвычайно благодатную почву. Маркс пишет: “Уничтожение религии как иллюзорного счастья народа есть требование его действительного счастья”. Слышите? “Требование”! Вот он - “перевёрнутый” Гегель! Всё учение Маркса пронизано непримиримой борьбой за “освобождение” человечества от веры в Бога.
- Это ужасно, - тихо сказала Варя.
- Что ужасно? - недовольно спросил Виктор Геннадьевич.
- Ужасно, что столько лет мы жили под властью такой идеологии, - ответила Варя.
- Такой идеологии? - переспросил строгим тоном Виктор Геннадьевич. - Эта идеология позволила нам восстановить государственность, рухнувшую к октябрю 1917 года, победить в гражданской войне, за кратчайший срок превратить нашу аграрную страну, отстававшую от Запада на целое столетие, в мощную индустриальную державу, ликвидировать неграмотность огромного большинства граждан, победить в Великой Отечественной Войне, осуществить первый в мире пилотируемый космический полёт и сделать ещё многое и многое другое. Вот что свершила наша страна под руководством Ленина и Сталина, опираясь на идеологию победившего пролетариата! 
- Вы действительно верите, что Сталин был марксистом? - спросил Андрей Николаевич.
- Что? Не понял. А кем же он был по-твоему?
- Классическим диктатором, и притом из наиболее властолюбивых и жестоких. Думаю, что, в отличие от Ленина, он не разделял никаких марксистских идей, да и Маркса не любил. И если бы в силу исторической необходимости ему пришлось обосновывать свою власть с помощью какой-либо другой идеологии, он делал бы это с большей охотой и с той мерой последовательности, с какой эта идеология обеспечивала бы ему оправданность его неограниченной власти.
- Наконец-то я слышу что-то разумное, сказанное этим человеком, - сказала Эвелина Борисовна.
- Ну, Андрей, ты не перестаёшь меня удивлять, - сказал Виктор Геннадьевич, неодобрительно глядя на своего заместителя. - Я так вижу, ты любыми путями хочешь принизить роль Сталина в истории нашей страны. Ничего у тебя не получится. Даже противники Сталина признавали в нём великого государственного деятеля.
- Я ничего не говорил про “великость”, Виктор Геннадьевич. Его роль в истории бесспорно велика. Он обладал острым политическим чутьём и сверхчеловеческой работоспособностью. Откуда он для этого черпал силы? Источник может быть не только свыше. И государственническая великость часто идёт рука об руку с самым циничным злодейством. Таких примеров в истории было много.
- Я не буду вновь перечислять заслуги Сталина перед нашей страной, если они не имеют для антисталинистов никакого значения, - отчеканил Виктор Геннадьевич, нахмурив брови. - Приходилось ли ему быть жестоким? Да, приходилось. Под репрессии попали в том числе и мои родственники. И не скажу, что незаслуженно: меньше надо было языком трепать. Да, наказания, возможно, нередко были чрезмерно суровыми. Но не забывайте, какое было время! Было не до юридических тонкостей. И надо понимать: многие незаконные репрессии на местах предотвратить он не мог. И ещё, в чём прав Виталий: именно после смерти Сталина и прихода этого прощелыги Хрущёва начался процесс постепенного демонтажа советской власти, приведший в конечном итоге к краху российской государственности.
- Вы ставите знак тождества между советской властью и российской государственностью в целом? - спросил Андрей Николаевич.
- Безусловно. Россия и коммунизм - синонимы. 
- Марксистско-ленинская идеология лежала в основе российской государственности в течение семидесяти с лишним лет. Идеология рухнула, а за ней посыпалась государственность. Это так. Но Россия существует более тысячи лет, и семьдесят лет советской власти - это лишь один из этапов её истории. За тысячу лет не раз казалось, что страна стоит на краю пропасти и вскоре перестанет существовать как государственное образование, но каждый раз она вставала на ноги и становилась сильнее. И на этот раз Россия, преодолев либеральную, западную заразу, возродится на новых, суверенных идеологических основах, свободных от низкопоклонства и богоборчества.
- Нашёлся-таки пророк в нашем отечестве, - с сарказмом произнёс Виктор Геннадьевич. - А теперь послушай, что я скажу: страна наша возродится тогда, когда мы по-настоящему осознаем правоту глубоко обоснованной, научной теории Карла Маркса и воплотим её в жизнь.
Андрей Николаевич развёл руками.
- Не возродится! Без Бога не возродится, - вмешалась в разговор Варя.
- Варя! - вновь попыталась остановить сестру Татьяна.
- Я никак попал на богословский семинар! - воскликнул Виктор Геннадьевич.
- Нет, Таня, я скажу, - настаивала Варя. - И ещё скажу о Сталине. Вот Татьяна помнит, как мы горько плакали, когда услышали по радио о его смерти. Нам тогда казалась, оборвалась жизнь страны и наша жизнь тоже. Мы с тревогой думали о том, что нас ждёт впереди, и не видели будущего. Так чувствовали тогда  миллионы советских граждан, завороженные этим именем - “товарищ Сталин”. На каждом шагу, куда бы ты ни пошёл, висели его фотографии, портреты, стояли его скульптуры. По радио, в газетах ежедневно, как заклинание, повторялось: “отец, вождь, учитель; любимый, родной, лучший друг физкультурников”, и кому еще он там был лучшим другом. И этот голос - неспешный, сухой, однотонный, с сильным восточным акцентом - вещавший под бурные аплодисменты прописные истины как некие откровения. “Слава товарищу Сталину! Слава!” - не утихала воодушевлённая аудитория, несмотря на успокаивающие жесты вождя. Казалось бы, всё это выходило уже за рамки реальности. Но мы не замечали. За долгие годы его правления мы привыкли к этому умопомрачению, к этой болезненной восторженности вперемешку со страхом.
- Варя, большинство людей не знали тогда ни о каких репрессиях и жили своей жизнью, - сказала Татьяна.
- И в этой своей обычной жизни многие вдруг сталкивались с тем, во что трудно было поверить, настолько это контрастировало с советской пропагандой. Я вспоминаю довоенные годы. Я, маленькая девочка, спрашиваю родителей, куда делась моя подружка, с которой мы ещё недавно играли во дворе? Отец опустил глаза вниз, а мама испуганно смотрела на меня и сказала, что подружка уехала ненадолго к родственникам и скоро вернётся, и быстро перевела разговор на другую тему. А через много лет я её встретила и узнала о том, что её родители были арестованы по доносу (их потом реабилитировали), а её определили в детский дом. Сколько их было, таких искалеченных человеческих судеб! Когда с улицы был слышен звук проезжавшего автомобиля, мама с тревогой подходила к окну. Автомобиль проезжал мимо, но тревога долго не сходила с её лица. Мы, дети, конечно, ничего тогда не понимали, но страх от взрослых передавался и нам. Вот Андрей Николаевич говорил о том, что его поражает, с какой лёгкостью умными, образованными и порядочными людьми игнорируется богоборчество марксистской теории. А меня поражает, как умные, образованные и уважаемые люди, говоря об укреплении государства и снижении цен на продукты при Сталине, игнорируют весь этот ужас, который пережили люди за годы его правления. Сотни тысяч расстрелянных, миллионы томившихся долгие годы в ужасных условиях в тюрьмах и лагерях. Многие из них, как потом выяснилось, не совершали никаких преступлений, а проступки многих других в нормальных странах повлекли бы за собой наказания в виде двухнедельного ареста или штрафа. Как уважаемые люди, патриоты своей страны, не хотят признать, что человек не должен жить в атмосфере беззакония и страха, какими бы государственными соображениями это ни оправдывалось? Страх убивает в человеке всё живое, калечит душу порой страшнее, чем физическое насилие калечит тело…
- Хватит, Варя! Прекрати! - крикнул Виктор Геннадьевич, ударив по столу кулаком. - Ты говоришь о том, чего не понимаешь! Ты повторяешь клеветнические измышления либеральных борзописцев, задача которых - опорочить советскую историю, а вместе с ней и нашу страну, наш народ и великие подвиги и достижения советских лет, исказить смысл и значение Великой Октябрьской Революции, освободившей простой народ от эксплуатации и несправедливости, и оказавшей огромное положительное влияние на ход мировой истории. Как ты не понимаешь, что они любыми путями и средствами пытаются очернить Сталина, ненавидя его за то, что он не дал их идеологическим предшественникам, троцким и бухариным, использовать нашу страну как плацдарм для глобального господства космополитического интернационала! И если бы одержали верх они, репрессии, о которых, не замолкая, вопят их идеологические последователи с середины восьмидесятых годов, были бы куда страшнее, а последствия - катастрофичнее.            
- Но то, что она говорит - это правда, - возразила Эвелина Борисовна.
- Это не правда, - твёрдо заявил Виктор Геннадьевич.
