На стыке поколений

Саныч

Советы. Всё как у всех. Цветной телевизор «Радуга», «Комсомольская правда», кефир и перестройка. В 1986 году Сергей Саныч заведовал лабораторией в ленинградском НИИ. Жил на Литейном, но достаточно скромно и старался ничем не выделяться в обществе. На работу любил ходить пешком, а по выходным ездил на электричке на дачу. Сергей Саныч был спокойным и очень образованным человеком — настоящий советский интеллигент. В лаборатории его уважали.
— Саныч идёт, сейчас кабинетные морды опять получат нагоняй! — несгибаемый характер и авторитет никогда его не покидали. Про таких говорили: «двужильный».
Щелчок…
1991 год. Было тревожно. Целая эпоха захлёбывалась рыночной экономикой и тонула. Вместе с ней тонул и НИИ. Зарплату не платили уже девять месяцев. Тащили всё —люди пытались выживать. Советские идеалы и товарищество растоптали в очередях у сберкассы и на пунктах приёма металлолома. Привычная и понятная жизнь сгорала, как бенгальская свеча. Сергей Саныч держался.

— Ты смотри, что творят! Мать твою! Новая аппаратура! Серёга, бегом звони в милицию! — завкафедрой Ростислав Аполлоныч из окна заметил, как грузят небольшой фургон прямо за углом главного корпуса.
С таким предательским цинизмом они ещё не сталкивались. Сергей Саныч рванул к телефону, но позвонить не удалось — линия молчала.
«Неужели докатились?!» — мысли в голове прыгали, как нейтроны в стеллараторе.
Он тяжело бежал к дверям лаборатории, воздух со свистом вылетал из его лёгких, а коридор казался бесконечно длинным. Едва отдышавшись, Сергей Саныч прохрипел:
— Грабят… кхе-кхе… там… на улице прямо…
Народ стремглав повалил из здания. Остановили своими силами.

Сергей Саныч до последнего боролся за свою лабораторию. Несколько раз её пытались закрыть, но каждый раз он находил весомые аргументы, чтобы этого не произошло. Всё это ломало Сергея Саныча и добавляло пепла в личную трагедию. Спустя полгода после распада ушла его жена. Ушла навсегда. Четвёртая стадия рака, метастазы.
Дети уехали покорять новые горизонты, и он остался совсем один, как покосившийся забор на даче.
В 1994 году стало совсем туго. Пришлось подрабатывать ночным охранником в «Вулкане». Люди приходили поиграть в автоматы, а уходили с бесплатными спичками и долгами.
Лабораторию всё-таки прикрыли. Кого сократили, а кто и сам ушёл. Здание НИИ растащили на офисы. Только Клавдию Степановну на проходной никто не менял. Она, как бюст Ленина, сидела в своей коморке, словно последний бастион социалистической свободы.
Сергей Саныч запил. Вечерами у себя дома он собирал собутыльников со двора и под глухой звон стаканов вспоминал о том, как хорошо жилось.
Спустя два года от заведующего лабораторией осталось только «Саныч», никому не нужный партбилет и две комнаты в коммуналке на Литейном. Десяток лет такой жизни превратили его в живого призрака социальной перестройки.
Сергей Саныч растворился на дне гранёной истории, и, как закалялась сталь, уже не вспомнит даже он…
Щелчок…
— Ты один! Кто?! Такую жизнь?! А?! — улица безразлично молчала. — Я ничего не хотел… Обком! Я… кхе-кхе… Я… девяносто! Кому легче?! Девяносто один! А-а?!
Он стоял посреди тротуара на Литейном, топал ногами и орал в пустоту. Прохожие шарахались от его сумасшедшего театра.
— Мама, а почему дедушка кричит? Он расстроился?
— Да, сынок, он просто расстроился, — потащив ребенка за руку, заботливая мама поспешила удалиться. — Пойдём.
Потрёпанный внешний вид скрывал в старике бывшего интеллигента. Он стоял на одном месте, как оловянный солдатик. От безумства его крутило в неестественные позы. Затёртый пиджак, перемотанные скотчем туфли, седая борода — всё это рвало на части.
Загорелся зелёный. Городской шум вновь покатился по улице — агония Саныча растворилась в безразличной суете. Он нервно плюнул перед собой. Висевший на руке старый полиэтиленовый пакет негромко звякнул.
Спустя минуту бессознательной походкой и уже молча он побрёл к следующему перекрёстку, где красовался большой рекламный баннер:
«Имидж — ничто. Жажда — всё» …

