Шляпа

1
Неужели это будет так просто? Думать, воображать себе это почти сорок лет и вот… Он отворил тяжёлую створку двери — ту же самую: бог мой, как была, так и осталась, вроде бы точно такая же, с резьбой на филёнках и затейливыми,  стиля модерн, металлическими решётками низа стёкол. Андрей Сергеевич вошёл в тамбур двойных дверей, дверь за ним захлопнулась, отделив беготню и громкие вскрики детей в сквере напротив. Дальше… ну же, смелее. Он прошёл в сумрак просторного холла и огляделся.
Да, удивительно, но всё по-прежнему. Разве что зев камина слепо-безобразно заделан. И нет ковра на ступенях. Высокие окна широкой лестницы всё те же. Мощный столб лифтовой шахты в металлической «кольчуге».
Воронков постоял у дверей лифта, вспоминая, как они с ней не упускали ради ненасытных поцелуев тайком украсть эти короткие минуты лифтового «заточения» и  норовили повторить «маршрут» несколько раз.  Это была кабина счастья, такого полного, взахлёб, такого короткого, но памятного на всю жизнь и больше не повторившегося...
Сердце Воронкова колотилось. Нет, надо успокоиться. Лучше пешком подняться, а то свалишься кулём прямо в этой достопамятной кабине… символично получится.  Он представил, как будут суетливо извлекать тюк его неуклюжего тела из лифтовой ловушки… ну уж нет. Он повернулся идти по ступеням. Двери квартир тоже были явно прежними, даже кое-где затесались среди разнокалиберных табличек с именами — гравированные медные, с ятями и ерами.
А вот и заветная дверь на третьем этаже. Воронков рассмотрел надписи, почти не сомневаясь, что сейчас увидит знакомую фамилию — раз всё в такой нежданной сохранности!
Но нет. Впрочем, с чего тут быть той фамилии? Вероятно, её родителей нет в живых, а она фамилию давно сменила… вышла замуж... Или нет? Он представил, что все эти годы она ждёт. Ждёт его. Здесь. Ну почему бы и нет? Сейчас откроется дверь, и он увидит спелые вишни её глаз, пышную змею косы, которую она привычным движением перебросит через плечо…
Он поспешно ухватил рукоятку в круглом гнезде и решительно дёрнул, прислушиваясь. Но звука колокольчика не было. Ах да, конечно, какой колокольчик, вот же рядом кнопка электрического звонка. Он нетерпеливо нажал её, задыхаясь от волнения.
За дверью послышались шаги из глубины квартиры, потом недолгая возня с замком-задвижкой и дверь распахнулась.
Невысокую крепенькую женщину с широковатым скуластым и курносым лицом он, показалось ему, сразу узнал: кажется, она у них годами приходила мыть полы, вешать шторы и выставлять рамы — Дуняша или Агаша… Сейчас обернётся через плечо и скажет: «Барышня, это к вам!»
Но женщина отвела с лица завитушку перманента и спросила:
- Вы к кому?
Андрей Сергеевич, сняв шляпу, поздоровался и, вежливо наклонив голову, назвал заветную фамилию.
- Нет, — покачала головой не-Агаша, — здесь таких нет. Не слышала никогда. А почему вы здесь спрашиваете?
- Они здесь жили… раньше.
Не-Агаша понимающе кивнула:
- До войны?
Воронков хотел было ответить, как есть, — «до революции», но чуть запнувшись, кивнул, соглашаясь укоротить дистанцию на «до войны», и догадываясь, какую именно войну она имеет в виду.
- А мы тут с конца войны, с Новгородской приехали, по набору, — общительно и охотно объяснила не-Агаша. — Сначала комнату нам дали, а потом и ещё две — как два брата подросли. Вот… так что про ваших ничего сказать не могу. Квартира совсем пустая была. В блокаду даже паркет в ней почти весь спалили...