- И всё же это правда, - сказал Андрей Николаевич. - Либералы завышают масштаб репрессий, а коммунисты, и вообще патриотический лагерь, почему-то рассматривают эту тему исключительно как инструмент разрушения страны. Это часть нашей истории, да, тёмная её сторона, но которую нельзя замалчивать или оправдывать, давая, кстати говоря, тем самым мощный пропагандистский козырь в руки лукавых либеральных оппонентов, чьи идеологические предшественники как раз имеют прямое отношение к организации и проведению репрессий. Разумеется, они этим пользуются, перекладывая историческую ответственность на сегодняшних коммунистов-государственников.
- Назвался груздем - полезай в кузов, - возразила Эвелина Борисовна.
- Не разделяя коммунистической идеологии, - продолжил Андрей Николаевич, - я уважаю тех, кто остался в компартии или вступил в неё после того, как она перестала давать карьерные преимущества, в то время как недавние, но быстро прозревшие партийные и комсомольские активисты стали высокомерно навешивать на них ярлыки, называя их “комсой”, “совками” и “красно-коричневыми”. Но всё больше людей понимают, что их обманули красивыми байками о “свободе” и “демократии”, и ищут опору, которая может быть противопоставлена сегодняшнему дикому капитализму, вседозволенности и разрухе, и, к сожалению, находят её не в православной вере, не в тысячелетней истории нашей страны, не в национальной классической культуре, а в “красном державнике” Сталине, не сознавая, что зло может проявляться не только в либеральном обличье, но и в прямо противоположном. 
- По поводу Сталина Варвара Александровна тут ещё очень мягко высказалась, - сказала Эвелина Борисовна. - Я бы к её словам много чего добавила.
- Не сомневаюсь, - сказал Андрей Николаевич. - Замечу только, что причины негативного отношения к Сталину у вас, Эвелина Борисовна, и у Варвары Александровны принципиально различны, - ответил Андрей Николаевич. - Впрочем, вы сами это прекрасно знаете.
Эвелина Борисовна промолчала, потягивая шампанское из хрустального бокала.
- Да, уважаемые господа-товарищи, - подытожил Виктор Геннадьевич, - выходит так, что наши пути-дороги расходятся: мы с Виталием остаёмся верными коммунистическим идеалам. Татьяна Александровна, надеюсь, тоже. Эвелина Борисовна выбирает капитализм. А ты, Андрей? Тебе с твоими знаниями и неравнодушным отношением в стороне стоять не получится. С кем ты? Судя по твоим словам, разве что с белогвардейцами.
- Нет, они хотят вычеркнуть советский период из отечественной истории как некую трагическую ошибку, а из истории ничего вычеркивать нельзя. Любой исторический опыт даётся не зря.               
- Так ты за социализм или за капитализм? - допытывался Виктор Геннадьевич.
Андрей Николаевич улыбнулся.
- Я за социализм, но без Маркса.
- Это как же? - с удивлением спросил Виктор Геннадьевич.
Объясню. Когда в ходе истории человеческое сообщество, сначала в лице какой-либо одной нации, созревает до готовности восприятия некоего нового качества - будь то монотеизм, понятие закона, права, социального равенства и так далее - увлечённое этим новым качеством, оно абсолютизирует его и отказывается от всего, что было прежде. Так устроено революционное сознание. Вот и марксизм, исторической задачей которого была идея социальной справедливости, вместе с грязной водой капиталистической эксплуатации, разоблачение которой следует признать его несомненной заслугой, стремился перечеркнуть все мировоззренческие основы и представления прошлого. И Советский Союз, предпринявший попытку воплотить идею социальной справедливости в жизнь, следуя на начальном этапе материалистическому нигилизму Маркса, также отказался от своего прошлого, в том числе и от веры в Бога, поплатившись за это десятилетиями произвола и насилия. Но шло время, стихали исторические бури, и многое из того, что отвергалось на начальном этапе, вернулось на круги своя на следующем витке спирали, включая то новое, ради которого были совершены исторические ошибки и пройдены суровые испытания. В нашем бренном мире всякое новое качество проявляется не в том идеальном виде, в котором изначально задумывалось, но, проходя проверку исторической практикой, очищается от утопических односторонностей и выявляет заблуждения и просчёты, неизбежно допущенные в своё время в тиши академических кабинетов. В этом, я думаю, и заключается истинная диалектика истории.
- Значит, ты тоже считаешь социализм и религию совместимыми? - спросил Виктор Геннадьевич.
- Вполне. Социализм вообще-то - это не про идеологию, это социально-экономическая структура общества, вполне гармонирующая с религиозным мировосприятием. При этом важно учесть ошибки прошлого и, сохраняя государственный контроль над ключевыми отраслями, не сваливаться в тотальное госпланирование, поддерживать частное предпринимательство и рыночную конкуренцию в лёгкой промышленности и сфере услуг.
- Так в чём тогда разница между капитализмом и социализмом, если и там, и там - и рынок, и планирование?   
- Я не экономист, но считаю, что разница в том, что при капитализме главное - прибыль, а при социализме - человек. Экономика - для человека, а не наоборот. И все частности определяются этим главным принципом.   
- Ну, с этим трудно не согласиться, - сказал Виктор Геннадьевич после некоторой паузы. - А где Варя? Что-то её давно здесь нет.
- На кухне, должно быть, - сказала Татьяна. - Я пойду посмотрю.
Через минуту Татьяна вернулась в комнату. 
- На кухне её нет. Ушла.
- Ушла? - переспросил Виктор Геннадьевич.
- Извините Виктор Геннадьевич, я пойду узнаю: может, ей плохо стало.
- Да, да, конечно, Татьяна. Позвони мне потом.
- До свидания.
- Н-да, странно, - сказал Виктор Геннадьевич, проводив Татьяну. - Ушла вот так, не попрощавшись.
- Обиделась, - предположила Эвелина Борисовна.
- На что же ей было обижаться? - возразил Виталий Сергеевич. - Виктор Геннадьевич правду сказал. А на правду не обижаются.
- Да, странно, - повторил Виктор Геннадьевич.
- Однако же, Виктор Геннадьевич, и мне пора, - сказал Виталий Сергеевич. - А то жена ругаться будет. Спасибо вам и спасибо всем за компанию и интересный разговор!
- Я тебя провожу, - сказал Виктор Геннадьевич, последовав за Виталием в прихожую.
Перед тем, как уйти, Виталий шутливо приложил руку к кепке и, встав по стойке смирно, отчеканил:
- Товарищ командир, разрешите доложить: в наше смутное время, в эпоху ренегатов и перерожденцев я, советский инженер Виталий Сергеевич Иванов, по-прежнему остаюсь верным делу трудового народа, делу Ленина и Сталина!
- А я в тебе никогда и не сомневался, - ответил Виктор Геннадьевич, крепко пожав ему руку.          
Проводив Виталия, Виктор Геннадьевич вернулся в комнату. Эвелина Борисовна и Андрей Николаевич что-то негромко обсуждали.
- О чём беседуете, коллеги? - спросил Виктор Геннадьевич.
- Да вот, продолжаем обсуждать сегодняшние темы, - ответил Андрей Николаевич.
Ну что ж, разговор действительно был интересным, и ты, Андрей, очевидно играл в нём сегодня первую скрипку.
- Не скромничайте, Виктор Геннадьевич, ваше соло звучало не менее впечатляюще. Однако и нам, пожалуй, пора идти.
- Давай-ка на посошок, - сказал Виктор Геннадьевич, разливая оставшийся коньяк. - Эвелина Борисовна, шампанского? Тут как раз немного осталось.
- Не откажусь, - ответила Эвелина Борисовна, подставив свой бокал.
Провожая гостей в прихожей, Виктор Геннадьевич не удержался и сказал:
- Говоришь ты, Андрей, как по писаному, чистый Цицерон. И всё-таки позиция твоя представляется мне не совсем ясной, вроде как - и нашим, и вашим. А времена нынче такие, что надобно определиться. Так всё-таки, ты за кого? - вновь спросил Виктор Геннадьевич.
- Я за Россию. За ту светлую, талантливую страну, которой, я верю, она станет в будущем. И не в таком далёком.
- “Блажен, кто верует”, - с усмешкой сказала Эвелина Борисовна.
- Ну а как же по-твоему разрешится борьба между нами, коммунистами, так называемыми демократами и, условно говоря, белыми патриотами? - допытывался Виктор Геннадьевич.
- Настанет время, когда этой борьбы не будет. Когда все поймут, что в конечном счёте между ними нет противоречий, если они, конечно, истинные социалисты, демократы и патриоты, а не прикрываются своими идеями для каких-либо корыстных целей.
- Снова говоришь загадками.
- Нам просто нужно понять, что все они - разные ипостаси единого целого и, будучи очищенными от исторических предубеждений, не отменяют, а дополняют друг друга: свобода и демократия - без вседозволенности и космополитизма, социализм - без богоборчества и уравниловки, и главное - вера в Бога, без начётничества и обскурантизма. Назовём это христианский социализм.
- Страна у нас многоконфессиональная.
- Хорошо, пусть будет духовный социализм, - уточнил Андрей Николаевич. - Виктор Геннадьевич, вам спасибо за гостеприимство и возможность поделиться своими размышлениями, - сказал Андрей Николаевич. 
- И вам спасибо, коллеги! Посидели хорошо. Вот Эвелина Борисовна, вижу, немного захмелела. А тебя коньяк совсем что ли не берёт? Только голосистей становишься.
- “Достигается упражнением!”, - сказала Эвелина Борисовна.
- Что это вас, Эвелина Борисовна, сегодня на цитаты потянуло? - спросил Андрей Николаевич.
- Это из-за шампанского, - ответил за неё Виктор Геннадьевич.

