Фанские горы

Горы

 Группа студентов восточников ЛГУ, проходивших языковую практику в Средней Азии, пересекала Анзоб, разделивший Таджикистан на две части. Нашей конечной остановкой должен был стать палаточный лагерь вблизи озера Искандеркуль, прикрытого от знойных афганских ветров Гиссарским хребтом. В обвешанном цветущими садами городе Пенджикент мы сменили комфортный автобус на горный ПАЗ, и тот повёз нас по узкому и небезопасному серпантину южных склонов Зеравшана.

 - Ну как же можно не знать Джурабека Муродова! - оскалился блеском золотых коронок вертлявый водитель, как только мы отъехали от Пенджикента, - Эээ, весь Советский Союз знает нашего Джурабека. - Из прикреплённого к приборной панели магнитофона нудно и безостановочно пел протяжный мужской голос. Вторил ему громкий хорасанский рубоб. Водитель, казалось, не мог спокойно усидеть в потёртом  кресле, он то и дело оборачивался в сторону молоденьких русских студенток, хлопал себя по коленке, подпрыгивал и всячески пытался привлечь их внимание. В какой-то момент он остановил автобус, перебежал дорогу и купил у придорожного торговца небольшой скрученный из газеты мешочек с  таджикскими сладостями. Запрыгнув в салон, он начал высыпать белые, обжаренные в сахарной пудре ядра миндаля в наши ладони. Остальные пассажиры безучастно смотрели на проявление щедрости водителя, отворачиваясь и не подставляя ладоней.

- Весёлая будет неделя, - шепнул я Афганцу. Через некоторое время дорога перестала виться по пологому предгорью, становясь более узкой и уходя всё круче вверх, прижималась к скале, пересекала ручьи. Асфальт сменился гравием. Мы смотрели с обрывистых склонов вниз, со страхом наблюдали, как разъезжался наш пазик со встречными машинами. Поведение шофёра стало совершенно иным, он больше не крутился, а молча и сосредоточенно глядел вперёд и цепко держался за рулевое колесо.

    Фанские горы моментально очаровывают. За тёмно-серыми скальными откосами белели  снежные вершины Зеравшана, в обрывах под узким дорожным серпантином тянулись речные долины, от которых вместе с утренним туманом поднимался к нам запах горной травы, мелькали тополиные рощи, стайки тонких осинок, над которыми ревели горные потоки, вырывавшиеся из-под потемневших за годы пластов ледника и пропадавшие в мокрых трещинах каменных отвесов. Всё это переполняло мои чувства, вызывало восторг, страх и ужас одновременно, всё было дорого. Я смотрел в окно, любовался красотой дикой природы, лабиринтами бедных кишлаков, ютящихся друг к другу вверх по склону, выхватывал в небе птиц и следил за их полётом, то вдруг у дороги видел провожающих нас взглядом детей в обносившейся одежде, костёр у воды и сидящих вокруг огня людей, или шагающего вдоль обочины старика в выцветшем чапане и стоптанных сапогах. Согнутый в три погибели, неизменно держа одну руку за спиной, старик помахивал тростинкой, погоняя перед собой двух-трёх тонконогих овец.

    В одном из горных селений мы свернули с дороги, притормозив у бетонного выступа, служившего здесь остановкой. Через дорогу, в тени большого дерева шумел людскими голосами небольшой базар, невдалеке у спадающего с горной стены ручья нависала старая крыша чайханы, красивое, обжитое место, такие только и писать итальянским мастерам на пасторальных картинах. Водитель, высунувшись в открытое окно, покрутил головой, дёрнул рычаг, заскрипела коробка передач, автобус медленно покатил назад и остановился, уткнувшись колёсами о каменный выступ. Измотанные тряской горной дороги, мы дремали на тёплых  сиденьях вдоль заднего окна, несильный толчок заставил нас проснуться. Стараясь размять затёкшие от долгого сидения мышцы, я потянулся, покрутил шеей и посмотрел в раскрытую дверь. Сочные краски растущего вдоль дороги можжевельника контрастировали с убогим домиком чайханы и плоскими, покрытыми пыльными коврами, топчанами. На курпачах* за дастарханами, в тени нависающей над ними ветви огромного чинара, сидели одетые в белые рубахи бородачи. На их седых головах красовались чалмы и тюбетейки с вышитыми узорами, и пробивающиеся сквозь листья солнечные лучи играли в серебре и золоте этих узоров. Выше по склону яркими пятнами выбивалась из камня зелень травы,  поднимались вверх, заслоняя собой горную вершину, скрученные стволы арчовника.

- Смотри сюда, татарин, - громко позвал меня Афганец. Я развернулся и выглянул в заднее окно. Мурашки пробежали вниз по моему позвоночнику - задняя часть автобуса, в которой сидели мы, свисала над пропастью, дна которой мне не было видно.

*традиционный узбекский (и других народов Средней Азии) стёганый матрас или одеяло, на котором сидят за дастарханом (низким столом)

Зинка


     Горная болезнь скрутила меня сразу по приезду в лагерь. Ещё какое-то время я пытался не обращать внимания на головную боль и подкатывающую к горлу тошноту, но затем понял, что еле держусь на ногах, и уполз в палатку, пропустив ужин и шумную вечеринку у костра.

    Наша палатка находилась в некотором отдалении от остальных. Она казалась вполне уютной и сухой, однако загромождена была железными койками, да и тех, впрочем, на всех не хватило. О том, что их придётся делить, я узнал от Зинки, в пропитанной дымом тесноте она взбивала подушку над моей головой.

- Заждался? - прошептала она, обдав перегаром.

- Зинк, ты? - я увидел блеск её глаз. - Ты чего размахалась?