Тарзанка

Мама улыбалась. Она держала в руках небольшую красную коробку «Lego», а я лежал на кровати с катетером в мочеполовом канале. С тётей Галей они часто кружились вокруг меня: читали книги, собирали этот «Lego» или просто сидели рядом. Я всё понимал, но тело неподвижно лежало на кровати, и сильно чесался левый бок. Очень скоро конструктор стал испытанием, с которым приходилось мириться несколько раз в неделю. Я безмолвно кричал на них: «Включите телек! Отстаньте от меня!», но мою тихую бурю никто не слышал.
Ещё эта безвкусная жижа, которую в меня пихали через трубочку. Так сильно хотелось мороженого. Обыкновенный стаканчик — пломбир или что-то такое. Я не мог глотать, зато слюни пускал исправно.

Пытаясь вернуться обратно в реальность, я начал очередное путешествие из глубины разума. Бесконечный цикл попыток, за которым скрывалась глухая стена. Жизнь стала похожа на отсыревшую бенгальскую свечу. Теперь она еле горела, изредка выбрасывая слабые искры. Я смотрел на мир глазами человека, которому тут больше нечего делать.
— Серёженька! Это дядя Коля, помнишь его? — от дяди Коли несло перегаром. Он неуклюже переминался с ноги на ногу и безучастно смотрел куда-то в сторону. Я молча смотрел в потолок.
Щелчок…

— Галя, ты сегодня посидишь с Серёженькой? Мне надо за документами, — обрывки диалога доносились сквозь сон. Они вплетались в тарзанку из пожарного шланга, на которой я катался. — Завтра на сутки, да!
Всплывала одна и та же картинка. Пасмурный октябрь 1986 года. Пустырь. Мне двенадцать лет. Мы с ребятами катаемся на этой тарзанке после школы. Поспорили, кто дальше прыгнет. Я был первым. Под весёлые крики друзей раскачался как следует и сиганул что есть силы. Сразу за оврагом находилась бетонная заброшка, по которой мы частенько лазали. Я приземлился спиной прямо на торчащую из земли арматуру. Мир замолчал.
Ребята стремглав бросились ко мне:
— Серёга! Серёга, ты чего?!
Димка тормошил меня, пытаясь привести в чувства, но потом увидел свои окровавленные руки и свалился в обморок. Дальше поплыли белые стены и люди в халатах. Было холодно и больно. Щелчок…
— Галенька, конечно! Спасибо тебе, дорогая! Да-да! Целую! — я услышал приближающиеся шаги матери. — Серёженька, к тебе скоро приедет тётя Галя, а мне надо по делам ненадолго, хорошо?
— Хорошо, мам. Включи телек, ладно? — тело молча лежало.

Мама с тётей Галей сидели на кухне и тихо разговаривали, но я всё отчётливо слышал. Слух был единственным мостом, который связывал меня с реальностью за пределами комнаты. Я мог различать шорохи и глухие звуки с разных этажей, примерно понимая, из какой квартиры они доносятся. Разобрать диалог из соседнего помещения для меня и вовсе не было проблемой.
— Клава, ты поговори с Сергеем Санычем из своего НИИ. Он всё-таки профессор, да и наверху у него связи есть. Сама же рассказывала. Я слышала, что в ГДР есть хорошие врачи.
— Галя! Ты видела, что у нас творится-то? Всё разваливается на глазах! Уж и не знаю… не до нас ему.
Щелчок…

