1812 - Александр недоволен Голенищевым

Фото - из Интернета.



1812 Александр недоволен Голенищевым
четверг, 19 февраля 2026 г.

Известно, что царь Александр I, хоть и романовских кровей, но на девять десятых немец и недолюбливал Кутузова. Причин может быть несколько: национальные, политические, государственные, но в основе своей было то, что император подозревал, что Михайло Ларионович так себе профессионал, средней руки полководец.
1912 год – был юбилейный для России. Отмечалось столетие Отечественной войны и пожинались плоды Бородинской битвы. Это событие по своей грандиозности превосходило все прочие. С 1900 года начались публикации Военно-Ученого Архива. Выходили энциклопедические издания, воспоминания. Публикаций было много, среди них хватало как помпезно-патриотических, так и полемических.

Среди последних отметим брошюру с большим названием: «Изображение военных действий 1812 года: кроме того, рескрипты, письма и другие документы, относящиеся до 1812 г., а также выписка из письма купца Чиликина о пребывании французов в Москве.»

В предисловии составитель сборника Николай Андреевич Гастфрейнд упоминает некую неназванную рукопись, которая якобы досталась от отца – очевидца вторжения Наполеона, и вошла в «сыром виде» в сборник. О какой рукописи идет речь, он не сообщает. И это странно: известный литературовед играет в литературные игры, использует трюк – прием умолчания. При этом документы, помещенные в сборник – известные и к тому времени не единожды публикуемые. Внимательное прочтение всех документов показывает, что составитель постарался подбором текстов максимально дискредитировать или, лучше сказать, проблематизировать роль «Спасителя Отечества», Голенищева-Кутузова Михайло Ларионовича.

Своим названием – особенно первой частью – сборник обязан ключевому произведению, опубликованному первым номером: «Изображение военных действий Первой армии в 1812 году» за авторством командующего 1-й Западной армией Михаила Богдановича Барклая де Толли. Это не первая публикация опального полководца, с именем которого связана русская ретирада, недовольство в армии, доносы на него соратников, обвинения в предательстве и прочая, и прочая. Царь во всем этом деле тоже играл двусмысленную роль. Поддерживая своего военного министра, он в какой-то момент (после сдачи Смоленска) уступил давлению при дворе и решил сменить командующего.

Выбор Дворянского собрания пал на генерала от инфантерии Михайло Ларионовича Голенищева-Кутузова. Вопреки желанию царя. Тут и старость кандидата, и вялость, и склонность к козням и интригам, и желание играть какую-то свою роль. В общем, темный старикан.

Кстати, о вялости. Составитель сборника представил несколько рескриптов, относящихся не к историческому событию номер один, а к иному периоду деятельности Кутузова – на посту командующего Молдавской армией, воевавшей с турками. Все дело опять-таки в дискредитации Кутузова. В письме от 12 декабря 1811 года, написанного от третьего лица: «От 12 декабря 1811 года г<осуда>рь упрекал его, что мирная негоцияция не вперед подвигается, но назад…». В следующем рескрипте от 16 февраля 1812 года, царь делает китайское предупреждение Кутузову, который пять лет никак не победит Порту и не подпишет с ней мира: «...Если посылка шведского курьера не произведет желаемого последствия, то, желая кончить решительно войну с Портою, не нахожу лучшего средства для достижения сей цели, как произвести сильный удар под стенами Цареграда совокупно морскими и сухопутными силами». Понимаете, о чем идет речь? Приказываю, говорит, брать штурмом Царьград, который находился в нескольких сотнях верст от гарема Кутузова. Слабое сердце старика этого задания не выдержало, и к июню был подписан мир. Который так нужен был в преддверии начинающейся войны с Наполеоном. Может ведь, курилка. Стоит только поднажать и дать приказ брать штурмом Константинополь. Сколько в этих письмах сдержанного гнева, трудно и вообразить.