- Я это, я, - она сняла с себя одежду и, откинув одеяло, легла рядом. Зина - моя однокурсница, иранистка-отличница с живыми тёмными глазами под невзрачной на первый взгляд стрижкой, и то, что должно было у девушек её возраста выпирать и возбуждать, вполне себе выпирало и возбуждало.

- Отодвинься к краю, - шепнула она, прижавшись холодными бёдрами. Кожа её пахла костром. Я отвернулся, койка заскрипела под нами, мои колени, вылезшие из-под одеяла, упёрлись в прохладный брезент.

- Мы что, спим вместе? - мой наивный вопрос повис в темноте, никогда прежде не проводил я ночь в постели с девушкой.

- Сам себе завидуешь? - без жеманства отрезала Зинка, - Спи давай, я  устала.

    Как же, уснёшь тут, сердце моё заколотилось, и враз овладело мною безудержное желание прижаться к холодному зинкиному заду. Её близкий запах, её вздрагивания лишили сна, узкий матрас едва нас помещал. Моя дрожь передалась Зине, и, словно читая мои мысли, она съехидничала: - Да не толкайся, свалимся, - просунула руку к моему голому животу, согревая ладонь, - Тёплый какой. Нравлюсь я тебе? Ты симпатичный, пахнешь приятно...

    Зинка была права, не в смысле моего запаха, конечно. В универе её ляжки, переходящие в прелестную округлость девчачьей попы, её небольшие груди с торчащими сосочками гипнотизировали мою чувствительную натуру, мешали сосредоточиться, ноги сводила судорога, я говорил невпопад и не знал, куда прятать руки под её взглядом. На одной из вечеринок моя неуклюжая попытка увести её в тёмные углы была пресечена, пришлось отступить.

   Рука её внезапно отяжелела, пальцы, ещё секунду назад скользящие по моим взвившимся надеждам, замерли, и через мгновение Зина уже мерно сопела, утнувшись лбом в мой затылок. Свеча мерцала, в палатку залезали ребята, кто-то пытался согреться, устраиваясь в неудобных позах, скрипели металлические пружины. Шум ручья перемешивался с музыкой, доносившейся от костра, нарастали и замолкали чьи-то голоса, и было непонятно, то ли ругались они, то ли мирно разговаривали. Болезнь быстро превратила возбуждение в кошмар, всю ночь наползала на меня зинкина тень, и плыла, плыла горная дорога.

    Густой воздух палатки, пропитавшись запахом хлорки, к утру отсырел. Тонкий луч света, отражаясь в ржавой патине коек, заставил проснуться. Где-то вверху под потолком резала тишину муха, снаружи доносилось щебетание птиц. Несмотря на духоту тошнота отступила. Зина спала, отвернувшись, съехавшее одеяло обнажило часть её бедра. Я нащупал под кроватью очки, аккуратно, стараясь не разбудить спящих, попытался встать. Иллюзия голой Зинки с её растрепленными по подушке локонами и тёплыми округлостями вызвала во мне бешенный прилив желания.

- У меня голова раскалывается, чем нас вчера напоил этот таджик? - прошептала она, пряча глаза в подушку, сквозь волосы белело её ухо. Я коснулся её волос. Вот ведь стерва, знает, что сносит мне крышу. Удержавшись от того, чтобы не впиться в неё губами, я выполз наружу. В лицо ударила свежесть горного воздуха.

У горного ручья



     Жильё нам выделил начальник лагеря. Невысокого роста, моложавый таджик со значком кандидата в мастера спорта, чьи работники слонялись вокруг, стараясь не попадаться ему на глаза, назвал своё хозяйство, состоящее из армейских палаток, пары кособоких сараев с амбарным замком и псом на железной цепи, на английский манер, кемпингом. Палатки из плотного брезента были разбросаны на каменистом склоне вдоль живописного озёрного берега. Уступив было поначалу увещеваниям руководителя группы и получив от него авансом бутылку водки, таджик попридержал ненадолго гостевой домик у берега, но, узнав, что тот уехал в город, отдал домик приехавшим на тренировочные сборы спортсменам.

  Рукомойник был наполнен водой, я слил её всю, пытаясь смыть неуёмное возбуждение. Откинув брезентовый полог, из палатки вылез Серый. Жмурясь и почёсываясь, он подождал, пока я наполню рукомойник водой, затем освежил под струйкой складную щётку и вытащил из мешковатых штанов тюбик зубной пасты.

- Выспался? - спросил я его.

- Брр, - заскрипел зубами Серый, пытаясь выдавить из тюбика пасту, не обращая на меня внимания. Тюбик долго не поддавался, но вдруг паста выстрелила и, пролетев мимо щётки, облепила ткань его ладно скроенных штанов. Серый фыркнул, поелозил щёткой по сукну и проговорил:

- Анархия... Спать в этом курятнике невозможно, не то, что выспаться. Зинка, вон, к тебе забралась, остальные девки тоже разбрелись, а мне спи с кем попало.

- Это Профессор-то кто попало? - спросил я его ехидной улыбкой.

- Профессор, профессор,- мягко прошепелявил Серый, светлая полоска усов над его верхней губой по-детски скривилась, - небритая морда, хорошо хоть не храпел в ухо. А у тебя, вон, нос в саже! - Он хохотнул и, оступившись о крючковатый корень можжевельника, чуть было не свалился вниз. - Э, чёрт! - просипел Серый и, громыхая пустым ведром, поскакал вниз по склону к ручью, где в тени нависшей над  водой облепихи, сидел Афганец.

- Ишь, горлопан, - сверкнул тёмным прищуром возникший передо мной  таджик. - Это, будет вам к вечеру ещё одна палатка. - Он чиркнул спичкой, прикурил и глубоко затянувшись, выдохнул, закашлявшись: - Завтрак в девять, яйца опять не подвезли. Ваш преподаватель когда приедет?