Обрывки дней мелькали, как слайды диафильма. Я лежал, запертый в своём теле, и мечтал о том, как поеду на карьер с ребятами. Друзья регулярно навещали. Обычно они приходили раз в неделю и рассказывали истории из своей бурной жизни:
— Серый, прикинь, Светка из 10-Б втюрилась в Соболева! Вот дура-то! Он же по Аньке сохнет! Помнишь Аньку? Ну, Симонову из параллельного класса! Ещё веснушки такие — на всю морду!
Я внимательно слушал Димку и мысленно отвечал ему: «Конечно, помню! Анька классная! Димон, почеши мне бок, пожалуйста, не могу больше!»
Санёк едва заметно теребил Димкин рукав, намекая, что пора идти, а Димка одёргивал руку и продолжал свой рассказ. Наверное, ему казалось, что он меня подбадривает, а может быть и себя.
Щелчок…

Через открытую форточку доносились предательские звуки улицы. Я перебирал их в голове и раскладывал по полкам принадлежности. У меня уже давно сформировалась собственная фонотека, в которой классифицировался каждый шорох, скрип и шелест. Например, я знал, какие половицы должны скрипнуть, когда мама шла ко мне или на кухню. Всегда мог определить, по какой дороге во дворе едет машина. Неподалёку от дома стоял детский сад. Я частенько слышал весёлый смех детей и легко мог посчитать, сколько их там гуляет. Левый бок ужасно чешется, не могу больше!

Тёти Гали не стало в июне 1994 года. Мама одна не справлялась, и меня поместили в стационар на Вавиловых. Путешествие в больницу стало очередным испытанием. Помню, как два мужика с угрюмыми лицами перекладывали меня на носилки, а потом спускали по лестнице. Грузового лифта в нашем доме не было. Впервые за восемь лет я увидел жизнь за пределами своей комнаты. Сконцентрироваться не получалось — слишком много движения было вокруг. В голове всё перемешалось.
Машина скорой помощи везла меня по серпантину городского шума. Я лежал, прикованный к медицинской кушетке, и смотрел, как исчезают силуэты домов. Вскоре звуковое сопровождение стало монотонным, а потом и вовсе прекратилось. Короткое путешествие закончилось. Всё те же угрюмые лица выгрузили меня из скорой и быстро покатили куда-то.
— Миш, вези его в приёмник, — один из них на секунду замедлился, перекинул планшет в другую руку и пошёл куда-то в сторону. — Я пока с документами разберусь.
— Давай, — угрюмый Миша продолжил толкать каталку перед собой.
Очень скоро я оказался внутри серого здания. Тусклый свет и затёртые до штукатурки зелёные стены ползли холодом по больничному коридору. Тяжесть одиночества становилась невыносимой. Тело безразлично лежало неподвижным пластом, но сознание протестовало, пытаясь обрести контроль. Где-то рядом хлопнула дверь.
— Этого куда? — двое в белых халатах неторопливо подошли ко мне сзади.
— Давай в четвёртую, — каталка тронулась с места и со скрипом поехала вглубь коридора, издавая противный металлический дребезг. — Петрович где?
— Да хрен его знает, на рентгене вроде…
Щелчок…
Димон сидел на краю больничной койки и долго молчал. Лицо у него было совсем хмурое. Таким я его никогда не видел.
«Димон, чё с тобой?! Чё случилось-то, Дима?!» — мой воображаемый голос безуспешно пытался вырваться наружу.
Неожиданно Дима повернулся и посмотрел на меня мокрыми глазами. Сердце застучало.
— Серый, тёть Клава… Ну, мама твоя… Она, это… Вчера умерла, в общем… вот…
Мысли встали. Дима дальше что-то говорил, но я не слышал. Синяя вуаль застилала мой разум. Я почувствовал, как лютая ненависть подступила к вискам. Долбаная тарзанка и вся эта жизнь!
— Серый! Ты чё, Серый?! Эй! Э-эй!!! Помогите! Кто-нибудь! — Димон вскочил с кровати и начал кричать.
Коридор неврологического отделения молчал. Я бился в судорожных конвульсиях и исходил пеной.
Щелчок…