Проводив гостей, Виктор Геннадьевич устроился в любимом мягком кресле и прикрыв глаза старался расслабиться и ни о чём не думать. Но мысли произвольно проплывали в голове, как облака по небу:
“Отдохнуть хотел, а устал ещё больше… Варя… Упрямая! Ушла, ничего не сказала. Во всём против, поперёк, а с Андреем соглашается… Язык у него подвешен хорошо. Допустим. Но он не прав…”


                5.
- Таня, Таня, ну куда столько-то! Как мы это до вагона-то дотащим? - спросила Варя.
- Ничего. Петька обещал прийти. Он парень крепкий, донесёт. А там, ты сама сказала, Алёша тебя с приятелем встретят. Ты такого варенья в своём Ленинграде ни в одном магазине не купишь. Моё фирменное, саратовское. Да ты сама знаешь. Вадик любит варенье?
- Вадик любит, но… Таня, вот эта банка точно лишняя. Петьку своего пожалей.
- Говорю же, здоровый он, ему не в тягость.
- Спасибо, но больше не возьму.               
- Ладно. Когда поезд?
- Через три часа.
- Давай чаю выпьем на дорожку.
Татьяна заварила крепкий чай и достала розетки для варенья.
- Эх, Варька, зря уезжаешь. Ну чего тебе вдруг приспичило? На работу не идти, внука в садик определили. Что тебе здесь не живётся? 
- Живётся мне здесь хорошо. Да вот Алёша звонил, говорит, Вадик каждое утро плачет, не хочет в садик идти. Просит, чтоб я приехала, с внуком посидела.
- “Каждое утро плачет”, - с осуждением повторила Татьяна. - Он что у вас, из особого теста что ли? Ну поплачет и перестанет. Напрасно у ребёнка на поводу идёте. Сделаете из него тепличное растение.
- Жалко мне его. Внучок всё-таки.
- Жалко ей. А как же другие-то дети? Ходят, и ничего. Нельзя баловать.
Раздался телефонный звонок. Татьяна подошла к телефону:
- Вещи собрали, тебя ждём, сынок… Что? Не сможешь? Ты же обещал!... А-а, вот как. Поняла.
- Не придёт, - сообщила Татьяна, положив трубку. - Форс-мажор у них там какой-то на работе.
- Что же нам теперь делать?
- Не знаю. Таксиста попросим.
- Неудобно.
- Мы заплатим. А вообще-то, Варька, бросила бы ты лучше свои причуды и осталась дома.
- Нет, Таня, надо ехать.
- А как же Виктор Геннадьевич?
Виктор Геннадьевич, должно быть, сердится на меня, что я с ним не согласна была. Когда вещи вчера забирала, так мы с ним почти и не разговаривали.
- Не согласная она, гляди-ка. Не согласна, возьми да промолчи. Так нет, каждое слово поперёк! Не любят мужики, когда им перечат. Похитрее надо быть. Хотя, я думаю, он не очень-то и сердится. Нравишься ты ему. Я знаю. И вообще - повезло тебе, Варька. Такой мужчина… Да ты знаешь, сколько баб тебе завидуют? Так что давай не дури, оставайся.
- Нет, надо ехать.
- Вот упрямая! В отца пошла.
- Не упрямая я, Таня. Я по своим соскучилась. Сколько месяцев уж не виделись. А Виктор Геннадьевич… он хороший человек, это правда. Только не пара я ему. Разные мы.
- Да ерунда это всё. Стерпится - слюбится. Все люди разные, а главное - чтобы жили ладом.
- Не могу я себя заставить любить чужого человека. 
- Удивляешь ты меня. Тебе что, семнадцать лет что ли? Про любовь она заговорила. Человек достойный, обеспеченный, к тебе хорошо относится - чего тебе ещё надо?
Раздался звонок в дверь.
- Это кто? Никак Петька отпросился всё-таки, - сказала Татьяна и пошла открывать дверь.
Варя услышала в прихожей мужской голос. Татьяна и гость вошли на кухню. Это был Женя Самойлов. Выглядел молодцом: сбрил усы и бороду, нарядился в костюм с цветастым галстуком, а в руках букет алых роз и бутылка шампанского. Парадная улыбка и сильный запах одеколона.
- Здравствуй, Варя!
- Женя, здравствуй! У тебя сегодня какой-то праздник?
- Может, и праздник. Это всё от тебя зависит.
- Ты, во-первых, сядь, - вмешалась Татьяна, забирая у него цветы и шампанское, - а во-вторых, не говори загадками, а скажи прямо, с чем пришёл. Я тебе пока чаю налью и цветы твои в вазу поставлю. Цветы-то Варе что ли принёс?
- Варваре Александровне. Дело у меня до неё есть. Вернее, предложение.
- Никак посвататься хочешь? - суровым голосом спросила Татьяна.
- Ты, Татьяна, погоди, вперёд не забегай, - сказал Евгений.
- Тебе варенья какого, вишнёвого или малинового?          
- Вишнёвого. Малиновое, оно хоть и полезное - шлаки выводит - да у меня на малину аллергия.
- И аллергия у тебя какая-то особенная, - заметила Татьяна.
- Наследственная, - пояснил Евгений. - У нас в доме сроду малину не держали. Так вот, значит, я и говорю: мы люди немолодые, и в нашем возрасте одному, как перст, жить скверно, бесприютно…
- Значит, всё-таки свататься, - сказала Татьяна. - Гляди-ка, издалека заходит.
- А хотя бы и свататься, что же здесь такого? Мы люди одинокие. Я человек серьёзный…
- Ну извини, серьёзный человек, - прервала его Татьяна. - А почему ты решил, что Варвара Александровна одна?
- Так вы не одна, Варвара Александровна?  - осторожно спросил Евгений.
- Женя, ты чего на “вы”-то перешёл? Предложение твоё для меня очень даже лестное. И что ты человек серьёзный, я и не сомневаюсь. Только старовата я для сватовства, - ответила Варя.
- “Любви все возрасты покорны”, - Евгений произнёс эти слова так проникновенно, что сёстры рассмеялись.
- И что же я опять такого смешного сказал? - с обидой в голосе спросил Евгений.
- Женя, ты, пожалуйста, не обижайся, - сказала Варя. - Это мы так, по-доброму смеялись. Уж больно выразительно ты сказал. Прости нам наше женское легкомыслие.       
- Да я и не обижаюсь.
- А что касается сватовства, человек ты хороший, достойный. Только я вот сегодня в Петербург уезжаю по семейным обстоятельствам.
- В Петербург? И надолго уезжаете? - спросил Евгений.
Надолго.
- Вот, значит, оно как, - пробормотал он, вставая со стула. - В Петербург, значит … Стало быть, не судьба. Ну что же, спасибо, хозяюшка, за чай, я тогда уж, пожалуй, пойду.
- Куда это ты заторопился? - спросила Татьяна.
- Мил гость, что недолго гостит, - ответил Евгений и направился в прихожую.
- Шампанское-то возьми. Мы с Варей не пьём, - сказала Татьяна.
- Оставь, угостишь кого-нибудь. 
- Погоди, Женя, - остановила его Татьяна. - Я тут подумала - у нас к тебе вот какая просьба: у Вари поезд через два часа, вещей много, мы вдвоём не справимся. Петька, сын мой, обещал помочь, да его с работы не отпускают. Раз уж пришёл, будь другом, помоги.
- Отчего не помочь, помочь можно.
- Спасибо, Женя! У меня прямо гора с плеч свалилась, - сказала Варя. - Таня, я пойду позвоню девочкам лизиным, попрощаюсь.
Через полчаса Татьяна, Варя и Евгений с вещами стояли у дома и ждали вызванное такси. Вдруг они увидели Петра, бежавшего им навстречу.
- Глядите, Петька! Вырвался всё-таки! Вот молодец! - похвалила сына Татьяна.
- Фу, успел, - тяжело дыша, проговорил Пётр.
- Здравствуй, Петя! Спасибо, что пришёл! - сказала Варя.
- И тебе, Женя, тоже спасибо, что готов был помочь, - сказала Татьяна. - Ну, теперь уж не надо, Петя поможет.    
- Ничего, и я провожу, - сказал Евгений. - Вещей-то у вас и правда много.

         
               