- Вам лучше спросить об этом вон его, - указал я рукой на Афганца, от неожиданности забыв поздороваться. И, отходя от внезапно возникшего испуга я заставил себя спросить его, - Откуда у вас такой хороший русский?

- Я на агронома учился в Самаре. Оттуда в армию призвали, служил под Омском, два года в ракетном дивизионе плюс дисбат. - ответил словоохотливый таджик. - Пауэрса сбили, может, слышал про такого? Ну, самолёт-разведчик, У-Два? Наш дивизион его и сбил, до меня дело было, ещё в шестидесятых, - не без гордости добавил он.

- Нет, не слышал. А в дисбат за что?

- А за драку с ингушами... дужками от кроватей, - таджик склонил набок голову и  оценивающе посмотрел на меня, - В Чите год, потом в часть дослуживать вернули,  зато судимости не имею.

- Сельхоз удалось закончить?

Таджик зацокал языком, крутя головой: - Не. Отчислили, потом уже никуда не приняли, помотался по Союзу годик, да здесь и осел, как там у вас говорят: в гостях хорошо, а дома лучше, так-то вот.

     Афганец сидел на берегу и, болтая ногами в холодном потоке, брился. Он, видимо, только вылез из воды, и сейчас, посматривая на подвешенное к ветке маленькое зеркальце, с удовольствием водил бритвой по загорелым азиатским скулам. Там же на ветке белело полотенце, сушились стиранные тельняшка и носки. В его скособоченной на боксёрский манер фигуре было что-то непредсказуемое, словно от дикого зверя, блестели на солнце оголённые бёдра. Подсев к Афганцу, Серый покрутил в руках радиоприёмник, вытянул антенну и приставил к уху.

- Холодная? - не вынимая изо рта зубной щётки, скосил деловито глаза на Афганца.

- Вода-то? Да нет, вода, как в ванной твоей мамы, - не уводя взгляд от зеркала выдохнул Афганец.

- А ты, я вижу, уже искупался? – Серый положил приёмник на место и затряс ступнями, пытаясь скинуть сандалии, - И когда ты спать успеваешь. Пил как все, лёг поздно, а вот поди ж, встал ни свет ни заря и весь из себя мытый.

- Угу, - промычал Афганец, аккуратно складывая антенну. - Нравятся мне твои штаны, Серый. Наверно, дорого стоят.

- Не дороже денег, дружище. Есть у меня твой размерчик, вернёмся в Питер, дам примерить. - Серый аккуратно положил зубную щётку на камень, затем подхватил ведро и зачерпнул из ручья воду.

    Афганец быстро встал. - А давайка мы с тобой воду проверим! - крикнул он, толкая того в спину. Серый, взмахнув руками, рухнул в ручей. В оливковой темноте ледяного потока его белое тело изогнулось и вода, залившись в рот, заглушила крик. Серый судорожно цеплялся за камни, пытаясь встать, поток сбивал его с ног и накрывал вновь, не позволяя выпрямить спину. Вздулись над шумным потоком его парусиновые штаны. Смешно и жутко было мне на это смотреть. Наконец, из воды выскочила голова с круглыми от ужаса глазами. Серому удалось встать на ноги, он вскарабкался на плоский камень и, дрожа всем телом, хватал губами прохладный воздух. Афганец прыгнул в ручей и, разгребая поток сильными руками, подплыл к Серому. Оказавшись рядом, он закричал истошным голосом и начал пригоршнями ледяной воды обливать несчастного. Со стороны это выглядело живым безумием, дикие крики Афганца, вопли Серого, перебивая шум горного ручья, поднимались к вершинам и эхом возвращались в долину.

Подьём.



      Рыжая псина, высунув длинный язык, зевала и равнодушно оглядывала сидящих  в тени сарайчика ребят. Мы, разбредясь по двору, доедали остатки лагерного завтрака. Мухи кружились над горкой лепёшек, жёлтое масло успело подтаять, его мягкие кубики плавали в кастрюле с холодной водой. Таджик, отмахиваясь от мух, о чём-то бойко нашёптывал Афганцу, поодаль сидели на корточках и смотрели в сторону хозяина в ожидании на что-нибудь понадобиться два молчаливых его работника. Афганцу разговор был явно не по душе, он сидел с отрешённым видом и вскоре, закончив его коротким "тушиндым"*, подошёл ко мне.

- О чём задумался, татарин?

- О чём о чём, о Зинке, конечно, - выхватив в тени сарайчика её круглый зад, проговорил я. Пять лет назад мой брат, закончивший кафедру арабской филологии, и только вернувшийся из командировки в Южный Йемен, узнав, что я поступил, поучительно инструктировал:

- Нехер им знать, о чём ты думаешь, в универе все разговоры своди к байкам про баб. Стукачи проявятся, сам увидишь, особенно, в командировках. Спрашивает тебя особист о чём-то, а ты ему анекдот, и чем скабрезней, тем лучше.

Афганец, оглянувшись в сторону девушек, осклабился: - Знакомо.

- Посмотреть бы на Искандеркуль оттуда, - я мотнул головой в сторону розовеющего в утреннем свете склона.

- А кто тебе мешает, день намечается хорошим, - уперевшись в затёртую стенку сарая, сверкнул глазами Афганец, - Зира созрела, самый сезон для сбора.

Он замолчал, слова выходили из него тяжело.

- Я на железнодорожном переезде родился, недалеко от Душанбе. Семья бедная, пять братьев, две сестры. Отец всё время на станции, я за старшего.

- Расскажи, - попросил я. Мимо нас проносились, жужжа, пчёлы, из сарайчика шёл приятный фруктовый аромат.

- Да нечего рассказывать. Для вас, городских, природа это отдых. Здесь это изнурительный труд. Собирали, сушили, мать потом весь год зиру
в еду добавляла, ну, и настойку делала от изжоги, в порошок измельчит и даёт нам с водой кипячёной.