Он стоял, опустив глаза, с таким убитым видом, что не-Агаша сочувственно тронула его за рукав:
- Вы сразу-то не расстраивайтесь. Чего тут только у людей не бывало! Разузнать вам надо, может, найдутся ваши. Надо вам в Ленсправку запрос сделать. Назовёте им фамилию-имя, дату рождения, — они вам и скажут. Вот со двора здесь выйдете и направо до перекрёстка. Там киоск Ленсправки есть.
Андрей Сергеевич немного приободрился.
- А вы не позволите ли… раз вы столь любезны, — решился он, — взглянуть всё-таки на квартиру? Она была мне очень, очень знакома… С ней много связано, дорогого…
Не-Агаша растерялась, заморгала глазами, замешкалась, даже отступила было вглубь  квартиры, но быстро передумала и смущёно объявила:
- Вы уж простите, но нет, не пущу… сейчас беспорядок. Не готовы мы показывать... извините.
Воронков откланялся и медленно пошёл вниз с тяжким чувством разочарования и бессмысленности затеи. Через дорогу в сквере за оградой по-летнему щедро зеленела только шеренга тополей, кроны вязов наполовину поменяли окрас на жёлтый, а буйно пламенеющие клёны вовсю удостоверяли хрестоматийное «природы увяданье»: осень, впереди неизбежный листопад и глубокий обморок природы; сон, для кого-то уже и вечный...
С чего он вздумал, будто ничто не переменилось? Надо же, даже вообразил, что она сейчас к нему выйдет…
И где тот чекист, который, по уверениям Моховых, должен за ним неотступно следить? Хоть бы и с чекистом храбро проконсультироваться, не зная за собой никакой вины.
Никто не одобрял его вояж.

2
Да он, собственно, ни с кем и не советовался. Не с кем было обсуждать. И он отлично знал, кто и как в его окружении может отнестись к идее такого путешествия. Разве что Моховым он рискнул намекнуть: они как будто даже с некоторым сочувствием узнавали во время войны о продвижении Советов к Берлину.
Но чете Моховых идея совсем не понравилась. Мохова растаращила старческие водянистые глаза и всплеснула руками:
- Андрей Сергеич, голубчик, это просто самоубийство! К вам приставят шпиона и станут следить за каждым вашим шагом! Чекисты вас сразу же схватят, они же, конечно, мгновенно поймут, что вы дворянин.
- Ну что за фантазии, Нина Алексеевна, — с досадой возразил Воронков, — схватят? За одно дворянство? В белом движении я не участвовал, я сугубо штатский человек, всю жизнь мелкий клерк, зачем меня хватать? Да и не все уехали, кто-то даже при Советах карьеру сделал, вы же знаете.
- Не знаю таких, — упёрлась Мохова. — И знать не намерена. Кажется, это вами владеют опасные фантазии. Я уверена, что вы оттуда не вернётесь. А нам это будет чувствительно, уж поверьте, наших осталось тут так мало, не с кем и вспомнить былое.
Сын Моховых погиб у Врангеля в двадцатом, дочь умерла в Праге ещё до войны. Воронков же был из «прежней жизни», и они им дорожили.
- Говорят, там многое переменилось, когда умер Сталин,  они сами приглашают приезжать. Экскурсии вот затевают, так называемый «культурный обмен» вовсю... — Воронков хотел было пуститься в детали, но тут раздражённо забрюзжал старик Мохов:
- Но зачем? Там же нет ничего прежнего, и люди другие народились и выросли. За тридцать-то с лишним лет! Всё чужое. И вам, полагаю, не надо ничего этого их «совецкого», и им от вас больше уж ничего не надо — что хотели, они давно отняли. Не вижу ровно никакого смысла.
Мохов разволновался, шепелявя и брызгая слюной; шумно поднялся и стал сердито собираться, объявив, что чаю напился и уходит по делам.
Не завидует ли? — подумалось Воронкову. До войны сам Мохов, помнится, носился с такой id;e fixe, но теперь, конечно ему, не до ностальгических поездок — недуги, возраст. Он старше Воронкова лет на пятнадцать, а то и на все двадцать.