                6.
Прожекторы, установленные на здании вокзала и на вышках по периметру терминала, горели, как огромные звёзды, прорезая сгустившуюся мглу осеннего вечера, освещая платформы, вдоль которых длинными нитями вытянулись поезда, терпеливо ожидающие своего отправления. У седьмого вагона поезда “Саратов - Санкт-Петербург” столпилась небольшая компания: Варя, Татьяна, Евгений и Пётр. Проводить Варвару Александровну также пришли лизины дочки, Марина и Карина.
- Жалко, тётя Варя, что вы уезжаете, - сказала Марина.
- Да уж. Как ни уговаривала её остаться, всё без толку, - сказала Татьяна. - Так и тянет её от нас к промозглым балтийским ветрам.
- Ну, это понятно, - сказала Марина.
- Что тебе понятно? - спросила Татьяна.
- Санкт-Петербург - вот это город! Не то что наш Саратов. Я бы тоже туда уехала, если бы была возможность.
- И я, - поддержала Марину младшая сестра.
- Эх, девчонки, - с укором сказала Татьяна, - нет в вас местного патриотизма. А я свой город люблю и не променяю его ни на какой другой, будь то Москва или ваш распрекрасный Санкт-Петербург. И название-то поменяли на старорежимное. А какое было красивое - Ленинград!
- Девочки, Петербург, конечно, красивый город, но я уезжаю по семейным обстоятельствам, - повторила Варя.
- Жаль, - сказал Евгений. - Однако, если Варвара Александровна так решила, значит, так надо. А про города скажу: хорошо там, где нас нет.
- Умница, Женя, не то что наша чересчур прагматичная молодежь, - похвалила Татьяна.
- Какая? - спросил Евгений.
- Прагматичная. Ну, очень уж расчётливая.
- Смотрите, - сказала Марина, - какой-то мужчина идёт. К нам, похоже.
Когда мужчина подошёл ближе, все узнали Виктора Геннадьевича. Несмотря на холодную погоду, чёрное демисезонное пальто его была расстёгнуто, в руке - большая красная роза.
- Всем добрый вечер! - сказал Виктор Геннадьевич. 
Варя, смущённая неожиданным появлением Виктора Геннадьевича, вопросительно посмотрела на сестру. Та отвернула взгляд в сторону, будто читала надписи на вокзальном табло.
- Вот, Варя, это тебе, - сказал Виктор Геннадьевич, протягивая ей цветок. - Было видно, что он тоже волнуется. - Татьяна Александровна позвонила мне и сообщила, что ты уезжаешь.
- Спасибо, Виктор Геннадьевич, что пришли, - ответила Варя.
- Ты больше ничего не хочешь мне сказать? - спросил Виктор Геннадьевич.
- Хочу поблагодарить вас за всё, - ответила Варя после некоторой паузы.
- Уезжаешь всё-таки. Почему так спешно?
- Сын просит приехать, с внуком посидеть.
Виктор Геннадьевич внимательно посмотрел Варе в глаза.
- С внуком посидеть… В этом причина?
- Да, - ответила Варя, опустив взгляд.
- Значит, так тому и быть. Тебе тоже за всё спасибо. И прости меня, если чем обидел.
- Нет, Виктор Геннадьевич, ничем вы меня не обидели.
- Не скрою, мне жаль, что ты уезжаешь. Ну, прощай.
- Прощайте, - ответила Варя.
Виктор Геннадьевич как-то рассеянно кивнул головой и не спеша пошёл к выходу. Проводница громко объявила, что поезд отправится через две минуты, и просила пассажиров зайти в вагон.
Все молча смотрели на Варю.
- Дорогие мои, - сказала она, - спасибо вам за то, что пришли меня проводить. Я обязательно приеду ещё в Саратов, и мы все снова встретимся.
Татьяна обняла Варю и проронила слезу.
- Ну всё, - сказала она, - иди, а то поезд без тебя уедет.
Варя зашла в вагон, поезд тронулся, и через окно она увидела, как провожающие махали ей руками. Поезд подрагивал, медленно преодолевая привокзальные перекрёстки путей и, наконец, вырвавшись на свободу, стал набирать скорость, чтобы кануть в бездонную вечернюю мглу. “Прощай, родной город!”         
В поезде она долго не могла заснуть. На память приходили разные эпизоды из её жизни в последние месяцы. Некоторые воспоминания вызывали досаду, другие - улыбку. Она не чувствовала грусти расставания, только накопившуюся усталость от длительного пребывания в ранее незнакомой ей среде и общения с ранее незнакомыми ей людьми. Но в глубине души она ощущала, что только-что закончилась ещё одна важная глава в книге её жизни.
Она заснула только после долгой остановки в Москве, спала очень крепко и проснулась, когда поезд с большой скоростью пробегал уже мимо ленинградских пригородных платформ. Приближаясь к городу, он снижал скорость, и вот уже из окна были видны городские кварталы и прямые, как стрелы, шоссе. “Вот я и дома”, - подумала Варя и удивилась своей мысли. 
На вокзале её встретили Алёша и Вадик. Обняв сына и маленького внука, она почувствовала, как сильно по ним соскучилась.
- Подождите меня здесь, я поищу носильщика, - сказал Алёша. - Всё время шныряли тут с тележками, а когда надо - с огнём не сыщешь. 
- А где же твой приятель? - спросила Варя.
- Он не смог прийти.
Когда Алёша ушёл, Вадик спросил Варю:
- Бабушка, а что ты мне привезла?
- Я привезла тебе много вкусного варенья. Ты любишь варенье?
- Люблю, - разочарованно ответил Вадик, очевидно ожидавший чего-то совсем другого.
Варя посмотрела на внука и подумала:
"Вот так - уезжала невестой, а приехала бабушкой".


   

XIII. ВИЗИТ В ПРОШЛОЕ. ДЕКАБРЬ 1995.
                1.
Декабрь начался, но зима ещё не наступила. Она пришла было в середине ноября с лёгким морозцем и обильным снегопадом, но всего только на несколько дней. Снег растаял, температура поднялась до +5 - +7 градусов, и всё вокруг вновь окрасилось в тоскливые серо-коричневые тона. Сегодня погода тоже была необычно тёплая для этого времени года, но сухая и солнечная.
Варя решила ехать на кладбище, привести могилу Николая в порядок. Последний раз там были Алёша с женой в августе месяце. Варя несколько раз порывалась поехать, но сын отговаривал, так как почти всю осень ей нездоровилось, да и погода была скверная: дожди, туманы, ветер. Она не любила осень, особенно позднюю - этот период ожидания зимы - и с возрастом переносила его всё тяжелее.
Электричка шла медленно, и дорога заняла почти два часа. Варя два раза прочитала длинное письмо от сестры. Она давно его ждала и обрадовалась, увидев утром в почтовом ящике. Сестра писала о вновь подскачивших ценах на продукты и коммунальные услуги, о нищенской пенсии и об отсутствии подработки. “Если бы не Петя, не знаю, как бы я жила. Так что мне ещё очень повезло, ведь некоторые пенсионеры умудряются на свою пенсию ещё кормить и других членов семьи, потерявших работу или несколько месяцев не получавших зарплату”.
Татьяна также написала о событии, потрясшем Саратов: “Помнишь, я тебе говорила о группировке Игоря Чикунова, которая угрожала расправиться с моим Петькой, если он не отдаст им за бесценок свой магазин? Так вот, на днях сам Чикунов и ещё десять его подельников были расстреляны двумя неизвестными в небольшом офисе у Алтынной горы. Последние годы Чикун считался как бы теневым лидером города, да видно, перешёл дорогу кому-то поважнее. Из Москвы приехала следственная бригада, включая высокопоставленных чиновников МВД. Только убийц, я думаю, они не найдут”.
Рассказала Татьяна и об их общих знакомых: “Как я тебе уже писала, Виктор Геннадьевич стал депутатом Государственной Думы. Недавно видела его по телевизору. Давал интервью какой-то журналистке. Такой весь солидный, представительный. Правительство ругал. Вот, Варька, не уехала б тогда, была бы сейчас женой депутата (Варя улыбнулась). В Саратов наведывается редко. После его увольнения главврачом стал Андрей Николаевич, но в должности был недолго. Тоже уволился и уехал в Москву, где постоянно сотрудничает с одним из толстых журналов. Появляются его статьи и в газетах, некоторые из них я читала. Пишет он как всегда хорошо, только не всё понятно. После его отъезда Эвелина была некоторое время ВРИО, и только недавно её утвердили в должности. Да, совсем забыла сказать! Месяц назад умер её муж, Леонид Яковлевич, от сердечного приступа. Он, конечно, из “жирных котов”, а мне всё одно его жалко. Ведь он тогда Петьке моему сильно помог. Видела недавно твоего жениха, Женьку рыжего. Опять отрастил усы и бороду и, как всегда, бегает по каким-то своим делам. Передавал тебе привет. Говорит, предложение его, если что, остаётся в силе. Так что, сестрёнка, имей в виду - ты всё ещё на выданье. Вот такие у нас новости. У Пети и у Насти всё по-прежнему, без изменений. А как дела у Алёши и Вадика? Напиши.”
         