     Таджик, лукаво посмеиваясь, прошёл мимо нас и с самодовольным видом что-то прокричал своим работникам, те быстро поднялись и, стряхивая с себя шелуху, безропотно последовали за ним.
   
     Между тем день только начинался, каждый из нас ожидал от него чего-то праздничного, радостного, яркого. Афганец наконец созрел, он решил лезть по склону. Мы окружили его и принялись уговаривать взять нас с собой, уж больно заманчивой показалась нам идея подняться на плато, чтобы оттуда увидеть озеро. Наш приезд сюда не предполагал ни восхождений, ни вообще каких-либо авантюр, но пока преподаватель, взявший с нас предварительно слово, что вести себя мы будем тихо, был в отъезде, мы хотели заняться чем-нибудь необычным, томимые праздностью, мы искали приключений.

     Долго уговаривать Афганца не пришлось. Он прикинул, что на подъём с нами понадобится ему пара часов, чуть дольше должно было уйти на спуск, и, с учётом отдыха, пяти часов должно было хватить на всю прогулку. Искандеркуль расположен на двухкилометровой высоте. Вместе со временем, проведённым в пути от Пенджикента, срок пребывания в горах приближался к трём дням, акклиматизация нас уже не пугала. Покончив с завтраком, мы начали готовиться к походу.

     Профессор наполнил фляжку кипячёной водой из титана, который заполнялся  из большой лагерной бочки, стоявшей под худым навесом на приспущенных колёсах, на её синем боку чьей-то рукой намалёвана была на русском надпись «ВОДА ПИТЬЕВАЯ». Для бочки полагалась лошадь, которая и паслась неподалёку. С самого приезда наши девушки, как только увидели эту старую кобылу позади бочки, начали приносить ей хлеб. Она брала его с благодарностью, жевала, фыркая, и косила глаза с удивлением, на них, улыбающихся, светловолосых.

    У остальных ребят фляжек не было. Афганец не хотел вмешиваться в наши приготовления, и о необходимости запастись водой ни словом не обмолвился. Подъём в гору представлялся мне не более чем прогулкой, да и вода здесь была повсюду, оттого и положил я в рюкзачок лишь дешёвенький  фотоаппарат и невесть откуда взявшуюся банку тушёнки, надел на себя белую тенниску, шорты и лёгкие парусиновые туфли, совсем не предназначенные для горных походов. Сборы оказались недолгими, и вскоре мы запылили по каменистой дороге, уводящей вверх. В придорожном ивняке Афганец наломал крепких прутьев, срезал сучки, подравнял их ножом, и потом уже каждый как мог смастерил себе палку. У места, где река шумным водопадом сбрасывала свои воды в нижнее русло, Афганец решил начать подъём.

     Солнце слепило глаза. Пологий, долго тянущийся косогор был нами пройден довольно легко. Кололись ветки можжевельника и скрюченной облепихи, между ними резали склон бараньи тропы. Гора уходила резко вверх, и подъём становился круче. Низкая высохшая на солнце трава издавала аромат зиры, тёмные зонтики которой начали попадаться мне на глаза. Под ногами забелели булыжники, из-за крутизны склона и камней под ногами идти стало заметно труднее. Растительность постепенно  исчезла, её заменила острая базальтовая крошка. Мы шли друг за другом, стараясь ступать аккуратно, не отталкивая булыжники. Из-за отсутствия опыта хождения по горам нам это не удавалось, и отлетающие камни стали попадать в головы идущих позади. Заметнее напрягались мышцы ног, каждый из нас стал сильнее опираться на посох.

* Я понял (узб)
** Стройотряд


    Чтобы отвлечь себя, я начал считать шаги, стараясь вдыхать на каждом третьем шаге, размеренно и глубоко. Привычка нормировать дыхание, которую я выработал с детства, занимаясь беговыми лыжами, часто мне помогала, особенно в армии, в сержантской школе. Когда увеличивается скорость, учащается дыхание, ты делаешь вдох на третий шаг, выдох на второй, вдох через нос, выдох ртом. Но почти сразу я убедился, что в горах, при рваном ритме подъёма эта методика не работала. Никто из нас не заметил, когда от группы отстал Профессор.

     Профессор был старше меня на несколько лет. Далеко не спортивного телосложения, флегматичный, бесконечно добрый и немногословный, он завоевал авторитет на кафедре благодаря своему уму, таланту и трудолюбию. Очки придавали этому кучерявому бакинцу немного рассеянный вид, всё остальное безошибочно выдавало в нём кавказца. В нашей поездке Профессор полюбил жевать таджикский табак, что было в обычае у местных. Мы купили пакетик этой маслянистой известковой глины у цыган парья* на автобусной остановке в Бухаре, Афганец показал как засунуть её под губу, предупредив, какая это гадость, и мы попробовали всей группой, и выплюнули, кривясь от рвотных позывов, там же на грязный асфальт, не выплюнул только Профессор. Он хранил этот пакетик в своём подсумке, каждый вечер доставал и, выщипывая комочек, раскатывал и клал под язык. Пьянея, он начинал медленно входить в ритм опьянения, раскачиваясь под слышимый лишь ему плач армянского дудука, прикрывал глаза и уходил в скорбь вырванных с корнем абрикосовых деревьев, стук игральных костей под окном родного дома, навеки покинутого Абшерона.
 
– Два солдата из стройбата заменяют экскаватор, раз-два-три, вдох.