Вторым номером в сборнике была «Таблица баллов русских фельдмаршалов». Оценка происходила по следующим номинациям: стратегия, тактика, предприимчивость, хладнокровие, личные храбрости. Кто ее составил, какие критерии выдвигал, какая комиссия решала и суммировала баллы – неизвестно. Но ясно одно, целью авторов было сместить русских «героев» Отечественной войны, и поставить над ними «антигероя» – Барклая де Толли. По сумме баллов Барклай набирал 48 баллов и устраивался вслед за фельдмаршалами Суворовым (57), Румянцевым и некоего Вейстманом – вероятно имелся в виду генерал-майор Отто-Адольф Вейсман-фон-Вейсенштейн – (оба по 52) и опережал Кутузова Смоленского (47) и Багратиона (45). Хоть на один балл, но Барклай обошел своего великовозрастного конкурента по зрительским симпатиям. Все-таки странная таблица – неграмотность чувствуется уже в подборе кандидатов.

И далее идет целая серия рескриптов царя к главнокомандующему Голенищеву-Кутузову. Вроде бы ничего особенного – официальное письмо. Таких было написано, получено, опубликовано десятки и сотни. Однако в упоминаемом сборнике подборка императорских рескриптов имеет определенную линию. В них на первый план выступает, как бы сказали в иное время, «строгий выговор с занесением в личное дело». Полная гамма негатива от недовольства, сожаления, упреков через язвительности и подкалывания до предупреждений, выговоров и откровенной критики. Государь распекал полководца за промедления, за отступления, за отсутствие своевременной помощи, за непонятные разговоры с Лористоном, за то, что строил Наполеону «золотую дорогу», позволяя тому выскочить из пределов Империи. А сдачу Москвы Александр так и не простил Кутузову и задумал ему месть.

Приведу несколько выдержек:

   «Из последнего донесения Вашего усматриваю, с каким постоянным мужеством войска, Вам вверенные, преодолевали быстрые на них нападения 24-го и 26-го сего августа и сколь значительно должна простираться потеря неприятеля убитыми и ранеными.
   Основываясь на сем заключении, остаюсь в надежде, что военная прозорливость Ваша, преградив успехи неприятеля, удержит и дальнейшее его вторжение.» (рескрипт от 31 августа 1812 года, после Бородинской битвы, до сдачи Москвы).

   «С 29 августа не имею никаких донесений от Вас, между тем от 1 сентября получил я чрез Ярославль от московского главнокомандующего печальное известие, что Вы решились с армиею оставить Москву. Вы сами можете вообразить действие, какое произвело сие известие, а молчание Ваше усугубляет мое удивление.» (рескрипт от 7 сентября).

Тут вношу комментарий. Между этими двумя письмами было еще несколько, в которых царь за победу в Бородинском сражении делает щедрые дары: жалует Михиайле Ларионовичу звание генерал-фельдмаршала, награждает «спасителя отечества» 100.000 рублями (а каждый выживший солдат – по пять рублей получает), а супругу Кутузова назначают Статс-Дамой. Кутузов доносил царю, что сражение было кровопролитное, неприятель понес большие потери, с захваченных позиций отступил, но поскольку поле боя сделалось «невместным» (читай: слишком большим с учетом понесенных потерь), «решил я отступить за Можайск». Прочитав и опубликовав такое сообщение, царь подумал, что одержана победа (хотя хитрый Кутузов нигде не писал о чистой победе, но везде приписывал честь победы себе).

По злой иронии судьбы рескрипт о награждении пришел 4 сентября, когда русские войска прошли Москву и переправлялись через Москву-реку, наблюдая, как горит столица. Солдаты утирали слезы кулаками и обзывали поносными словами уже нового главнокомандующего. Многие офицеры, в том числе и корпусные и дивизионные начальники пережили сильный стресс, обещая при первой возможности закончить службу в армии. Это было самое тяжелое переживание за все врем кампании – она фактически считалась проигранной.

Но в Петербурге всего этого не знали, и вдруг приходит сообщение о сдаче Москвы без боя. Можно себе представить обескураженность царя. Его назначенец никак не оправдывал назначение.

   «Князь Михайло Ларионович! Со 2 сентября Москва в руках неприятельских. Последние Ваши рапорты от 20-го (№ … Ст. Г.); и в течение всего сего времени не только, что ничего не предпринято для действия противу неприятеля и освобождения сей первопрестольной столицы, но даже по последним рапортам Вашим, Вы еще отступили назад. Серпухов уже занят отрядом неприятельским и Тула с знаменитым и столь для армии необходимым своим заводом в опасности!» (Собственноручный рескрипт от 2 октября 1812 года).