Варя вышла из электрички на хорошо знакомую платформу и пошла на рынок за цветами. Здесь мало что изменилось. Лишь недалеко от станции построили небольшое двухэтажное здание, на первом этаже которого разместился очередной продовольственный магазин, а наверху продавали разные разности - от средств против перхоти до рыболовных аксессуаров. На рынке тоже всё было по-прежнему,  только не осталось знакомых продавцов. Впрочем, одну женщину Варя узнала, и та как раз продавала цветы. Варя купила четыре гвоздики и, поговорив с ней пару минут, пошла на кладбище через знакомый сосновый бор.
Как всегда приветливо покачивались кроны высоких сосен, встревоженно каркали перелетавшие с дерева на дерево вороны. Пахло хвоей и прелой листвой. Варе вспомнилось, какое смятение, досаду и унижение она испытала, идя по сосновому бору после телефонного разговора с женой Юрия. Да и то сказать, чего ж она хотела, на что надеялась? Говорят, от любви глупеют. Не так. Любовь сбивает с толку. Что раньше было важно, теряет значение. Что прежде существовало только в фильмах и романах, становится вдруг реальностью, целиком заполняющей твою жизнь. Да и вообще, этот мир плохо приспособлен для любви, он мстит за нарушение его размеренной обыденности. У души вырастают крылья, а тело остаётся приверженным земле. Любовь блёкнет, угасает, превращается в привязанность, в привычку, в повседневность. И умирает. Так, или примерно так думала Варя, идя по сосновому бору.          
На могиле Варя вырвала выросшую за месяцы высокую траву и сорняки, протёрла памятник и могильную плиту и поменяла на ней старые увядшие цветы на свежие гвоздики. Устала. Возраст. Села на скамейку передохнуть, как вдруг услышала у себя за спиной: “Варя! Подруга ты моя дорогая, здравствуй!” Варя обернулась и увидела старую, худую, небрежно одетую женщину, в которой, приглядевшись, узнала Люсю Спирину, вдову авиатехника Василия. Люся несколько раз обняла и поцеловала Варю, щедро обдав её водочным перегаром.
- К Коле своему пришла? Смотрю - прибралась. У тебя тут всё так чисто! - сказала Люся слегка хрипловатым голосом. - А мой Васечка тут рядом лежит. Пойдём покажу.
Они подошли к могиле Василия, которая была в плохом состоянии: заросла травой, металлический конусообразный памятник в нескольких местах был покрыт ржавчиной, а фотография на памятнике стёрлась до такой степени, что было почти не видно изображённого на ней лица.
- Что, запущено, да? Всё руки не доходят, и силёнок нет. Но я его часто навещаю, моего Васечку. Я с ним разговариваю. А он меня слышит. Да. Слышит и отвечает. Правда, Вася? Любимый мой! - сказала Люся и стала тщательно протирать фотографию на памятнике рукавом пальто. Но лица на ней всё равно не было видно. - Рано ушёл, одну меня оставил, одну-одинёшеньку. Детям не нужна, никому не нужна. Тебе только и нужна была, Васечка! Зачем ты меня оставил? Так рано…
От слов своих Люся расплакалась, громко всхлипывая. Варя стала её успокаивать, гладила по голове. Люся прижалась щекой к вариному плечу, продолжая реветь. Вскоре рыдания её прекратились так же неожиданно, как и начались. Некоторое время она ещё всхлипывала, вытирая руками слёзы с покрасневших век.
- Прости, Варя, не сдержалась.
- Ничего, я понимаю.
- Ты не думай, я соберусь и наведу порядок. Обязательно наведу.
- Конечно, наведёшь, - согласилась Варя.
- Слушай, давай помянем наших мужиков, - предложила Люся, доставая из кармана пальто стеклянную фляжку, в которой осталось грамм 50 водки.
- Я не пью, - ответила Варя.
- Что, совсем не пьёшь?
- Совсем.
- Ты молодец, Варька. Вот и я скоро брошу. Обязательно брошу.
Люся выпила водку и закусила тем, что осталось от плавленого сырка “Дружба”, который она вынула из другого кармана пальто.
- А помнишь, как мы с тобой в Гатчине в ресторан ходили? - спросила Люся.
- Помню, - ответила Варя и улыбнулась.
- Как мы этих матросиков провели, а! Как они по всей Гатчине бегали, ругались, нас искали! - сказала Люся и громко рассмеялась. - Слушай, а, может, зря мы их тогда отшили, а? Матросики-то ничего были, статные такие, особенно твой.
- Люся, Люся, ты только что о Васе своём плакала. А теперь жалеешь, что тогда ему не изменила?
- Да, да, ты права, - согласилась Люся. И после некоторой паузы, - Всегда-то ты права. Это бесит. Ой, что я говорю? Это я по глупости сказала. Не сердись, Варька.
- Я не сержусь. Да и права я бываю далеко не всегда, - ответила Варя.
- Слушай, подруга. Я хотела тебя попросить: ты не дашь мне взаймы тысяч десять, я тебе с пенсии отдам, сразу же по почте вышлю, - попросила Люся.
Варя вынула из кармана пять тысяч рублей и дала Люсе.
- Вот. Больше нет.
- Спасибо тебе, дорогая, - сказала Люся и полезла целоваться, но Варя её легонько отстранила.
- А ты, Люся, и правда, бросила бы пить.
- Я брошу, брошу, - сказала Люся, засовывая деньги в карман. - Ты здесь ещё побудешь? Слушай, а я пойду, наверное. Что-то холодно тут стало на ветру, боюсь простудиться. Ладно, подруга, увидимся ещё. А то, может, ко мне зайдёшь? Посидим, поболтаем, а?
- Нет, Люся, поздно уже, меня дома ждут.
- Ладно, пойду я, а за деньги тебе спасибо.
Пройдя уже некоторое расстояние, Люся вдруг обернулась и крикнула:
- Ой, а я же твой почтовый адрес забыла спросить.
Варя махнула рукой.
- Я брошу, обязательно брошу! - крикнула Люся и быстро зашагала в сторону воинской части.
Варя вернулась к могиле Николая, села на скамейку. Николай смотрел на неё с портрета на памятнике, как часто смотрел в жизни. Варя вспомнила люсины слова о том, что разговаривает с Василием, а он слышит её и отвечает. Самовнушение, конечно. А, может, правда? Случалось, Варя и сама мысленно разговаривала с Николаем, когда сюда приходила. И порой ей казалось, что он её слышит, только ответить не может. 
Сколько лет прошло! Николай часто говорил, что семья держится на нём, что, не будь его, Варя и маленький Алёша пропали бы в этом жестоком мире. Его давно уже нет с ними. Алёша вырос, встал на ноги, у него семья, сын. Выжили, не пропали. Хотя Николай на самом деле много делал для семьи, и им часто его не хватало.
Он был сильным мужчиной - офицер, лётчик-истребитель. Был дерзким, иногда грубым. В Бога не верил, а верил в несокрушимую мощь советского государства. Однажды пришёл домой взволнованный и рассказал, что лектор из какой-то парторганизации прочитал офицерам части лекцию о том, что, возможно, жизнь после смерти не кончается. Сказал бы это священник, он бы и не обратил внимания. А тут - лектор из парторганизации! Это произвело на него большое впечатление, хотя не помешало и дальше предаваться небезгрешным “радостям жизни”. Женщины, рестораны - он считал это заслуженной наградой за тяжелый мужской труд и, в целом, за несение нелёгкого бремени под названием “жизнь”.
А если бы первой ушла Варя? Он без неё бы не смог - Варя это знала. Пропал бы, спился. Потому что она, слабая женщина, в чём-то, может быть в главном, была сильнее. От круговорота бурных стихий он исцелялся в её надёжной, тихой гавани. Она была ему нужнее, чем он ей. Любила ли она его? Это нельзя было назвать любовью - Варя отдавала себе в этом отчёт, потому что знала, что такое любовь. Она была к нему привязана, как это обычно бывает, когда люди долго живут вместе. Она его жалела. Это щемящее чувство жалости, которое она испытывала, даже когда была на него сердита, только усиливало её привязанность. Вот и сейчас ей было его так жалко, что она заплакала. И он был единственный мужчина в её жизни, который по-настоящему её любил, несмотря на измены… Единственный? А Сергей?...
Варя вытерла слёзы и посмотрела по сторонам. Уже смеркалось и заметно похолодало. Вокруг на кладбище не было ни души. Варя встала и пошла на станцию.


       