    Не работало, вроде бы я вдыхал полной грудью, а воздуха было явно недостаточно, мало кислорода. Мозг на подъёме в горах творил удивительные вещи. Что происходило со мной в тот момент? Почему мой мозг водил хороводы и заставлял меня возвращаться к поэзии Хафиза? Книги, тестостерон в молодой крови, ночь, проведённая странным образом, взорвавшая сознание и плоть? В персидской любовной лирике я не смыслил ровным счётом ничего, но что-то меня к ней тянуло. Позаимствовал у Профессора пару книжек, первую, совсем тонкую, прочитал ещё в самолёте, вторую в бухарском общежитии с вонючим туалетом во дворе. Иной раз книги неплохо запудривают мозги. Шаг вверх… Вытянутая мелодика речи, нарастание темпа, пауза и интенсивность голоса, неповторимое согласие звуков… - Согласие звуков, как же! Расскажи это Зинке, рыжая бестия занозой вертелась в сознании! Наваждение какое-то. Смелый бунтарь этот Хафиз, умер в бедности, почитаем богатыми, гениален в простой и искренней подаче сокровенного, тонко и проникновенно касался самого интимного, оттого то всенародно и безмерно любим, до того любим, что даже сейчас, в горах у костра чтение его стихов нашим армянским другом собирает вокруг простодушных и благодарных слушателей.

– Футы-нуты, лапти гнуты, раз-два, выдох.

     Опираясь на палку, в надетой на покатые плечи майке-алкоголичке, в тёмных джинсах с большим светлым отворотом, с офицерским планшетом наперевес, Профессор одиноко и медленно поднимался вслед за нами. Когда далеко позади из тени кустарника появилась его кудрявая голова, мы хором принялись упрашивать его вернуться в лагерь. Профессор отмахнулся, и, не поднимая головы, продолжил своё неспешное восхождение.

     Близился полдень. Мы, наконец, забрались на каменистый холм. То, что нам снизу казалось его вершиной, было лишь подножием огромной красной горы, о которой догадывался Афганец, и о которой не знали все остальные. Исполинская скала, рядом с которой все мы ползали ничтожными муравьями, жуткая основа мироздания, поразила меня своей цельностью и спокойствием окружавшего её мира. К северу от своего подножия она поднималась ввысь массивной ржавой стеной. С востока открывались пасторальные виды Зеравшана, в бескрайнем мареве отражался холодный Искандеркуль. Мы подошли к краю холма и застыли в немом восторге.

    Озёрная гладь была покрыта лёгкой бирюзовой дымкой, вдоль всего берега тянулась полоска из цветущего ивняка. Вниз по холму выделялись на фоне синевы изломанные деревца арчи, в камнях краснели гроздья барбариса. За южным берегом озера высилась гора. По рассказам таджиков, во время Согдианского похода Александр Македонский заночевал вблизи озера. Пасущийся у берега любимый его конь Буцефал выпил ледяной воды и простудился. Не в силах выздороветь, он взобрался на высокую скалу и бросился с неё в тёмную воду. С тех пор в полнолуние можно увидеть выходящего из озера белоснежного коня.

     Солнце раскалило камень, в тени нависающей скалы было не так жарко, мы легли на тёплые валуны и стали ждать Профессора. Земля быстро нагревалась, и уже вскоре мы захотели пить. Лишь когда мы вытащили из рюкзаков скудные припасы, мы сообразили, что вода есть только у Профессора. Консервные же банки нечем было вскрыть. Одну из них Серый с размаху ударил об острый каменный выступ. Банка выскочила из его рук, и из неё вырвалась шипящая струя тёплого говяжьего жира…
 
    Профессор никак не появлялся, и в ожидании его мы продолжали лежать на камнях.

     - Старый он уже был, конь-то, – проговорил Серый как бы для себя, ни к кому напрямую не обращаясь, - Соврал таджик, и Согдийская крепость находилась не здесь.

- Да не врал он, просто слегка приукрасил, - отозвался смекалистый Чех. Все лениво повернулись в его сторону,  - Кстати, образовалось оно после обвала горных пород. Спортсмены вчера болтали, что плавать в нём можно только вдоль берега, да и то нужно мазать себя гусиным жиром. Эх, лучше бы ты, Серый, прихватил с собой фляжку с водой.

    Видный, с всклокоченной головой и широкой грудью Чех выделялся на фоне студенческой братии. Как всякий чех, он не просто любил пиво, он его боготворил. Однажды на моих глазах он полез в драку только за то, что кто-то из очереди у пивной бочки вылил солодовые остатки из кружки на землю. - Хлеб выливаешь, сука! - кричал охмелевший Чех. В свои двадцать пять он был башковит, свободно говорил на нескольких языках, но особой его страстью был разговорный персидский. Русский был для него почти родным, несмотря на лёгкий акцент, он никогда не лез за словом в карман, и это его умение болтать в сочетании с неизменной улыбочкой на тонких губах работало безотказно, лавеласом Чех был, как и сквернословом, высокого полёта.

- Татарин, ты если жениться задумаешь, на ком женишься?

- На татарке.

- А я на француженке.

- Почему именно на француженке.

- Во первых, потому что она француженка, во-вторых, потому что она уже не целка, - расшатывал Чех устои тюркско-мусульманского патриархата.

- А это-то почему?

- Нахрен мне эти целки, год потратишь на конфеты, а потом выяснится, что в постели вы как два айсберга, и в-третьих, француженки умеют делать то, что никто не умеет.

- Колись уже.

- Да я лучше покажу, - и он достал из кармана колоду небольших по размеру фотографий, на которых грудастая девица выделывала эротические кульбиты. - В руки не даю, так смотри.

Занимательным рассказчиком был наш Чех.

* парья - этническая группа, так называемые среднеазиатские цыгане


    Афганец хлопал ладонью по красной стене, гладил тёплый скальный базальт, любуясь его совершенством.

- Я хочу подняться на эту гору. Не зову и не отговариваю.

    Неожиданно для всех это предложение вызвало одобряющие крики. Не знаю, что заставило нас согласиться с Афганцем, была ли это эйфория от всеобъемлющей красоты, мальчишеский ли азарт или просто недостаток кислорода. Я на секунду представил себя парящим над Гиссаром в космической синеве. Ни один из нас не высказал сомнения. Никто и предположить не мог, кроме Афганца, конечно же, что спуск со скалы часто становится настоящим испытанием для новичков, что он опаснее и страшнее подъёма. Не дожидаясь более Профессора, мы начали карабкаться на гору.