Амбиции

Шёл 1993 год. Санёк и Димка не были исключением из общих правил и выживали как могли. Учиться они не пошли, но зато быстро сообразили и открыли сразу два ларька. В одном катали и продавали палёную водку, а в другом — пиратские аудиокассеты по спекулятивным ценам рыночной экономики. Отстёгивали братве и, в принципе, нормально жили.
Прошёл год. Саня предложил возить бэушные компы из-за бугра. Идея хорошая.
— Димон, давай завтра утром тогда за билетами — и погнали, — Саня был на шарнирах каждый раз, когда появлялась новая тема. — Хоть бабла перед Новым годом нормально срубим.
— Окей, заодно к Серому успеем заскочить, — Дима сидел на ящике из под водки и пересчитывал наличку.
— Дима, а потом никак к Серому не заскочить?! Он убежит, что ли?
— Слышь, придурок! — ручка моментально полетела в компаньона.
— Всё-всё! Брейк! Заскочим к Серому по пути.
Вечером следующего дня Саню зарезали какие-то отморозки прямо около дома. Компы не случились.
Щелчок…
— Эй, фраерок! — лезвие ножа вошло в живот.
Тело в одно мгновение мобилизовалось. Инстинкты погнали меня вдоль дома, оставляя позади страх опасности. Спустя десяток метров ноги превратились в вату.
«Всё, что ли?» — я повалился на бок. Тело не слушалось. Вскоре рядом со мной появились два силуэта:
— А ну, глянь, чё там у него!
Я лежал на холодном асфальте, стеклянным взглядом уставившись в осеннее небо. Было уже не страшно — было тепло и липко. Остатки сознания понесли меня через время воспоминаний в обратном направлении.
Щелчок…
— Чё ты там копаешься, Серый?! Пошли уже!
— Да ща пойдём, погоди! Не видишь, молнию заело опять!
Мы стояли на крыльце школы, и я наблюдал, как Серёга возится с олимпийкой. Её тётя Галя из ГДР привезла, и он теперь везде в ней таскался, будто надеть больше нечего. Придурок.
— Серый! Серый! — я стал тормошить Серёгу за плечо. — Смотри, Симонова идёт! Эй, конопатая, куда чешешь?!
Наконец Серёга справился с молнией, и мы пошли на заброшенную стройку собирать карбид. Димон уже давно ждал у ворот.
Щелчок…
— Так, Завадский! Больно много ты болтаешь! А ну-ка, давай к доске, дружок!
Тамара Ивановна была нашей русичкой в седьмом классе. Между собой мы её называли Фрекен Бок — потому что она была реально на неё похожа и почти так же говорила.
— Ну что стоим, как на паперти?! Ты учил вообще?! — я стоял у доски, молча ковырял ногой уголок напольной плитки и ждал неминуемую развязку. — Два, Завадский! Достал уже! Неси дневник!
Спустя минуту Тамара Ивановна размашисто накарябала двойку и тревожное: «Прошу родителей явиться в школу».
«Подписалась бы сразу “Фрекен Бок”, чё мелочиться-то», — подумал я и поплёлся обратно к парте.
Щелчок…
— Дышать тяжело…сука! Соболь, слышь…кхе… Светка-то реально в тебя влюбилась… Димон давай! Дима, где ты? Дима… Серый там? Холодно… Димон, смотри…кхе-кхе… я пузырь носом надул! Серый, прости, родной… арматуру-то в землю… Вот тварь, а! Бать, на рыбалку… не поедем в су… кхе-кхе… чё-то мне хреново совсем… Мам, прости…
Щелчок…






Сторожка

Ночная лампа с зелёным металлическим плафоном стояла на деревянном столе и мягко освещала сторожку. Всё здесь было на своих привычных местах. Слева от двери на гвозде висела лопата. Поверхность алюминиевого полотна была покрыта множеством царапин, а рукоять отполирована до грязного блеска. Рядом стоял сколоченный из разных досок инструментальный ящик, а сверху на нём лежал массивный фонарь. С этим ящиком старый сторож обычно ходил к створу ворот — править петли, когда те расхлябывались. Он подтягивал болты и смазывал их солидолом, чтобы не скрипели.
Радиола с подсвеченной шкалой частот излучала едва различимый тон несущей волны, будто ожидая следующего эфира. Она стояла в противоположном углу на четырёх деревянных ножках и была верным собеседником старика, часто скрашивая его одиночество. Временами дед Максим подкидывал пару дровин в буржуйку, обложенную силикатным кирпичом. Печка довольно потрескивала и поддерживала тепло.
За окном мело. Северный ветер гнал перед собой снежные волны, подбрасывая их высоко над землёй. На крыше сторожки был закреплён мощный прожектор. Ярким лучом света он бил вглубь дороги, освещая путь до самого поворота. Дед Максим сидел на старом стуле с тканевой обивкой болотного цвета и смотрел в окно. Он пытался углядеть подозрительное движение ночных теней, но ненадолго задремал…