То, что делал Кутузов, после Бородинского сражения, вызывало нервную истерику не только в Петербурге, но и в армии. Придя в Тарутин, Барклай де Толли уволился, вместе с ним уехал ряд штабных офицеров. Кутузов стал сваливать вину на Бенигсена (как прежде на Барклая). Опасаясь расправы и мести, он поселился не в Тарутине, а в хуторе Леташевке, в двух верстах, туда же перенес и главную квартиру. Он замкнулся, не проводил военных совещаний, мало писал писем.

Сменилась и тактика Кутузова: он вообще стал избегать резких движений и любых столкновений с врагом. Император Александр был более осведомлен о положении вокруг Москвы:

   «По всем сим сведениям, когда неприятель сильными отрядами раздробил свои силы, когда Наполеон еще в Москве сам с своею гвардиею, возможно ли, чтобы силы неприятельские, находящиеся пред Вами, были значительны и не позволяли Вам действовать наступательно?». (Рескрипт от 2 октября 1812 г.)

   «С вероятностию напротив того должно полагать, что он Вас преследует отрядами или по крайней мере корпусом гораздо слабее армии, Вам вверенной.» (Там же).

В том же рекрипте царь открыто обвиняет Кутузова в бездеятельности и делает ровно то, что делал Кутузов со своими подчиненными – переносит вину на главнокомандующего.

   «На Вашей ответственности останется, если неприятель в состоянии будет отрядить значительный корпус на Петербург, для угрожения сей столице, в которой не могло остаться много войска; ибо со вверенною Вам армиею, действуя с решительностию и деятельностию, Вы имеете все средства отвратить сие новое несчастие; вспомните, что Вы еще обязаны ответом оскорбленному отечеству в потере Москвы.
   Вы имели опыт моей готовности Вас награждать; сия готовность не ослабнет во мне; но я и Россия вправе ожидать с Вашей стороны всего усердия, твердости и успехов, которых ум Ваш, воинские таланты Ваши, и храбрость войск, Вами предводительствуемых, нам предвещают.» (рескрипт от 2 октября 1812 г.).

В последней фразе император откровенно намекает на то, что у Кутузова имеется должок – после столь щедрых наград, розданных, как оказывается, в кредит.

5 октября 1812 года к Кутузову приехал парламентер. Им оказался Лористон, бывший французский посол. Лористон приехал по приказу Наполеона с предложением о перемирии и просьбой пропустить того к царю. По свидетельству штабных, Кутузов и Лористон уединились в комнате. Однако Александр метал гром и молнии из-за такой самодеятельности. Особенно бесило его уединение главнокомандующего тет-а-тет с представителем Наполеона, с которым у Александра свои счеты.

  «Князь Михайло Ларионович! Из донесения Вашего, с князем Волконским полученного, известился я о бывшем Вашем свидании с французским генерал-адъютантом Лористоном.
При самом отправлении Вашем ко вверенным Вам армиям, из личных моих с Вами объяснений известно Вам было твердое и настоятельное желание мое устраняться от всяких переговоров и клонящихся к миру сношений с неприятелем.
   Ныне же после сего происшествия должен с тою же решительностью повторить Вам, дабы сие принятое мною правило было во всем его пространстве строго и непоколебимо Вами соблюдаемо.
   Равным образом с крайним неудовольствием узнал, что генерал Бенигсен имел свидание с королем неаполитанским и еще без всяких к тому побудительных причин.
Поставя ему на вид сей несовместный поступок, требую от Вас деятельного и строгого надзора, дабы и прочие генералы никогда не имели никаких свиданий и кольми паче подобных переговоров с неприятелем, стараясь всемерно оных избегать.
   Все сведения от меня к Вам доходят и все предначертания мои, в Указах на имя Ваше изъясняемые, и одним словом все убеждает Вас в твердой моей решимости, что в настоящее время никакие предложения неприятеля не побудят меня прервать брань и тем ослабить священную обязанность отомстить за оскорбленное отечество.
Пребываю всегда благосклонный
А.» (рескрипт от 9 октября)

Царь упомянул генерала Бенигсена. К тому времени Кутузов окончательно охладел к Бенигсену и вел против него подковерную войну. Поэтому тот и решил проявить инициативу. О, этот шалопай, как только пронюхал о том, что Мюрат случайно встретился с Милорадовичем на аванпостах, тоже захотел в очередной раз вписать свое имя в историю и поехал на аванпосты. Встреча Бенигсена с Мюратом ничего не дала, наоборот пылкий гасконец в разговоре положил в словесной дуэли седого как лунь немца на лопатки и, довольный, отъехал. После чего французы получили повод думать, что все на мази. После этого вынуждено Кутузов должен был встречаться с Лористоном.