     Первые метры вызвали хорошее, уверенное чувство. Камни были удобными для лазания, чистыми, сухими и тёплыми. Казавшаяся издали плоским уступом гора у своего основания оказалась не столь неприступной, она уходила вверх пирамидально, выложенные ровными рядами ржавые глыбы были словно вытесаны человеческими руками. Мы поднялись метров на пятьдесят или семьдесят, когда я услышал доносящийся снизу крик. Профессор, удивлённый нашим безумным решением лезть дальше, что-то кричал нам снизу. Я сильно дышал, пот разъедал глаза, а вытереть их было нечем. Нарушив просьбу Афганца ни в коем случае не смотреть вниз, я оглянулся. Покрытая разбросанными камнями и известняковой крошкой поверхность холма, на которой ещё недавно все мы отдыхали, отсюда показалась мне неуютной и маленькой. Такими же игрушечными были белые камни и стоящий на одном из них Профессор. Он кричал и размахивал фляжкой. Незащищённость моего тела перед открывшейся передо мной необозримой пустотой вызвали ощущение животного страха, вернулась вчерашняя тошнота, и сразу захотелось присесть. Интуитивно я прижался к стене и поклялся себе не смотреть вниз. Сразу захотелось поверить в то, что вершина, к которой мы, подвергнутые внезапно вспыхнувшему желанию на неё влезть, была уже где-то рядом. Я забыл о Профессоре. Ребята продолжали карабкаться вверх, и в этой альпинистской цепочке я оказался замыкающим. Интуитивно я отполз в сторону от лезшего надо мной Чеха, чтобы избежать случайно падающих из-под его ног осколков.

      Базальтовые ряды постепенно закончились, надо мной стали вырастать завалы из крупного известняка. Каменные лабиринты, размываемые редким дождём и открытые всем ветрам, были полыми внутри. Моё воображение, мой страх превращали эти светлые пустоты в арочные своды дворцов Альгамбры. - Гранада, - громко шептал я, широко разводя ноги и удерживая себя на шершавой перемычке. Отвлечься от страха не получалось. В каменных сотах, с дрожью в коленях перелезая через уходящие далеко вниз скальные колодцы, я упирался спиной или ногами о внутренние стены этих чудных творений, отдыхал и лез выше. Полуденный свет изменил цвет камня, окрасив его в охровый. Красные солнечные лучи сияли над бесконечной пеленой, прорезали пустоты, вымывали тень и придавали каменным срезам мягкость роденовских форм. После примерно трёх часов подъёма мы оказались наверху. Профессор поднялся через час после нас с пустой фляжкой. Никто не проронил ни слова, только Чех, взяв пустую фляжку, встряхнул её пару раз.


    Из-под большого валуна, на который мы, возбуждённые подъёмом, скинув мокрые от пота майки, залезли фотографироваться, вылетела крупная птица. Её бурая тень промелькнула над нами, заставив застыть от внезапного ужаса. Мы упали на четвереньки и, задрав головы, наблюдали за тем, как она, сильно и широко взмахивая огромными крыльями, кружила над нашими головами. Тёплый воздух поднимал птицу ввысь, она продолжала парить над нами, и я ждал со страхом, что она сложит крылья и камнем упадёт на одного из нас. Но она не вернулась, и, расширяя круги, вскоре исчезла из виду. Мы понемногу пришли в себя и, спрыгнув с валуна, начали молча одеваться, стараясь не смотреть в глаза друг другу.

-  Беркут, - через какое-то время сказал Афганец, - Вы светлые пятна на её  крыльях видели? Гнёздо бережёт, как пить дать вернётся, и тогда, Серый, тебе конец.

- Почему это именно мне? - округлил глаза Серый.

- Блондинов орлы не любят, вот почему! - ухмыльнулся в ответ Афганец.

    Мы оглядели валун и каменистую вершину вокруг него. К счастью, гнезда вблизи не оказалось.

     Кожа начала саднить под солнечными лучами, лицо и плечи мои покраснели то недолгое время, пока мы находились на вершине. Когда мы лезли на неё, гора защищала нас, оставляя в прохладной тени. Здесь же, на вершине, укрыться от солнца было негде. Мы сгрудились в тени валуна, эйфория подъёма понемногу спадала. Намотав на голову тенниску, я прислонился к тёплому камню и прикрыл глаза. Стало понятно, что я вымотан подъёмом, почувствовал боль в паху, видимо,  растянул паховые связки. Вдруг сильно захотелось воды.

    Южная сторона горы, снизу казавшаяся нам пологой, на самом деле являлась оледенелым продолжением Фанского хребта, белые макушки которого уходили в слепящую небесную высь. Восточная часть примерно в полу-километре от нас примыкала к темневшей громадине Кырк-Шайтана. С запада гора пестрела острыми глыбами, изрезанными ледником и ветром с пустотами, образовавшимися за миллионы лет и непригодными для безопасного спуска.
 
     Осмотрев окрестности, Афганец рассказал нам, что он планирует делать. Для безопасного спуска он выбрал северный склон. Однако безопасным назвать его можно было только с большой натяжкой. Я слушал Афганца и в изумлении смотрел в голубую пустоту. Я видел перед собой лишь кристально прозрачную, наполненную космической тишиной бездну. Где-то глубоко внизу тёмным бумерангом изгибалась долина. Тонко резала её серебряная нить Искандер-Дарьи. Меня начала бить дрожь.