XIV. УХОДЯЩИЙ ПОЕЗД. ЯНВАРЬ 2012.
                1.   
Когда Алексей, постучавшись, вошёл в палату, там была только одна пациентка. Все остальные, в том числе и мама, обедали в столовой. Он подождал в коридоре. Минут через десять женщины возвращались в палату. Последней шла мама, опираясь на палочку. Увидев сына, улыбнулась, подошла и поцеловала, взяла его под руку.
- Здравствуй, Алёша! Рада тебя видеть!
- Здравствуй, мама!
- Мне кажется, ты немного похудел. Ты не болеешь?
- Нет, мама, я здоров. Просто устал немного.
- Много работы?
- И работы, и суеты всяческой. Как у тебя дела?
- Алёша, давай зайдём в палату, я прилягу. После обеда сидеть трудновато.
В палате, кроме Варвары Александровны, было ещё три женщины. К одной из них тоже пришёл посетитель, видимо, муж.
- Сейчас, я только в кровати устроюсь. Для меня теперь это целая наука, - сказала Варвара Александровна, улыбнувшись.
- Тебе помочь? - спросил Алексей.
- Нет, нет, я сама. Я уже приспособилась.
Варвара Александровна поставила в уголок палку, села на кровать и, опираясь на каркас обеими руками, плавно подняла на неё сначала левую, а затем правую ногу. Улёгшись таким образом, она попросила Алексея накрыть её свёрнутым в ногах одеялом.
- Послушай, мама, - сказал Алексей. - Когда я пришёл, одна женщина обедала тут, в палате. Почему ты не попросишь, чтобы и тебе сюда еду приносили?
- Вот и я ей говорю: попроси, Лександровна, чего мучиться-то? - вмешалась в разговор эта самая женщина.
- Валя, я тебе говорила: мне предлагали, а я отказалась, - ответила Варвара Александровна.
- Почему? - спросил Алексей.
- Сынок, если я совсем ходить перестану, боюсь, с этой кровати мне уже не встать.
- Я тут принёс тебе немного фруктов: бананы, апельсины, еще кое-что по мелочи, - сказал Алексей, выкладывая продукты на мамину тумбочку.
- Спасибо, Алёша, только зачем столько? Я теперь ем мало. Ну да ладно, не пропадёт. Что-то сама съем, чем-то вон с женщинами поделюсь. А за заботу тебе спасибо.
- Как ты себя чувствуешь?
Ой, сынок, да вообще-то неважно - давление, да и сердечко, бывает, пошаливает, но в последние дни получше. Алёша, не люблю я о болячках. Расскажи-ка ты мне лучше, как там Вадик? Что у него с работой?
Сын Алексея Вадим устроился менеджером по продажам в одной из торговых сетей и неплохо зарабатывал. Вечерами ходил по клубам - дискотеки, выпивки, девицы. Домой приходил поздно и на работу часто шёл не выспавшимся.
- У него всё нормально, мама, и работа есть хорошая. Тебе привет передавал, - соврал Алексей.
- Вот и хорошо. И ты ему от меня передай, и скажи, что я понимаю, почему он ко мне не заходит. Работы много, устаёт. Молодым показать себя надо. Для карьерного роста.
Алексей кивнул головой.
- А как у вас с Ольгой?
- У нас тоже всё хорошо, живём дружно, денег хватает, - сказал Алексей.
Здесь Алексей сказал правду. Сам он по-прежнему преподавал в институте и  давал, как и его жена, частные уроки, которые приносили им бОльшую часть доходов. 
- Послушай, сынок, я всё хочу тебя спросить, не было ли писем от тёти Тани? Что-то она давно мне не писала.
Это была больная тема. Татьяна Александровна умерла два года назад. Но Алексей скрывал это от мамы, опасаясь за её больное сердце.
- Наверное, тоже болеет, - сказал он.
- А ты, Алёша, не мог бы ей позвонить и спросить? (Алексей подарил маме мобильный телефон, но она так и не научилась им пользоваться).
- Хорошо, мама, я позвоню, - в который раз пообещал Алексей, надеясь, что она снова забудет об этом разговоре.
С некоторых пор у Варвары Александровны случались провалы в памяти и, как это часто бывает у пожилых людей, она помнила события двадцати-тридцатилетней давности, но забывала то, что было несколько дней назад. Она плохо помнила, как прошли последние лет десять-пятнадцать её жизни. Годы эти сплелись в серый, однообразный поток времени, не оставивший в душе яркого следа - ничего, кроме накопившейся усталости.
- Ольга тоже передаёт тебе привет и желает скорейшего выздоровления, - сказал Алексей.
- Спасибо ей, да только о каком выздоровлении, сынок, ты говоришь? Мне уж скоро  восемьдесят.
- Ну и что, что восемьдесят. Люди и до ста лет живут.
- Нет, до ста я не хочу.
- Почему? Раньше ты ведь по-другому говорила.
- Да, сынок, говорила, что, несмотря на болячки, хочу жить и видеть рядом своих близких, весну и лето, деревья за окном. Ещё хотя бы годика два-три.
- И будешь видеть. И все мы - Оля, Вадим и я, конечно, - хотим, чтобы ты была с нами как можно дольше.
- Да, говорила… Только в последнее время что-то случилось. Теперь всё не так. Устала, наверное. И не от болячек даже, а больше от никчёмного образа жизни. Устала быть всем в обузу.
- Мама, что ты такое говоришь!
- А что я говорю? Так оно и есть.
Она помолчала немного, потом улыбнулась.
- Ты не слушай меня, сынок. Так бывает - придёт печаль, и хочется кому-то пожаловаться. А уныние - грех, я знаю. Это пройдёт.
В палату вошла медсестра с капельницей для одной из пациенток.
- Алёша, я хотела тебя спросить - знаешь про что? - про интернет. Правильно я называю?
- Да. Что ты хотела спросить? - удивился Алексей.
- Да, мне тут одна женщина сказала, что в этом интернете можно узнать про любого человека. Неужели это так?
- Ну, не про любого…
- А ты не мог бы там посмотреть про одного человека?
- Про какого?
- Его зовут Сергей Серов, он военврач на Балтийском флоте.
- Откуда родом, и сколько ему лет? И ещё какая-нибудь информация есть?
“Сколько ему лет?”... Боже мой!
- Что такое?
Да ведь ему уж больше восьмидесяти! Подумать только!
- А что?
- Странно, но пока ты не спросил о его возрасте, он так и оставался для меня молодым, каким я видела его в последний раз. А уж сколько лет прошло?
- Сколько?
- Страшно сказать - шестьдесят лет!
- Много, - подтвердил Алексей.
- А родился он в Саратове. И мама у него такая интеллигентная была, вроде тебя.
- Так он давно уже на пенсии, если ещё жив.
- Да, да, - задумчиво сказала Варвара Александровна.
- Хорошо, я посмотрю. Как, ты говоришь, его имя?
- Сергей Серов. Только отчества я не помню.   
- В сторонку отойдите, я поставлю капельницу вашей маме, - сказала Алексею подошедшая медсестра.
Алексей встал и отошёл в сторону.
- Ладно, сынок, ты иди, а то сейчас нам тут всем процедуры будут делать. Спасибо тебе, что пришёл, продукты принёс, и привет передай Вадику и Оле. Не забудь.
- Не забуду.
- Ну, счастливо тебе!
- До свидания! Я скоро ещё приду, - сказал Алексей и направился к выходу.
Выйдя на улицу, Алексей с удовольствием вдохнул свежий морозный воздух. Снег празднично сверкал на солнце. По высокому синему небу проплывали белые облака. “Тяжёлая штука старость”, - подумал он.
 


                2.   
Дул холодный, порывистый ветер. Густой туман стелился над волнующимся посеревшим морем. У берега волны с шумом разбивались о камни, далеко вокруг разбрасывая брызги и образуя ажурную пену, которая скользила по гальке и, расплетая свой узор, откатывалась обратно в море.
Варя стояла на берегу, одетая в лёгкое летнее платье, которое развевалось на ветру. На ногах - сандалии. Она дрожала от холода и страха. Где она? Как она здесь оказалась? И как поскорее отсюда выбраться? Варя посмотрела по сторонам: справа и слева возвышались горы с отвесными и обрывистыми голыми склонами, вершины которых закрывал туман. Она обернулась - прямо перед ней была гора с более пологим подъёмом, покрытым растительностью. Эта гора - её единственный шанс. Некоторое время Варя не решалась к ней подойти. Но ветер усиливался, и она начала подниматься. У подножья склон был относительно отлогий, и Варя продвигалась без особых усилий. Но по мере восхождения он становился круче, и временами ей приходилось цепляться за стволы деревьев, чтобы не сорваться с горы. Варя посмотрела вниз на покрытое туманом море - она поднялась уже довольно высоко. Но дальше склон становился всё более отвесным. Она крепко обхватывала обеими руками стволы деревьев и с большим усилием подтягивалась вверх. Колючие растения впивались в ноги, ветви деревьев лезли в лицо, рвали её платье и обдирали кожу. Несмотря на холод и лёгкую одежду, от чрезмерного напряжения пот стекал по лицу, слепил, попадая в глаза, но она не могла его смахнуть, так как руки были постоянно заняты. Варя уцепилась за очередной ствол, дерево оказалось гнилым и затрещало под тяжестью её тела. Она быстро схватилась за ближайший куст, а затем с трудом дотянулась до соседнего дерева. Всё сильнее и чаще билось сердце, не хватало воздуха. Силы оставляли её. На пару минут она останавливалась, чтобы передохнуть, затем продолжала восхождение. Вверх, вверх! Ещё! Она глянула наверх - подъёму не было видно конца. Вверх, пока хватает сил! Ещё одно усилие, ещё одно… Внезапно что-то оборвалось внутри. Варя почувствовала резкую боль и крикнула в отчаянии: “Не могу! Не могу больше, Господи!”. Какая-то сила подхватила её и стремительно понесла вверх. Закружилась голова. Яркая вспышка света и… темнота.
       


