Сорока-ворона. 11. Ночевкин пропал

Я шел на пляж и, сбросив с себя рубашку и спортивные штаны, входил в море, как, может быть, входят в женщину, испытывая сладкое удовольствие. Здесь имеется в виду все-все, включая прелюдию: все эти «трепетные руки», стеснение в груди, ожог глаз и помутнение разума, которые могут возникнуть только в результате термического или химического воздействия, или же того и другого одновременно, и прочее, и прочее. Я, так сказать, оказался в романтических объятия, только неизвестно, кто кого обнимал: я волну или она меня.
 
Потом я садился на корягу, которую когда-то прибило к берегу, и она так и осталась на нем, откуда с ленивой тоской смотрел на отдыхающих: на Анну и Степана, с которыми Ночевкин быстро сдружился, на очень полную женщину и ее, как я думал, дочерей, у одной из них уже своя дочка, но как бы мимо, не останавливая взгляд на них, или же ложился на песок и, прикрыв лицо штанами, загорал.

Женщина с короткими черными волосами возмущалась:
-Ну, как это можно. Он опять накрыл лицо шерстяными штанами. Он задохнется.

-Оставь его, - сказала ей женщина с длинными светлыми волосами.

-Сейчас возьму и уберу их с него.

-Смешная. И как это будет выглядеть? Что он скажет? Он рассердится. Ты не боишься, что он может накричать на тебя.

-Мне все равно. Пускай кричит. Но это невозможно. Я не могу на это смотреть, на это самоубийство.

-Признайся, он нравится тебе. Ты уже не первый раз пристаешь к нему со своими штанами.
 
-Глупости. Никто мне не нравится. И штаны не мои, а его.

-Нравится. Нравится, и ты ищешь способ познакомиться с ним. Но он, кажется, не интересуется тобой. Да у него есть невеста. Не может быть, чтоб у него не было ее.  Представляешь, молодая красивая женщина ждет его и страдает. А если она к тому же случайно обидела его - это такие муки, что невозможно вынести. Я не вынесла б. Говорят, что красавицы легкомысленно относятся к любви. Но она, непременно, должна быть красавицей, потому что он  красивый, и мучиться от невозможности быть рядом с ним.

-Красивый? Я б не сказала. Разве что симпатичный. Но молодые все симпатичные.

Это случилось на следующий день, после разговора с Анной о поэте Симоненко.

Я думал о том, что надо дать телеграмму Ольге: сегодня у нее день рождения – но так и не дам, а вместо этого закручу роман с молодой цыганкой, у которой приятный грудной голос. Она сказала мне, что ей двадцать четыре года. «Да?» - удивился я. Она выглядела старше. «Да, - сказала она. - Это все загар. Он старит меня. Вот, если отбелить кожу...» Я не знал, как отбеливают кожу, и мне было все равно: молодая она или старая. Забегая вперед, скажу, что это не единственная ее тайна,  но об этом я узнал позже, когда уже влюбился, и, хотя утешал себя тем, что могу в любой момент расстаться с ней, уже не представлял без нее своей жизни. Мы были вместе пять дней. Она приехала туда не одна. У нее была подружка. Подружка почти подросток с длинными светлыми волосами, которые она поднимала кверху и завязывала в хвост, открывая, таким образом, белое лицо с чуть прищуренными глазами и длинными накрашенными ресницами, нос тонкий, не длинный и не короткий, губки чуть припухшие, рот открыт, как для поцелуя. Она была близорукой, поэтому и щурилась, но очки не надевала. Нина, так звали цыганку, говорила, что та стесняется ходить в очках. Еще она говорила, что подумает и, может быть, отдаст меня ей. «Вы будете хорошей парой», - смеялась она. Не знаю, серьезно она говорила или шутила, наверное, шутила, потому что старалась меня держать как можно дальше от нее. На пляж мы приходили иногда втроем, а иногда, когда я приходил, и они уже там были, в любом случае та оставалась одна, а мы шли купаться, или же, делая вид, что пошли гулять, прятались от нее. И тогда обнимались и целовались. В перерывах между поцелуями Нина показывала мне, как надо загибать большой палец на руке. Я пробовал, как она, загнуть свой палец, но у меня ничего не получалось. Затем брал ее и загибал. У нее были длинные мягкие и гладкие на подушечках пальцы. Я брал ее руку и гладил ею свою щеку, испытывая при этом сильное волнение. Если спросите меня, о чем мы говорили, то так сразу я вам не отвечу. Хотя нет, почему же – отвечу. Я говорил ей, что она красивая. «Я обыкновенная», - говорила она, чтоб я не заблуждался насчет ее достоинств. Но я не только не верил ей, что она обыкновенная, а, наоборот, когда она повторяла, что обыкновенная, все больше утверждался во мнении, что она очень красивая. «Пусть красивая, - сдавалась она, когда я приставал к ней с тем, что она самая красивая, самая необыкновенная и, вообще, самая-самая. – Только красивые всегда несчастливы». Когда она мне это говорила, я понимал, что она имеет в виду себя. «Ты что, несчастлива?» - спрашивал ее я. «Несчастлива», - отвечала она мне. От того, что она так отвечала, мне становилось ее очень жалко. «Но ты, ты должна быть счастливой!» - выкрикивал я. Она закрывала мне рот ладонью и, глядя по сторонам, нет ли кого поблизости, не слышал ли меня кто еще, кроме нее, как я кричал, говорила: «Дурачок. Что ты так кричишь?» - а затем целовала меня. Это было не раз и не два, а много раз и всегда все заканчивалось одним – поцелуями.

После обеда Ночевкин пропал. Собственно, он и не обедал. Его не было в столовой. Анны и Степана тоже не было на месте. Но их и не могло быть там, так как солнце все еще стояло в зените, ни на метр не сдвинувшись с места, и было очень жарко. В это время отдыхающие, обычно, прятались по домикам. Тогда пляж пустел.

На доске объявлений возле столовой было сообщение о лекции. Тема: «Рерих-художник». Мне это имя ни о чем не говорило. Не знаю, есть ли его картины в «Русском музее». У нас нет ни русского музея, ни его картин, но имеется целый дом художников в центре города с мастерскими на верхнем этаже и выставочным залом – на первом. Наверно, его произведения ни в какое сравнение не идут с картинами местных художников, но и у них есть интересные работы.