     - Каждый спускается сам. Я иду первым, - Афганец говорил спокойным ровным голосом. Он смотрел сквозь нас, его слова вылетали обыденно, и в какой-то момент я начал понимать, что он нисколько не шутит, оставляя разбираться со своими страхами перед этой пропастью. Вид стоявшего над бездной Афганца и его деловито спокойные слова вызвали во мне приступ рвоты.

- Не смотрите вниз, - продолжал наставлять он нас.
- Делайте шаги уверенно и быстро. При спуске не поворачивайтесь лицом к стене,  не теряйте скорость и помните - спускаться только быстрым зигзагом. - Голос его терялся в голубой пустоте. - Не забывайте при спуске приставлять шаги. И не бойтесь, потому что страх в горах это смерть, он парализует, не сумеешь побороть страх, остановишься, и тебя потащит вниз. Не ссыте, духи, прорвёмся. Жду вас внизу, под скалой.

     Живым вернувшийся с недавней войны Афганец два года прослужил "за речкой"* рядовым в разведроте, понимал, куда попал и иллюзий не строил, переводил ротному с русского на дари, таскал на себе килограммы свинца, раненых, пленных, страдал от жары, холода и страха быть убитым, убивал сам, был дважды ранен. Лежали, скрытые от постороннего глаза в его дембельском чемоданчике под общежитской кроватью две боевые награды. Сегодняшняя вылазка в горы стала дня него не более чем приключением. Для остальных страх перед спуском оказался неожиданным и настоящим.

    - Серый, про орлов и блондинов это я малька загнул, - Афганец оглядел всех нас, хмыкнул, убрал свою тёмную безволосую ногу с камня и растворился в небесной дымке.

     В те минуты я не запомнил ни одного из его наставлений,  понял только, что спускаться нам придётся одним. В беззвучной злобе мы остались сидеть в тени нагретой солнцем каменной глыбы.

     Прошли долгие минуты, прежде чем мы очнулись от оцепенения. Пересиливая страх, я подошёл к краю пропасти, лёг на плоский камень и, медленно вытянув голову в бездну, заорал истошным голосом.

- Мерзкий предатель! Этому тебя учили в твоём сраном Афгане? Бросать своих?

    К нашему удивлению, Афганец быстро шёл к неширокой, до блеска выутюженной ледниками и камнепадами полосе, уходящей вниз метрах в ста от нас. Для меня, человека, впервые попавшего в горы, его техника спуска по крутому склону вызвала изумление. Он двигался легко, прыгуче, сгибая колени и быстро переставляя ноги. Иногда он останавливался, приседал на корточки и, опираясь на палку, отдыхал. Вскоре он уже вышел к полосе и плавно начал по ней спускаться, едва касаясь руками скалы. Он пересекал узкую опасную гладь зигзагообразными движениями, лицом к пропасти, игнорируя страх перед бездной, как если бы я спускался по эскалатору в московском метро, стойте справа, проходите слева...

- Попади я на такую полосу, меня в три секунды сотрёт в порошок, - глядя на спускавшегося Афганца, произнёс Серый.

- Сука он,  - сказал Чех. Тень Афганца вскоре растворилась в горной дымке.

- Сука и есть, - подтвердил я слова Чеха сквозь зубы и сплюнул.

Крепкий высокий Чех вдруг опустился на корточки рядом со мной, его била крупная дрожь. Профессор тронул чеха за плечо и тихо спросил, - Ты сможешь идти?  Мы спустимся. Афганец прав, это, наверняка, пустяковое дело.

    Никто в ответ не проронил ни слова. Каждый из нас, преодолев приступ страха, сделал первый шаг к пропасти.

* Афганистан


   Держась за камни, прижимаясь к пыльному склону, мы делали первые осторожные шаги. Солнце осталось за краем горы, и небо, растворив дымку, накрыло нас прохладным синим куполом. От всеобъемлющей тишины звенело в ушах. Спустившись к выступу, достаточно большому, чтобы уместить нас всех, мы отдыхали. Никто не решался смотреть вниз, чтобы понять, куда сползать дальше. Прошли долгие минуты, прежде чем я смог заставить себя думать. Внизу, метрах в сорока от нас, скала образовывала ещё один выступ, на его плоской поверхности мы могли бы отдышаться и выбрать безопасный спуск. Вряд ли наше решение было продиктовано здравым смыслом, из-за высоты сознание наше путалось. Крики Афганца доходили невнятными звуками, разобрать которые я не мог, как ни пытался, и ненависть к нему во мне тогда ещё не улеглась.

    Справа от нас обрывом уходила к самому основанию та страшная полоса, по которой спустился Афганец. Медлительный Профессор поправил свой планшет и, не глядя на нас, сказал:

- Я буду спускаться по правой стороне.

– По какой? - Не сразу понял я смысл сказанного. – Зигзагом вниз, как Афганец?

– Нет, - он показал на углубление в скале, которое я без него не разглядел. - Я перебегу полосу и спущусь по жёлобу. Профессор говорил связно, высокогорье никак не повлияло на его сознание, наверно, потому что эта кудрявая гнида выдула всю воду из единственной фляжки.

– Но он же практически вертикальный, испуганно проговорил я. Чех и Серый вопросов не задавали. Оторвать взгляд от стены, вдоль которой мы все стояли, требовало усилий.

- Он не такой страшный, каким кажется отсюда. В любом случае, это шанс, которым я воспользуюсь.
 
   Профессор исчез и тогда прятавшийся во мне страх стал прорываться наружу.
   