— Пора на обход, — сторож засобирался.
Часы с зелёным табло, стоявшие в углу стола, показывали 02:15 ночи. Максим Палыч неторопливо встал со стула и подошёл к настенной вешалке. Роста он был небольшого, но коренастый. Старик одним махом накинул на себя пожелтевший от времени тулуп, просунул руки в рукава, застегнулся на три пуговицы и подпоясал овчину широким армейским ремнём. На седую голову дед Максим нацепил кроличью ушанку с кокардой, поправил пепельную бороду и влез в коричневые валенки. Потом поднял тяжёлый фонарь с ящика и закрепил сбоку на поясе.
— Так. — хрипло буркнул Палыч и легонько похлопал рукой по карманам.
Через мгновение во рту старика затлела папироса, а дым медленно поплыл по сторожке.
Дед Максим отворил дверь, и его сразу встретила холодная пурга. Сторож поднял ворот тулупа, оглянулся по сторонам и медленно побрёл в сторону ворот по заснеженной дороге. Силуэты технических сооружений безмолвно смотрели на него из глубины ночи. Продолговатые здания стояли обесточенные уже несколько лет, а ветер, то и дело, гулял между ними, завывая в пустоте. Огромные цеха, в которых лили и обрабатывали металл, теперь медленно ржавели в полной тишине консервации.
Максим Палыч всю свою жизнь трудился металлургом. Сразу после войны молодой фронтовик устроился мастером в 87-й цех механообработки. В нём он проработал сорок шесть лет. Жилистый мужчина не знал усталости и работал за троих. Вся его жизнь была тесно связана с заводом. Спустя столько лет, он стал живым олицетворением догорающей эпохи.
Старик шёл с обходом по ночному кладбищу индустриального прорыва. Через десять минут он добрался до водонапорной вышки и остановился, чтобы отдохнуть. Башня стояла прямо за поворотом, куда прожектор сторожки уже не доставал.
— Что ж ты, родная… — проржавевшая каланча устало скрежетала, создавая глухое эхо внутри себя.
Палыч снял фонарь с пояса и, нащупав тумблер, включил его. Жёлтый свет едва пробивался сквозь снежную вьюгу. Очередной порыв ледяного ветра ударил в крышу и с лязгом содрал с неё белую шапку. Снежное облако на мгновение отразилось изумрудным переливом, и, закрутившись в спираль, исчезло в темноте. Где-то отчётливо грохнула оконная рама. Старик постоял ещё немного и медленно пошёл дальше.
Вот они — заброшенные памятники индустриальной эпохи. Бетонные исполины литейного завода стояли один за другим, поглощённые снежной мглой. Было время, когда там непрерывно работали дуговые печи. Сталь кипела в литейных ковшах, а вместе с ней — и жизнь всего предприятия. Теперь только вьюжный страж гуляет внутри. Проникая сквозь разбитые окна, он поднимает в воздух ржавую пыль и таскает её за собой по заброшенным зданиям.
Дед Максим шёл меж двух корпусов, крепко сжимая фонарь в руке. Серые здания с большими окнами заросли кустарником и тянулись на сотню метров вперёд. Буря почти стихла, и теперь сторож мог слышать даже скрип снега под своими калошами. Ночное небо прояснилось, открыв перед Палычем звёздный калейдоскоп. Он остановился, чтобы снова достать папиросу. Два раза чиркнул спичкой, и голубой дымок уверенно вылетел из его ноздрей. Старик любовался звёздами и с теплой грустью вспоминал дни безвозвратно ушедших лет.
Неожиданный металлический гул в левом корпусе вернул сторожа обратно в реальность. Что-то тяжёлое упало и покатилось по бетонному полу. Дед Максим рефлекторным движением большого пальца щёлкнул тумблером на фонаре, и жёлтый луч мгновенно погас. Палыч замер на месте и внимательно слушал. Вскоре всё затихло, и он решил свернуть к цеху.
Подход к зданию сильно замело, местами Максим Палыч проваливался в снег почти по пояс. Кое-как добравшись до центрального входа, он увидел, что ворота приоткрыты. Старик подобрался ещё ближе и осторожно заглянул внутрь корпуса. Ничего необычного он там не обнаружил — обстановка была вполне привычной. Тогда Палыч решил пройти вглубь и снова включил фонарь.
Он долго бродил внутри, осматривая дуговые печи, обрубные станки и прочие механизмы. Повсюду была разбросана оснастка для изготовления форм. Казалось, что кроме старого оборудования и пыли здесь больше ничего и не было. Вдруг в дальнем углу послышался слабый шорох. В ту же секунду дед Максим направил туда луч света. Сторож прошёл вперед и у самой стены обнаружил дрожащий — то ли от холода, то ли от страха — серый шерстяной комок. Старик перевёл дух. Это был щенок.
— Вот, охламон! — Максим Палыч искренне недоумевал, но подхватил животное, сунул за пазуху и направился к выходу. — Пойдём, погреемся, что ли.
Дед Максим возвращался в сторожку. Щенок от радости то и дело рвался наружу, чтобы лизнуть его лицо. То Палыч запихнёт его обратно, то сам комок запутается лапами в его седой бороде. Так и шли.