                3.
Варя стоит на краю высокого склона. Внизу синее море будто застыло - не видно ни волн, ни кораблей, ни чаек, кружащих над морской гладью. Она идёт по тропинке вглубь большого парка. Деревья с пышными полукругами крон отстоят друг от друга примерно на одинаковом расстоянии, а внизу между ними - ровный, тщательно ухоженный газон. Воздух насыщенный, чистый, идеально прозрачный. Лёгкая голубоватая дымка только усиливает впечатление прозрачности.
Варя чувствует себя удивительно легко - давно забытое состояние, напоминающее о детстве. Она посмотрела вверх - небо тёмно-синее. Ясный день, но на небе нет солнца. Она видит впереди круглую площадку, в центре которой бьёт фонтан, а вокруг растут цветы, некоторые из которых она видит в первый раз. Цветы источают тонкий, восхитительный аромат. У фонтана каменная скамья, которая кажется ей знакомой, но она не может вспомнить, где её видела раньше. На скамье сидят мужчина и женщина. Она подходит ближе и узнаёт их - это её родители. Мама выглядит почти такой же, какой Варя знала её в детстве. Только взгляд более спокойный и глубокий. Отец тоже молодой, каким был ещё до войны.
- Мама! - крикнула Варя.
- Варя, мы с тобой так давно не виделись, - сказала мама, улыбаясь. - Вот и встретились.
Варя помолчала немного, а затем сказала:
- Я знаю, мама, я умерла.
- Ты с нами разговариваешь. Значит - ты жива.
- Жива?
Да. Ты прошла свой земной путь и теперь ты здесь. Здесь всё по-другому.
- Как?
- У всех по-разному. А у тебя всё будет хорошо, - сказала мама.
- Почему ты так думаешь?
- Я знаю.
- А как вы? - спросила Варя.
- Грех жаловаться, - ответила мама и посмотрела на отца, который утвердительно кивнул головой.
- Я знаю: каждый получает то, что заслужил.
Если бы это было так, здесь больше было бы несчастных, - сказала мама. - Но Бог милостив.   
- Может, он и мне простит мои грехи?
В ответ мама снова улыбнулась.
- Я же сказала, у тебя всё будет хорошо.
- Мама, я часто вспоминала о тебе. Я скучала, - сказала Варя.
- Я молилась за тебя, особенно когда тебе было трудно, - сказала мама.
- И я молилась за тебя и за папу. Часто.
- И твои молитвы помогли. 
Мама помолчала немного, потом сказала, вставая со скамьи:
- А сейчас нам пора идти.
- Так скоро? - с тревогой спросила Варя.
- Не огорчайся. Мы теперь будем видеться, - сказала мама.
Родители пошли по тропинке и вскоре исчезли в глубине парка.
"Как всё просто и как удивительно", - подумала Варя.
Она посмотрела вокруг и вспомнила, где видела это место: во сне про синее платье. Только там, во сне фонтан не работал, и вокруг не было цветов. А скамья была та самая - из серого камня, с высокой спинкой. По ней она и узнала это место.
Из парка к Варе шла женщина в голубом платье. Ещё издали она махала Варе рукой. Это была Татьяна.
- Таня, Таня! - воскликнула Варя.
Татьяна улыбалась, она тоже выглядела молодой. В ней, как и в родителях, Варя почувствовала внутреннюю удовлетворённость, обретение некоего важного знания, утерянного за долгие годы земной жизни.               
- Расскажи, как ты жила там последнее время, - попросила Татьяна.
Жила я неинтересно, однообразно, много болела, часто вспоминала о прошлом и почти не замечала того, что происходит вокруг, как быстро бегут годы. Я ждала от тебя весточки, но так и не получила.
- Я ушла на два года раньше тебя, - сказала Татьяна.
- А Алёша не сказал. Не хотел расстраивать.
- В этом трагедия земной жизни: уход человека наносит его близким душевную рану, которая зачастую не заживает до конца дней, - сказала Татьяна. - Пребывание здесь омрачается их скорбью. Иногда нам предоставляется возможность увидеть, как они живут там, без нас. И мне больно наблюдать, как до сих пор переживает мой уход Петя, и особенно тяжело Настя. Признаюсь, последнее было для меня неожиданным. Я думала, что моя дочь - эгоистка, что она не любит меня. Оказывается, я ошибалась. К сожалению, нередко мы не способны понять самых близких нам людей, и судим о них по неким внешним проявлениям.
- Трагедия Короля Лира?
- Большая литература всегда о вечном.
- Ты встречала здесь кого-нибудь из знакомых? - спросила Варя.
- Я часто вижусь с родителями, - ответила Татьяна. - Знаю, что ты только что с ними разговаривала.
- Какие они стали молодые!
- Душа не стареет. Она только становится более зрелой. Встречала и других, но ты их не знаешь. Ах, да - я видела Виктора Геннадьевича.
- Виктора Геннадьевича? - переспросила Варя.
- Да, с женой. Они выглядели счастливыми.
- Я очень рада, - искренне сказала Варя.
А сейчас, Варя, я должна идти, - сказала Татьяна, - а тебя ждут новые важные встречи.
- Важные встречи?
- Да, не волнуйся - всё будет хорошо.
- И мама так сказала. Откуда вы знаете? - спросила Варя.
- Знаем, - с улыбкой ответила Татьяна. - До встречи. До скорой встречи.    
- До встречи.
Варя села на каменную скамью и задумалась. Ей было хорошо, легко и одновременно грустно. Она встретила здесь своих близких, но думала о сыне и чувствовала, что земная жизнь, с её привязанностями, воспоминаниями и привычками, ещё не отпустила её до конца. Что ждёт её в новом мире? И готова ли она к нему?
Рядом с Варей на скамью сел мужчина. Варя его узнала, хотя он сильно изменился. Это был Николай.
- Вот, Варя, снова и свиделись, - сказал Николай. - Долгой была твоя земная жизнь. Как ты жила без меня?
Варя внимательно на него посмотрела. Он сильно похудел и тоже выглядел моложе, чем она помнила его в последние годы жизни. И взгляд его не был таким жёстким, немного насмешливым и одновременно настороженным, как тогда. И в нём было спокойствие, но за этим спокойствием чувствовалась не удовлетворённость, как у родителей или у Татьяны, а скорее отрешённость, усталость.
- Как я жила? Бывало и трудно, но мы с Алёшей справились, - ответила Варя.
- Как Алексей?
- Преподаёт русский язык и литературу в университете, даёт частные уроки.
- Он всегда был толковым парнем.
- А как ты? - спросила Варя.
- Поначалу было тяжело, а сейчас легче.
- Ты страдал?
- На долю других выпадали страдания и похуже.
Они помолчали немного, глядя на синюю гладь моря.
- Я вспоминал о тебе, особенно поначалу, это мне помогало, - сказал Николай. - Постепенно воспоминания стирались из памяти. Но сейчас я рад тебя снова видеть. Ты такая красивая!
- Я красивая?
- А ты не знаешь? - недоверчиво спросил Николай.
- Не знаю, - призналась Варя.
Николай в первый раз улыбнулся и встал со скамьи.
- Мне пора идти, - сказала он.
Почему вы все так быстро уходите? Ведь мы так давно не виделись, - спросила Варя.
- Не обижайся. Мы уходим, потому что нам сказали тебя не задерживать. Тебе предстоят важные встречи.
- Да, я уже это слышала. И у меня всё будет хорошо? - с улыбкой спросила Варя.
Николай внимательно на неё посмотрел.
- Не могу знать точно, - сказал он. - Но думаю, что у тебя всё будет хорошо. 
- Мы ещё увидимся? - спросила Варя.
- Так складывается, Варя, что это наша последняя встреча. Мы больше не увидимся. Прощай! И прости меня за обиды, которые я тебе причинил.
- И ты меня прости. Мне жаль, что мы не увидимся.   
И мне жаль, хотя - как знать - может быть, когда-нибудь дороги наши вновь пересекутся.   
- Прощай! - сказала Варя.
Он ушёл. Варе стало ещё печальнее. Она вспоминала счастливые моменты в их совместной жизни, пусть их было не так много. Николай любил её, и она помнила это и ценила. Она посидела на скамье ещё некоторое время. Больше никто не приходил. Если это ливадийский парк, дворец должен быть недалеко. Варя встала и пошла по тропинке, которая, как она думала, вела к дворцу. Тропинка то сужалась, то расширялась, и растительность вокруг становилась то более густой и беспорядочной, то вновь с равномерно расположенными деревьями и ухоженным газоном. Варя сбилась с пути. Она переходила с одной тропинки на другую, но ни одна из них не вывела её на дорогу. В конце концов, сделав большой круг, она снова оказалась на площадке с фонтаном и каменной скамьёй. Она стояла и смотрела на фонтан, думая о том, что ей делать дальше, как вдруг услышала сзади женский голос:
- Варя, ты опять заблудилась.
Она обернулась - перед ней стояла та самая женщина с идеально правильными чертами лица, которую она видела во сне.
- Это вы? - задала Варя нелепый вопрос.
- Ты помнишь, я сказала тебе, что мы снова встретимся?
- Я очень рада. И как хорошо, что вы нашли меня до наступления темноты.
- Здесь нет ночи. И вообще, нет времени.
- Как? - спросила Варя
- Ты потом узнаешь. Пойдём, я провожу тебя.
- Они скоро вышли на широкую дорогу, ведущую к дворцу.
- Парк ещё красивее, чем был во сне, - сказала Варя.
- Это был не совсем сон, - сказала женщина.
Варя смотрела по сторонам, любуясь роскошной растительностью, яркими цветами. Затем спросила:
- А можно спросить?
- Спрашивай.
- Я тут встретилась со своими близкими. Николай, который в земной жизни был моим мужем, сказал мне, что некоторым людям здесь приходится сильно страдать. Это правда?
- К несчастью, да. Но их не так много. 
- Почему их не предупредили о суровом наказании там, на Земле?
- Их предупреждали, но они не слушали.
- Но если бы им показали, если бы это сделали наглядно, это был бы уже не вопрос веры, а знания.
- Тогда люди приходили бы к Богу по необходимости, из страха, а не по любви.
- Но разве страх Божий не является добродетелью? 
- Является, но это лишь низшая ступень на пути к Богу. Высшая - это потребность в вере, глубокое внутреннее расположение к Свету. Тогда к Богу приходят по любви, и это имеет особую ценность.
- Как верно сказано: “внутреннее расположение к Свету”. Я понимаю, - сказала Варя.
- Хотя, человек - существо сложное. И любовь, и страх в нём часто перемешаны.
- Можно ещё вопрос? - спросила Варя.
- Да.
- Сестра Татьяна сказала, что видела здесь одного человека и его жену. Она сказала, что они выглядели счастливыми. Я жила с этим человеком некоторое время и знаю, что он сильно тосковал по своей жене, которая умерла первой. Я хорошо понимала, что, как бы я ни старалась, я не могла заменить её. И я ушла. А сейчас я за него рада.
- Ты говоришь о Викторе Геннадьевиче?
- Да. Вы знаете?
- В чём твой вопрос?
- Он хороший человек, и как врач он помог многим людям. Но, хоть он и называл себя православным, он был материалистом и верил в атеистическую теорию. Я хочу спросить: влияет ли мировоззрение человека на его посмертную судьбу?
- Не только на посмертную, но и на земную тоже. Но главное - его дела, состояние его души.
- А слова?
- И слова, особенно когда они становятся делами.
- И последний вопрос: почему Николай сказал мне, что мы больше не увидимся?
- Он вскоре вернётся на Землю.
Они подошли к дворцу, женщина открыла парадную дверь, и Варя вошла в здание. Внутри всё было так, как во сне. Роскошный просторный зал был пуст. По винтовой лестнице они поднялись на верхний этаж в небольшую, скромно оформленную комнату.
- Почему в таком красивом дворце такая скромная комната? - спросила Варя.
- Здесь у каждого помещения своё предназначение.
- А какое предназначение у этой комнаты?
- Ты скоро узнаешь. А сейчас подойди вон к тому зеркалу и посмотри.
Варя посмотрела в зеркало и увидела там молодую красивую девушку.
- Это я? Неужели это я?
- Помнишь, что сказала тебе сестра? Душа не стареет. Ты видишь, какая ты красивая, но твоя одежда не соответствует твоей красоте. Во время нашей первой встречи ты спросила меня про синее платье. Так вот пришло время снова надеть его.
Женщина плавно махнула рукой. Варя посмотрела в зеркало. На ней было красивое синее платье.
- Чудеса бывают!
- Конечно, Варя. Сама жизнь разве не есть чудо? 
- Это синее платье ещё прекрасней! - воскликнула Варя.
Женщина улыбнулась.
- Тебя ждёт ещё одна встреча.
- Прямо сейчас?
- Да. Ты встретишься с человеком, с которым будешь вместе. Если, конечно, ты захочешь. Подойди к той двери и открой её, - сказала она, кивнув в сторону небольшой двери, которую Варя только сейчас заметила. Варя подошла к двери и неуверенно посмотрела на женщину.
- Открывай же.
Варя открыла дверь. В лицо ей хлынул ослепительно яркий свет. Она прикрыла лицо рукой, но, скоро привыкнув к свету, убрала руку и увидела: со всех сторон её окутывала бездонная синева, а вокруг проплывали белые облака. Какая грандиозная картина! На Земле так выглядело небо в ясный осенний день, а сейчас она находилась посреди этого непомерного синего пространства, наполненного ярким светом. Варе было легко и одновременно очень волнительно. Женщина сказала, что её ожидает встреча. С кем? Вглядываясь вдаль, она увидела человека в белых одеждах, идущего к ней по невидимой небесной тропе. Он был ещё далеко, и она не могла его разглядеть. Внезапно его закрыло проплывающее мимо большое облако. Варя с нетерпением ждала, когда облако пролетит, и она вновь увидит этого человека. Наконец, она увидела его и узнала. Несколько мгновений она стояла и смотрела на него со счастливой улыбкой на лице. Затем бросилась ему навстречу, громко крикнув: “Серёжа!”    