Андрей Сергеевич не намеревался уже продолжать этот разговор, и они вяло толковали с Моховой о пустяках, попивая чай с круассанами и домашним вишнёвым вареньем. Но Нина Алексеевна, как оказалось, продолжала обдумывать опасную для Воронкова перспективу.
- А всё-таки, Андрэ, скажите, как на духу, — действительно, зачем? Неужели вы всерьёз думаете туда вернуться? В этот вертеп?
- Я немного обдумывал и это, Нина Алексеевна, — признался Воронков, — но нет. Нет. В шестьдесят поздно начинать заново.
- Да что вы там намерены искать? Или найти? Вы что-то там оставили? Мне-то признайтесь, Андрэ. Мне можно! — Старуха доверительно положила на запястье Воронкова костляво-жилистую кисть, исковерканную артритом. — Какая-нибудь сердечная склонность, да? Но столько лет… что могло остаться? И что можно изменить?
«Старая сплетница», — вздохнул про себя Воронков и улыбнулся загадочно.
- В любом случае, Нина Алексеевна, лучше, как говорится, сделать и пожалеть, чем жалеть о несделанном. Возможно, именно за этим я и еду: понять, что жизнь уже состоялась, и ничего изменить нельзя.
- А что ваша малышка Софи? — спросила Мохова. — Как она смотрит на такое ваше безумство?
- Она не понимает, Нина Алексеевна, — криво усмехнулся Воронков, — что она может понимать! Для неё это выглядит так, будто я собрался поехать куда-нибудь к туземцам на Таити. Как Гоген.
- Ну, это объяснимо, она ведь родилась уже здесь, — покивала головой Мохова, — что ей Россия. Но всё же её мать, ваша бедная покойная супруга, была русской! Софи хоть иногда говорит по-русски?
- С кем ей говорить? Только со мной. Но она больше не нуждается во мне, «малышка» давно выросла. Я редко её вижу. Если я сгину в советских застенках, в её жизни ничего не поменяется. Более того, — Воронков чуть помедлил, — вы ведь знаете левые склонности её богемного окружения, все эти художники… Она попросила меня привезти ей… что бы вы думали?
- Лапти? — иронически задрала брови Мохова. — Балалайку?
- Софи захотела получить любимые папиросы Сталина, «Герцеговину Флор».
- О боже! Ужасно! — Мохова осторожно закрыла лицо руками, стараясь не повредить слой пудры.

3
В справочной службе тоже всё было не так уж просто. В бланке заявки надо было указать место рождения, но Воронков этого не знал про её мать, и про даты было неизвестно, как у них считалось, — по старому стилю или по европейскому календарю, введённому большевиками. А она родилась как раз на стыке лет, её рождение, как он отлично знал и помнил, отмечали всегда в рождество. Выручило лишь то, что их фамилия была не то чтобы совсем уж редкой или экзотической, но и нечасто встречалась. Немолодая дежурная дама, вначале любезная, подустала перезванивать в свою службу, уточнять, записывать, вычёркивать и явно начала досадовать.
Но всё-таки кое-что выяснилось. В тридцать первом скончался Аркадий Николаевич, её отец. И больно было узнать, что её сестра Танечка, моложе неё на полтора года и похожая на неё почти как близняшка,  с таким же вишнями глаз, умерла в двадцать четвёртом. Танечка одна знала их тайну напоследок состоявшейся в двадцатом близости — как залог непременной будущей встречи. Кто же мог тогда предположить, что эта встреча станет возможной лишь через 38 лет!
И вот он держит в руках жёлтый шершавый листок с другим, неизвестным ему адресом — она и её мать… квартира 18.
…Этот дом на Петроградской стороне был той же эпохи, что и их прежний, явно построенный до Первой мировой. Кажется, этот стиль называют северный модерн. Стрельчатые окна внушительного цокольного этажа и толстые серые стены притворялись чем-то вроде замка. Окна сложной,  на две стороны, лестницы с полуэтажными площадками украшали цветные стёкла витражей — похожие были и там, куда вселилось семейство не-Агаши.  Воронкову даже показалось, будто он когда-то здесь был… или приснилось? Всё это от начала до конца словно сон. Нет, пожалуй,  именно здесь он не бывал. Просто дом сильно похож на многие европейские. А вот лифта никакого здесь не было, хотя дом башней уходил вверх довольно высоко и лестница казалась нескончаемой.