Позже появляется текст, названный «Разговор Кутузова и Лористона». Возможно, это и есть та рукопись, о которой Гастфрейнд говорил в самом начале. Этот разговор не датирован и неизвестно кем составлен.

Он как две капли воды напоминает другой текст – «Переговор Кутузова и Лоринстона», появившейся в немецких газетах как перепечатка и перевод с «английских листов»; его перевели на русский и напечатали в «Вестнике Европы» (часть 66, № 21) за 1812 год. Английский след указывает на сэра Роберта Вильсона, военного представителя Великой Британии в русской армии. У этого текста могут быть разные источники, поскольку Кутузов соблюдал все нормы церемониала. Назначил встречу на аванпостах, не впустив в Тарутинский лагерь. Поехал на встречу со свидетелями: герцогом Виртембергским, принцем Ольденбургским и сэром Робертом Вильсоном. В переговорной комнате Кутузов и Лористон разговаривали наедине, но таким образом, что отголоски слов были слышным свидетелям, и те заявили, что разговор протекал в правильном русле. К тому же в переговорную комнату был вызван князь Волконский для составления официальной части донесения царю. После чего Лористон вышел явно недовольный ходом переговоров и бубня под нос (по свидетельству Лористона). Кутузов, как только вышел, передал содержание разговора свидетелям.

Судя по «Разговору/Переговору», Кутузов достойно принял и даже культурно нахамил Лористону, попутно отказав в проезде и перемирии. Тем более заметным становится упрек Александра Голенищеву: у сильного всегда бессильный виноват. Зато проявляется переломный момент кампании: ключ к победе находился уже в Петербурге, у Александра. Дальнейшая история показала, что в целом упреки и замечания главнокомандующему были поделом. Он был стар и маломобилен, к тому же еще и перепуган (если не сказать надломлен) сдачей Москвы.

И вот грянул бой – первый после сдачи Москвы. Тарутинский бой. Русские войска атаковали авангардный отряд Мюрата. Тот отступил и в спешке бросил несколько орудий и полторы тысячи пленных. Успех мог бы быть большим и весь немногочисленный отряд мог бы быть разгромлен, если бы не Кутузов. Тот, узнав о бое, отказал в поддержке и приказал спешно отвести войска. В результате тактики Кутузова русские войска потеряли ценного генерала Багговута. Чтобы не терять лица, Кутузов посылает отчеты о полном разгроме 50-тысячного корпуса противника (хотя на самом деле отряд насчитывал около 15 тысяч). Но эти отчеты, полные лжи и фальши, не прокатили.

После этого боя Наполеон решил оставить Москву. Он двинулся к Калуге, но ему преградил дорогу отряд генерала Дохтурова. Произошел бой у Малоярославца, не лишенный драматизма. Это было самое жестокое сражение всей кампании, оно и решило дальнейшую ее участь. Формально бой был проигран, городок остался у противника, а отряд Дохтурова не был поддержан главными силами и отступил. Но по какой-то неведанной причине Наполеон не понял ситуации: дорога на юг открыта. Но он, подозревая, что рядом находятся главные силы, готовые вступить в бой, не пошел дальше, а поворотил на Смоленскую дорогу.

В бою под Вязьмой Наполеон стал спешно отступать, но то же самое делал и Кутузов. Обе армии стремительно отступали друг от друга, не желая втягиваться в генеральное сражение.

К концу месяца Александр владел всей информацией по поводу новой тактики Кутузова.