                4.   
Утром Алексею позвонили из больницы и сообщили, что его мама, Варвара Александровна Аверина, умерла в три часа ночи от сердечного приступа. Доктор говорил спокойно и обстоятельно, профессионально.
Алексей подошёл к окну. Кружились и падали снежные хлопья, убеляя землю и одежды редких прохожих. В пустой квартире громко тикали настольные часы. Ольга гостила у матери в Новгороде. Вадим был на очередной вечеринке, придёт поздно. Алексей не стал ему звонить.
Новость была ожидаема. Вот уже несколько месяцев мама чувствовала себя очень плохо. Они с Ольгой ухаживали за ней, пока её не положили в больницу. Алексей покупал лекарства, разговаривал с врачами, а когда её положили в больницу, регулярно навещал.
Позвонила Ольга. Алексей сообщил ей о смерти матери.
- Алёша, я очень сожалею, - сказала она. - Но это должно было случиться. Я тебя очень хорошо понимаю, Алёша, и, повторяю, мне очень жаль. Но эти последние месяцы, они были для неё очень тяжёлыми. Утешает только, что она отмучилась.
   
Алексей снова подошёл к окну. Снег перестал. Сосед выгуливал собаку. Та, сделав свои дела, весело носилась по двору, то и дело останавливаясь и внимательно к чему-то принюхиваясь. Хозяин позвал её, она внимательно на него посмотрела, как бы раздумывая, и продолжила резво носиться по свежевыпавшему снегу. Хозяин крикнул более грозно, на сей раз собака подбежала, виляя хвостом, и к ошейнику был пристёгнут ненавистный поводок.
Позвонили из похоронной конторы и условились с Алексеем, что придут во второй половине дня и обо всём подробно договорятся. Позже несколько раз звонили их конкуренты. “Быстро пронюхивают”, - подумал Алексей. Он позвонил в институт и договорился о трёх днях отпуска. Затем, не зная, чем себя занять,  включил телевизор и смотрел всё подряд, думая о своём. Машинально переключая каналы, услышал голос Алексея Баталова: “Один билет первого класса… до Саратова”. Алексей стал смотреть фильм. Это была экранизация рассказа Чехова “Дама с собачкой”. ”Надо будет посмотреть с начала”, - подумал он. Эта старая, чёрно-белая картина на редкость достоверно воспроизводила атмосферу чеховского рассказа и, вообще, того времени. Странно, что он не видел её раньше. “Могут ли в наше время любить так искренне и так красиво?” - подумал Алексей.
“Дама с собачкой” был один из самых любимых чеховских рассказов мамы. И судьба главной героини тоже была связана с двумя городами, Саратовом и Петербургом. И, конечно, с Крымом. Кроме того, Алексею показалось, что они были в чём-то похожи, мама и Анна Сергеевна, которую играла Ия Савина. Даже внешне. Случайно ли, что он увидел фильм именно в этот день! Мама говорила, что случайностей не бывает.               
Алексей налил себе 100 грамм коньяка и выпил залпом. Подошёл к окну и наблюдал за тем, как на землю снова падали снежные хлопья. Сейчас, несколько часов после звонка из больницы, он буквально физически почувствовал, что лишился в жизни важной опоры. Такой опорой была для него мама. Всегда, включая и последние годы, когда, казалось бы, она нуждалась в его помощи и участии.

Ему вдруг вспомнилось, как давно, когда ему было лет пять, они провожали маму до железнодорожного вокзала в Саратове. Она уезжала в Крым, где её ждал папа, чтобы провести пару недель вдвоём на берегу моря. В первый раз она оставляла его на такой срок.
Мама и тётя Таня шли впереди, а Алёша, Петя и Настя следовали за ними и, чтобы по дороге не было скучно, играли в “раз, два, три - замри!”. Правила были простые: водящий в какой-то момент говорил одному из игроков “раз, два, три - замри!”, и игрок должен был застыть в том положении, в котором его застала эта команда. Часто получалось забавно, к тому же сами игроки нередко подыгрывали, специально добавляя неуклюжесть своей застывшей позе, чтобы выглядеть смешнее. Дети смеялись и так увлеклись, что мешали прохожим и вообще забыли, куда и зачем они идут. “Вы что это тут устроили?” - с наигранной строгостью спрашивала их тётя Таня. “Прекратите сейчас же. Вы что, не видите, что мешаете людям? И не отставайте, а то тётя Варя на поезд опоздает.” Дети ненадолго затихали, но игра вскоре возобновлялась. Уже посреди железнодорожной платформы дети поспорили о том, кто в очередной раз должен водить, но тут мама сказала: “Алёша, я уезжаю к папе, но я скоро вернусь. У меня к тебе просьба: веди себя хорошо, не балуйся и слушайся тётю Таню. Договорились?” Алёша кивнул. Мама поцеловала его несколько раз в щёку и обняла на прощание, при этом глаза её увлажнились слезами. Тётя Таня положила ей руку на плечо и сказала: “Не беспокойся, Варя. Всё будет хорошо. Я присмотрю. Отдыхай спокойно”. Тут только Алёша по-настоящему осознал, что мама уезжает, и он остаётся один. Исчезла весёлость, он нахмурил брови и молча смотрел перед собой. Мама попрощалась с тётей Таней, с Настей, Петей, и ещё раз с Алёшей, вошла в вагон. Алёша продолжал стоять нахмурившись, не говоря ни слова. Но когда он увидел маму в окне вагона, внутри его что-то дрогнуло. Его охватило чувство беды, оставленности. Он вдруг понял, что небо было такое ясное только потому, что мама была рядом, что солнце припекало так ласково, потому что мама была рядом, что каждое утро он просыпался таким счастливым и беззаботным, и такими вкусными были пышки, которые пекла баба Зина - всё это потому, что мама была рядом!
Поезд тронулся, мама махала им рукой из окна вагона. И Алёше вдруг показалось, что он никогда её больше не увидит. Никогда! Из глаз его потекли слёзы. Поезд потихоньку ускорял ход, вот мимо проехал последний вагон. Слёзы текли всё сильней и Алёша громко заплакал, всхлипывая и вытирая слёзы с глаз. Тётя Таня присела рядом с ним на корточки и, гладя его по голове говорила:
- Ну что ты, Алёша? Мама уезжает ненадолго. Она скоро вернётся и привезёт тебе подарки. Ещё мама сказала, что будет часто звонить по телефону. А завтра, дети, мы все пойдём на пляж и возьмём с собой мячик.
- Ура! - крикнули Настя и Петя. А Настя назидательно сказала Алёше:
- Это хорошо, что твоя мама поехала в Крым. Там красиво. И ещё там солёное море, а на берегу много разноцветных камешков.
Алёша перестал плакать. Он оглянулся - поезд, как змея, изогнулся на повороте. Петя предложил продолжить, и дети снова стали играть прямо на платформе, и тётя Таня не запрещала. Алёшу выбрали водящим, и по его команде Настя застыла в нелепой позе. Все рассмеялись, и Алёша с не высохшими ещё слезами на глазах смеялся тоже. Внезапно он перестал смеяться, обернулся, вглядываясь вдаль, но поезда не было видно. Он превратился в точку и исчез за горизонтом.   

2023-2025