На этой незнакомой лестнице он поднимался по ступеням медленно, теперь уже не слишком веря в успех. На втором этаже посторонился, пропуская мальчишку-подростка, который шумно вломился в парадную дверь, дальше понёсся вверх, перехватывая перила, прыжками через три ступеньки, и вскоре его топот раздавался уже откуда-то с самого верха. 
Следом дама с обширными бёдрами обогнала его на третьем этаже; повернув голову в вычурной старомодной шляпке, искоса окатила, словно водой, с головы до ног въедливым взглядом, но от вопросов воздержалась. На четвёртом этаже она отворила скрипнувшую дверь и скрылась в квартире на середине площадки.
Воронков медленно достиг того же места, разглядел номера. Нужный ему 18-й оказался рядом, соседняя квартира. Возле окна. Под номером обнаружились четыре таблички. Но заветная фамилия не значилась и здесь. Ещё один холостой выстрел?
- Господи, помоги, — он мелко-невнятно перекрестился. — Ангел мой, будь со мной, ты впереди, я за тобой, — пробормотал он любимое заклинание, взял шляпу в руку, наугад нажал кнопку нижнего звонка и затаил дыхание, прислушиваясь.
Изнутри квартиры приблизились поспешные шаги, лязгнули тяжёлый крюк, замок, и створка двери распахнулась. В дверном проёме, в ослепительном потоке света из лестничного окна стояла немолодая женщина с карими пронзительными глазами в сеточке усталых морщинок. Обильные тёмные с проседью волосы, открывая лоб, убегали куда-то назад.
Молчание длилось и длилось. С улицы на жестяной отлив подоконника с шумом приземлился сизый голубь, закопошился за стеклом, скребя железо когтями и поглядывая внутрь дома круглым глазом. Это нарушило оцепенение на лестничной площадке. Андрей Сергеевич там-сям дрогнул большим лицом, обнаруживая поползновение заговорить, однако женщина, чуть поводя из стороны в сторону головой,  ясно-отчётливо спросила:
- Вы к кому?
Воронков широко открыл глаза.
Женщина решила срочно прихорошиться: её маленькая аккуратная рука запахнула потеснее узкий воротничок платья и потянулась поправить над ухом волосы, уложенные толстой ракушкой, а по дороге чуть коснулась увядших бледных губ.
Он помедлил, соображая, и выговорил смято, будто нащупывая почву под ногами:
- Я ищу… здесь раньше жили… жила семья… ммм… Семья Петровых.
Она кивнула ободряюще, скупо улыбнулась уголками рта, и это сразу её украсило и омолодило.
- Нет, я не знаю. — Она покачала головой в категорическом отрицании, но чуть погодя продолжила: — Мы до войны жили не здесь, а у Театральной площади…  — она пытливо взглянула ему в глаза. — В блокаду были в эвакуации, на Волге, — говорила она медленно, тоже словно идя по узкой дощечке над водой. — А после войны нашу квартиру заняли. С трудом удалось вернуться. Родня мужа прислала вызов и нашла здесь две комнаты для нас... мне с мамой и с сыном. Муж погиб на фронте в сорок втором.
Вдова замолчала и подробно прошлась взглядом по всей его коренастой широкой фигуре: от его обширного лба к плотному плащу и роскошной  велюровой с тёмно-зелёным отливом шляпе в руках — до добротных, глянцево начищенных ботинок. Воронков тоже молчал и словно ожидал рассказа дальше.
- В этой квартире все, как и мы, тоже новые жильцы, — наконец сказала она. — Так что… здесь не ищите. Искать приехали издалека? — вдруг спросила она отрывисто.