Из динамиков радиолы негромко играла музыка. Угли в буржуйке уже догорали, но тепла ещё хватало. Максим Палыч аккуратно вытянул щенка из тулупа и осторожно поставил на деревянный пол.
— Сейчас сообразим. — старик взял со стола эмалированную миску, налил в неё воды из графина и поставил на пол. — Попей-ка водички. Пить хочешь?
Новый жилец ещё не освоился, но всё же подошёл к миске и опустил туда свой розовый нос.
— Ну-ка, давай, — Палыч нарезал докторскую колбасу на картонке и положил рядом с новым другом.
Колбаса пошла в ход.
— Вот и хорошо.
Дед Максим радовался тому, что теперь он будет не один. Теперь рядом с ним есть еще одна живая душа — хоть и с хвостом.




Воспоминания

— Дим, пойдём?
— Щас, Ань, ещё к Саньку зайду. Иди в машину, если замёрзла.
Зима в этом году пришла как-то рано. Лютый минус ударил уже в самом начале декабря. Я стоял на Серафимовском у Саниной могилы и пытался пускать кольца паром. Стресс, наверное. Деревья от холода покрылись тонким слоем инея и были похожи на одиноких призраков.
«И чё я тогда не пошёл с ним до дома…» — эта мысль крутилась в голове каждый раз, когда я сюда приходил.
Походы на кладбище всегда давались тяжело. Я побыл у Санька ещё минут десять, а после побрёл по заснеженной тропинке к выходу. В голове вспыхивали короткометражки из детских воспоминаний.
Щелчок…
— Серый, давай лезь быстрее! — я стоял на шухере, пока Саня ковырялся у забора.
Мы залезли в заброшку, чтобы пособирать карбид. Серый, как всегда, был в своей олимпийке. Я и Саня в шутку смеялись над ним и между собой называли «тёть Галь», потому что Серый постоянно напоминал: «Это тёть Галя из ГДР привезла!». Ну, он всегда был особенным, поэтому никто особо не обращал на это внимания.
Я стоял у стены и палкой сбивал куски старой краски. Она падала на бетонный пол и эхом разлеталась на мелкие части. Серый в поисках заветного карбида переворачивал старые ящики. Санёк, как всегда, успел куда-то исчезнуть.
— А Саня где? — первым заметил Серега.
— Да, хрен его знает где. — у придурка была уникальная способность — находить себе приключения на ровном месте. — Пошли искать.
Посреди стройки когда-то вырыли котлован, который из-за грунтовых вод давно превратился в пруд и затянулся тиной. Наш герой не придумал ничего лучше, как покататься на импровизированном плоту. Саня нашёл деревянный поддон, напихал туда пенопласта и отправился в путешествие. Его посудина почти сразу развалилась: пенопласт повыскакивал в разные стороны, и капитан брыкнулся в пузырчатую жижу.
Мы нашли его на другой стороне зеленого болота. Саня сидел на бетонном блоке, мокрый до нитки, весь в тине и с какими-то палками в волосах. Идеальный жених для местных лягух, в общем. Смеялись над ним минут пять, пока он не прошипел:
— Идите нахрен. Я домой.
Щелчок…
Анька уснула. Я попытался аккуратно сесть в машину, чтобы не разбудить её, но получилось не очень.
— Ты куда пропал там? — оказалось, что мои десять минут растянулись почти на час.