   «Князь Михайло Ларионович! Получил я донесение Ваше до 24 октября. С крайним сетованием вижу я, что надежда изгладить общую скорбь о потере Москвы пресечением врагу возвратного пути совершенно исчезла. — Непонятное бездействие Ваше после счастливого сражения 6-го числа перед Тарутиным, чем упущены те выгоды, кои оно предвещало и ненужное и пагубное отступление Ваше после сражения под Малым Ярославцем до Гончарова, уничтожило все преимущество положения Вашего; ибо Вы имели всю удобность ускорить неприятеля в его отступлении под Вязьмою и тем отрезать по крайней мере трем корпусам: Даву, Нея и Вице-Короля, сражавшихся под сим городом. Имев столь превосходную легкую кавалерию, Вы не имели довольно отрядов на Смоленской дороге, чтобы быть извещену о настоящих движениях неприятеля; ибо в противном случае Вы бы уведомлены были, что 17-го числа Наполеон с гвардиею своею уже прошел Гжатск.
   Ныне сими упущениями Вы подвергли корпус графа Витгенштейна очевидной опасности, ибо Наполеон, оставя пред Вами вышеупомянутые три корпуса, которые единственно Вы преследуете, будет в возможности с гвардиею своею усилить бывший корпус Сен-Сира и напасть превосходными силами на графа Витгенштейна. Обращая все внимание на сие столь справедливое пояснение, я напоминаю Вам, что все несчастья, от сего проистечь могущие, останутся на личной Вашей ответственности» (Собственноручный рескрипт от 30 октября 1812 года).

Этот рескрипт государя не что иное, как «строгач», императора (и определенный круг генералитета) стали раздражать новая действия главнокомандующего: медлительность, постоянная запоздалость и прямое препятствие к активным боевым действиям. Кутузов намеренно посылал адъютантов с задержкой, а в донесениях Чичагову и Витгенштейну указывал неправильные даты - не кто иной, как Кутузов сорвал операцию на реке Березина. На Березине Наполеону удалось перехитрить Чичагова и переправить в два дня всю свою армию – ее боеспособную часть. Кутузов с главными силами явился на следующий день, к шапочному разбору.

Но все же Александр не стал свергать Кутузова с пьедестала «Спасителя Отечества». После боев под Красным Голенищев-Кутузов получил титул Князя Смоленского.

Но после кампании 1812 года – Кутузов, не дожидаясь формального оглашения победы, поехал в родовое имение отдыхать. Александр не дал Смоленскому Князю почивать на лаврах и снова взялся за Кутузова. Теперь уже без всякого решения Дворянского собрания. И отправил старика в Заграничный поход. Туда же отправил ненавистных Кутузову Барклая де Толли и Бенигсена. Зачем ему (Александру) это нужно было? Ведь Кутузов был против: против того, чтобы его назначали командующим (устал), и против того, чтобы русская армия переходила границу: пусть немцы и австрийцы сами справляются. По существу, Кутузов видел, что во второй фазе кампании, в период преследования Наполеона русская армия также страдала от морозов, как и французская, так же истощена: за весь поход от Тарутина до Немана потеряла около 50.000 человек убитыми, ранеными и отставшими, то есть опять же сократилась вдвое, как после Бородина.

Думаю, что Александр придумал новый вид мести, нечто вроде итальянской мести – не удовлетворить потребности старого интригана, не в почетный отпуск, а пусть еще послужит Отечеству. Пусть Кутузов в союзничестве с пруссаками и австрийцами поквитается за Аустерлиц. Пусть шлифует свое мастерство и умение полководца. Пусть докажет, в конце концов, что дутые донесения о победе на Бородине, в результате которых была потеряна Москва, на самом деле победа, а не буквы и цифры в донесениях. Пусть сделает то, к чему призван Дворянским собранием. Пусть докажет свое превосходство перед Барклаем и Бенигсеном (все трое действовали на разных направлениях, в составе различных группировок войск). Пусть отработает награды, титулы и премии. Пусть исправит, что упустил, и задушит гидру на чужой территории.

Александр Кутузовские отговорки и слушать не хотел. Даже наоборот, в марте 1813 года сам приехал в ставку в Бреслау с инспекцией и выслушивал его доклад в течение 40 минут под дождем. После чего Кутузов заболел, слег и умер.

Если это и была месть, то очень холодная, тонкая.







четверг, 19 февраля 2026 г.