- Да, издалека…
Пока он медлил, не решаясь назвать, откуда, заскрежетала соседняя дверь и на площадку выглянула та широкобёдрая дама, что обогнала его этажом ниже.
- Здравствуйте, голубушка, — вкрадчиво пропела она кареглазой соседке, впиваясь глазами в Воронкова. — У вас, я вижу, гости?
- Нет-нет, Евгения Павловна, — опровергла та. — Это не к нам. Товарищ ищет прежних жильцов. Неких Петровых.
- Ах вот как… Подавайте запрос в Ленсправку, товарищ, — наставительно велела дама, — не всем удалось после войны вернуться.
- Благодарю вас, — поклонился Воронков, — я непременно так и сделаю.
Дама внимательно рассмотрела его солидный вид, раздумывая, чем ещё задержаться, чтобы прояснить обстановку, и наконец нашлась:
- Я вот хотела спросить, Верочка, приходила ли вам квитанция за свет? Я что-то не нашла у нас в ящике.
- У нас была квитанция, — поспешила та, — я уже ходила в жакт, заплатила.
- А вы там не слышали, когда они хотят начать работы?...
Пока неотвязная соседка назойливо лепетала что-то хозяйственное о печах и батареях, взволнованный Андрей Сергеевич лихорадочно совершал про себя некие подсчёты и даже шевелил губами. В итоге что-то решил; нетерпеливо, почти бесцеремонно оборвал пересуды соседки и неуклюже повторил «заход» с не-Агашей: нельзя ли посмотреть…? Вас не затруднит..?
- Что ж, смотрите… Проходите, — вдова фронтовика отошла внутрь квартиры, оторопевшая соседка с досадой вернулась к себе, а Воронков ступил в прихожую.

4
Из прохода слева показался скрюченный кособокий старик в пёрышках невесомых седых волосок и с кастрюлей в руках. На Воронкова зыркнул его внимательный глаз.
- Вера, это к вам? Из жакта? — продребезжал старик. — У меня есть к ним серьёзные вопросы!
- Нет-нет, это прежних жильцов ищут, довоенных.
- А… не знаю, — разочарованно отвернулся старик и отправился вдаль по коридору, невнятно бормоча: — Я здесь с пятидесятого… что ходить… прежних никого...
Вера молча посмотрела на Воронкова: да-да, тет-а-тета не будет и здесь, нечего и надеяться.
- Могу показать вам только кухню, и те скромные апартаменты, которые занимаем мы. Проходите… это кухня. Говорят, здесь была квартира архитектора, который проектировал этот дом.
В просторной кухне с шеренгой столов и шкафчиков вдоль стен у раковины сидела девчушка лет десяти в крендельках косичек и чистила картошку в миску с водой.
- Здрасте, — вежливо поздоровалась она.
- Соседи, — коротко пояснила Воронкову Вера. — Вы побудьте здесь в прихожей, вот кресло, можете присесть… Я предупрежу маму.
Она прошла дальше по коридору и скрылась за поворотом. Помешкав, зашла в комнату. Сразу за порогом остановилась, придирчиво рассматривая себя в зеркале резной рамы. Поправила волосы.
- Кто там пришёл? — мать прикрутила ручку радио: она сидела у окна в своём глубоком кресле, одетым в белый полотняный чехол, вязала и по обыкновению слушала радиоспектакль.
- Это не к нам, мама. Не беспокойся. Это из жакта, по коммунальным делам. Обещают сокрушать печи и ставить батареи.
Мать откинула упавшую на черные глаза снежно-белую седую прядь и неодобрительно пожевала мягкими бледными губами:
- Не знаю, не знаю… Обещают — не то слово... грозят, а не обещают. Как это оставаться без печки? Зависеть от их батарей? Не представляю.
- Ну, не каждую печь, говорят, разберут. И зато не будет всей этой возни с дровами, — терпеливо возразила дочь. — Мы уже обсуждали, мамочка.