— Никуда. Пацанов вспоминал, — Я уселся на водительское кресло, хлопнул дверью и быстро потёр ладошками. — Поехали домой.
— А помещение смотреть? — она окончательно проснулась. — Ты забыл, что ли?
Я положил руки на руль и зажмурил глаза.
— Ди-и-и-ма? — Анька легонько, но уверенно тронула меня за плечо.
— Ань, прости, накрыло… Давай посмотрим.
Мы выехали с территории кладбища и помчались к бывшему металлургическому заводу. Я уставился на дорогу и гонял мысли в голове. Молчаливое путешествие растянулось на километры воспоминаний. Хоровод памяти не давал мне покоя, заставляя возвращаться в события прошлого.
«И зачем мы затеяли эти прыжки на тарзанке… Серый ещё сразу полез. Надо было проверить, чтобы ничего не торчало… Всю жизнь овощем провалялся, идиот», — поток рефлексии никак не заканчивался.
— Дим, ты чего? — спокойный голос Ани был для меня как маяк, через который я всегда мог вернуться в реальность. — Никак не отпускает?
— Да…каждый раз, как приезжаю, и понеслось.
— Дима, соберись! Жизнь продолжается. Сейчас новое помещение под склад посмотрим. Все хорошо! — она сидела вполоборота и толкала меня кулаком в плечо.
Симонова ещё со времён школы была пацанкой. Саня всегда бесился, потому что она его не боялась. Он обзывал Аньку конопатой овцой, а она ему отвечала, что он тощий идиот. У ребят была взаимная любовь.
— Спасибо тебе, родная. Что бы я без тебя тогда делал вообще, да и сейчас тоже…

Ворота были открыты. Мы свободно заехали на территорию. За поворотом стояла небольшая сторожка из красного кирпича с прожектором на крыше и прилегающим к ней бетонным забором. Она сработала как машина времени, возвращая меня в 1986 год. Мама Серёги тоже работала контролёром на проходной в каком-то НИИ.
К нам навстречу вышел старик невысокого роста, с пепельной бородой и маленькими глазками. Он был одет в измотанный временем жёлтоватый тулуп, синие рейтузы и кроличью ушанку с кокардой. На ногах висели коричневые валенки, которые ему были явно велики. Дед прошарпал к машине и низким, почти срывающимся на хрип, голосом просифонил:
— Куда?
— В четвёртый корпус, литера «Б», вот пропуск, — я было протянул ему корешок, но старик даже не стал смотреть, лишь махнул рукой и сразу удалился.
На территории нас встретила бывалая архитектура советского модернизма и отсутствие указателей на корпусах. Веяло тяжёлым наследием времён поздней перестройки.
«Надо было у деда хоть спросить», — подумал я.

Мы покрутились ещё немного и всё же нашли нужный поворот.
— Двести квадратных метров, бетонная крыша, отопление, туалет отдельный, — риэлтор старательно подбирал слова, делая акцент на бытовых моментах, но я не особо внимательно его слушал.
Высокие серые стены чем-то напоминали нашу заброшку, по которой мы пролазили всё детство. Очередные флешбэки вспыхивали и тут же гасли, как искры бенгальской свечи.
«Серый, отвали от меня! Саня, забери у этого придурка!»
«Димон, лови!»
— Дмитрий? — голос из реальности не вписывался в мой мир воспоминаний.
— Спасибо. Ань, как тебе?
Щелчок…