Вера немного помедлила, потом вернулась в коридор, аккуратно прикрыла поплотнее створку высокой двери, и сказала Андрею Сергеевичу:
- Извините, но и наши комнаты — они смежные — я не могу вам показать: мама отдыхает. Она очень пожилой человек, ей восемьдесят. Часто дремлет днём.
- А сын..? — вырвалось у Воронкова.
Вера внимательно поглядела в его взволнованное лицо и после небольшой паузы пояснила:
- Сына, Андрея, сейчас нет дома. Он в институте, студент третьего курса, в Политехническом, — негромко, но внятно сказала она. — Его комнатка дальше, смежная, через нашу… где мама. Ему двадцать лет.
- Понимаю... — Воронков выдохнул и как-то сник, словно из него выпустили воздух. Они опять помолчали, вглядываясь друг в друга. — Похвально, что юноша учится, — наконец заметил он вежливо. —  Не всегда в молодости понимают, как это важно…
- Да-да, учиться нужно… — нейтрально поддержала Вера. — У вас есть дети? — спросила она.
- Своих нет, — покачал головой Воронков, — но я вырастил падчерицу. Дочь покойной супруги. Барышне двадцать три… а учиться не жаждет. Она думает, что важнее быть счастливой… жить без трудностей, вольно. Это так не по-русски, правда? Иногда очень чувствуется, что она полукровка… по отцу. Покойному. Её отец был француз.
- Да-да, — по инерции поддакнула она, но явственно переменилась в лице и твёрдо объявила: — Вот и всё. Больше ничем не могу вам помочь.
Воронков, настроившийся было на разговор, осёкся, помрачнел и, поклонившись, нехотя двинулся на выход. Перед самой дверью он нерешительно обернулся:
- Простите великодушно, но вы не могли бы показать мне, что, где и как?.. Я слишком давно не был в этом городе… Поруководить моим здешним досугом… Через два дня я уже уезжаю...
- Нет, — поспешно и решительно прервала она, — я больше ничем не смогу быть вам полезной. Мне очень жаль, — проговорила она со значением, заглядывая ему в глаза. — Всего хорошего.
Они стояли лицом к лицу в полутёмной прихожей, когда губы Воронкова шевельнулись чуть слышными словами:
- Помнишь нашу любовь?
Так же едва слышно, словно дуновение ветра, прошелестел её неспешный ясный ответ в сопровождении согласного движения век и мягкой улыбки:
- Помню.
«Я не могу так уйти, — подумал Воронков, — я должен прикоснуться...» Он взял её за руку, она не отняла руки. Пролетели ещё несколько мгновений… или минут? Или часов. Или лет?
Внезапно он быстро склонился и припал  к её руке губами. Его обширная коричневатая лысина заблестела перед её глазами, Вера коснулась её пальцами другой руки и погладила остатки волос на затылке…
В глубине коридора отворилась дверь, неровные шаркающие шаги приблизились — скособоченный сосед нёс кастрюлю обратно на кухню. Колючие глазки посверкивали из-под бровей.
- Желаю вам удачи в поисках, товарищ, — громко сказала Вера Аркадьевна, открывая входную дверь и выпуская на лестницу Воронкова. — И главное, ТОВАРИЩ, не теряйте надежды, ваши ПЕТРОВЫ непременно найдутся.

5
Вера заглянула в кухню, где сутулый сосед мыл кастрюлю, переставила пару тарелок на своём столе (видишь, соглядатай? Я проводила посетителя) и пошла к себе, но по дороге свернула к ванной, щёлкнула выключателем, вошла,  заперлась, пустила воду и села на табурет. Сложила на коленях руки: снизу левую, которой она гладила его затылок, сверху — правую, к которой он успел приложить губы. Даже несколько раз. Казалось, на обеих руках остался он… Подержала его в руках.
Значит, жив-здоров Андрюша Воронков. Ну, и славно. Только очень, очень поздно. Ничего не переиграть. Если у кого-либо будут вопросы, сделать вид, что не узнала, и на том стоять. Никогда не знала, не видела, понятия не имею, что это за человек.
Он где-то там, где обитают французы. Очень кстати, нечего сказать — она в лаборатории оборонного значения, через полтора года на пенсию и должны квартиру наконец дать… а тут такие явления, как с того  света. А Андрею учиться ещё два года, и аспирантура желательна, и специальность тоже совсем не предполагающая подобные контакты. Это мне в двадцатых был закрыт путь в вузы, как «классово чуждой». Максимум был разрешён техникум. Хотя ты же, Андрей, помнишь, как мне всегда легко давались точные науки. И сейчас ценят выше иного старшего научного. А моему сыну можно всё, чего мне было не положено, — его отец  на фронте своей кровью, своей жизнью оплатил все льготы-привилегии.
А ведь он подумал, что Андрей его сын… Нет, милый мой, моему сыну досталось от тебя только твоё имя… в память о тебе, Воронков. Я долго тебя ждала, едва в старые девы не угодила.
Маму волновать конечно, нельзя было. Она сломала бы всю картинку, выдала бы всю нашу игру. Удивительно, что именно сегодня в лаборатории назначили профилактику и всех отпустили по домам. Иначе он наскочил бы как раз на маму. Это чей-то ангел-хранитель всё так устроил, слава тебе боже...
Нет, нет и нет. Всё правильно сделано. И ты все правильно подыграл, сообразил. Умница. Ты всегда был умный. И честный, и порядочный… и… любимый. И ты совсем не изменился. Что с того, что ты раздался вширь, а волосы с твоей головы убежали... Я никогда, никогда тебя не забывала, просто привыкла думать, будто тебя в этом мире нет — для меня... Я узнала бы твои глаза, и губы, и лоб, и... всего тебя и ещё через тридцать лет. Хотя что это я? — столько не живут. Здесь. Значит, встретимся теперь в иных мирах…

Воронков стоял на лестнице у окна этажом ниже и глядел на улицу. Неугомонная Евгения Павловна, затаившаяся в своей прихожей, уже дважды бесшумно-осторожно приотворяла дверь на крохотную щёлочку и наблюдала одну и ту же картину — стоит. Уже с полчаса. Смотрит в окно. Снял было шляпу, потом снова надел. Ах, какой солидный мужчина, какая шляпа! Евгения Павловна обратила внимание, пока разговаривала с ним и с Верой — вещь дорогая, исключительного качества, такую приятно и в руки взять, и даже просто посмотреть, и тем более носить. Какой-то важный человек, большой начальник или, может быть, артист, это сразу понятно.
Вера напрасно выпроводила его так быстро. О, мне бы скинуть лет двадцать, я бы не растерялась, подумала с досадой Евгения Павловна, которой уже благополучно перевалило за семьдесят. А Вера Аркадьевна, дурочка, всё разыгрывает безутешную верную вдову, глупо. Ведь она ещё вполне, вполне... аппетитна. Незачем ставить на себе крест.
Евгения Павловна начала было продумывать, как предложить Шляпе разговор, завязать и продолжить знакомство, но тут на верхних этажах послышался лязг и шум, кто-то с громогласными разговорами вышел из квартиры и стал тяжело спускаться по ступеням. Наверное, хромая Зинаида из двадцать третьей квартиры… да, так и есть. Евгения Павловна сократила щёлку до минимума и услышала только, как Зинаида доковыляла до Шляпы и что-то говорит ему. Ну вот, ввязалась, до всего ей дело есть... — Евгения Павловна во вздохом закрыла дверь совсем и отправилась ставить чайник.
- Товарищ, что с вами? Иду с седьмого этажа, с мансарды, а вы всё тут стоите и стоите!
Андрей Сергеевич вздрогнул и с удивлением обнаружил на площадке полную женщину, которая тревожно вглядывалась в него глазами, сильно увеличенными плюсовыми стёклами очков.
- Нехорошо вам? Сердце прихватило? Да? Может, валидолу?
Воронков улыбнулся слабо и печально:
- Нет-нет. Благодарю вас. Я просто задумался. Я сделал важное и сложное… и нужное дело. Не беспокойтесь. Всё хорошо.

2026г.