   Ободрав ладони, нащупывая дрожащими ногами камень или ветку, в следующие два часа нам удалось спуститься к широкому выступу. Мы устали и понемногу начали приходить в себя лишь когда, прижавшись спинами к скале, смогли сесть лицом к пропасти. Удивительно, но стоило найти возможность остановить бесконтрольное сползание, как страх высоты переставал сковывать тело. Он никуда не делся, исчезло лишь паническое состояние, несмотря на одышку, появилась возможность прийти в себя. Удивительно и то, как быстро организм приходит к пониманию, что без воды ему долго не выдержать и просит, просит, требует влить в себя любую жидкость. Мы не пили с самого утра. Я и Серый могли терпеть, но Чех терпеть отказывался. Лицо его осунулось, на скулах выступили бороздки то ли высохшего пота, то ли блевотины. Скрючившись, он истошным криком требовал от нас воды, и мне потребовалось усилие, чтобы не размазать свою окровавленную ладонь о его побелевший рот.

     Отдохнув, я решился подползти к уступу. Я увидел Профессора и стоявшего рядом Афганца. Повезло Профессору, вода помогла ему удержать рассудок, найти разумное решение и спуститься по жуткой тропе. Я решил оценить наши шансы на спуск под выступом и, наклонившись, посмотрел в пустоту. Стало понятно, что ещё одна пропасть под нами откладывала дорогу домой. Эта новость лишила парней остатков сил. Серый, уперев взгляд в бездну, осипшим голосом вызывал по несуществующей рации вертолёт. Я сначала подумал, что ослышался, но когда до меня, наконец, дошло, что он не шутит, я зашёлся в сухом кашле от истерического смеха. В дополнение к страху и обезвоживанию ещё не хватало, чтобы мы здесь сошли с ума. Путанность сознания играла с нами злую шутку. Чех требовал воды, Серый - немедленного прилёта спасателей, при этом в своём воспалённом мозгу Серый действовал рационально, потому что вчера, во время ночных возляний у костра кто-то из спортсменов рассказал ему про спасённых военными альпинистов. Когда же я показал ему, что вместо рации он держит камень, Серый изложил новый план: он остаётся на уступе, мы же спускаемся и вызываем спасательный вертолёт. Отличный план, если, конечно, не учитывать, что спускаться мне придётся с измождённым и выблевавшим свои кишки чехом.

     С Серым мы только здоровались. Он был известен как тёртый малый, вечерами крутился "на пятаке" у Невского, выменивал шмотки у иностранцев и перепродавал с наваром. Мы понимали друг друга, я сам скупал вещи у переводчицы из интуриста.

     Серый пришёл в себя и вскоре мы были готовы подняться над выступом и, перейдя адскую дорожку Афганца, спуститься по тропе Профессора.

     Подъём дался гораздо легче, сказался наш утренний опыт. Серый лез первым, за ним полз Чех. Замыкающим был я. Серый пребывал в своём мире, он плохо контролировал шаги, периодически обсыпая наши головы мелкой каменной крошкой. Кричать мы уже не могли, горло у каждого из нас давно пересохло. В какой то момент выпавший из под его ноги камушек попал Чеху в голову, тот охнул и осел от внезапной боли, чудом продолжая держаться за литофиты. Не знаю, подействовал ли на него тот осколок, или включился аварийный двигатель в его башке, но уже вскоре чех пришёл в себя, задышал, с силой втягивая воздух. Я хрипел от злости, рот был полон пыли, кричать не было сил…

     Мы поднялись до нужного нам уровня. Двигаться вдоль горы оказалось гораздо труднее, склон был крутым и тело сползало вниз по шершавой лысине каменной громады. Чтобы доползти до следующего выбранного нами камня, мы хватались руками за короткие стебли сухого, покрытого шипами кустарника, упирались ногами в стену, дышали и набирались сил. Острые шипы впивались в кожу, боли в тот момент я не чувствовал. Желание выжить заставляло меня каждое мгновение пытаться остановить движение тела вниз, колючие ветки становились спасательным кругом.

     Наконец, мы оказались у дорожки. Я коснулся её отполированной поверхности. Нам нужно было решаться, паники не было, но страх в тот момент победить было невозможно. Дорожка уходила вниз на сотни метров, как Афганец ухитрился по ней сбежать до самого низа? Я боялся об этом думать, даже заставить себя встать и пересечь её было пока выше моего понимания. Другого пути у нас не было.

     Серый перелетел эту чёртову дорожку в три секунды. После небольшой паузы её перешёл Чех. Не смотреть вниз, не смотреть вниз, не смотреть вниз. Я пробежал на одном дыхании, не различая шагов, глазами удерживая ветку росшего на той стороне куста. Мы поползли дальше, от камня к камню, от куста к кусту и вскоре мы обнаружили жёлоб. К несчастью, он был отделён от нас пропастью, глубоким каменным ущельем, образующимся ниже по склону, над которым нависал узкий базальтовый выступ. И нам по нему предстояло пройти.

      От обезвоживания, постоянного страха сорваться, от ощущения безысходности перед гравитацией мои нервы не выдержали. Возникшая апатия подавила моё сознание, мне было всё равно. Чех и Серый проходили над выступом, а я смотрел в глубину ущелья, до которого можно было сделать всего один шаг.

Николай

    В какой-то момент я решился. Оторвав ладони от сухой, вкрученной в базальт ветки, я сделал свой первый шаг. Их нужно было сделать несколько, пять или шесть коротких шагов вдоль нависающего над пустотой узкого карниза. Упираясь лбом в шершавую стену, я всасывал в себя разреженный воздух. Мне хотелось вцепиться зубами в холодный камень, врасти в него. Стучало в висках, ноги не слушались, боязнь потерять равновесие, тишина необъятной пропасти за спиной сковывали мышцы, и тогда, медленно разведя руки, я зашептал.

- Ля Иляхи Иля Аллах!
- Нет бога кроме бога, нет бога кроме бога!

    Я слышал биение своего сердца. Глаза застлала красная пелена страха.

    Крутая тропа осыпалась мелкой каменной крошкой. Не слыша криков Афганца и уже не чувствуя впивающихся в мою плоть мелких пластин, я съехал вниз по длинному жёлобу. Афганец поднял меня и, взвалив на плечи, потащил к огромному камню, на котором сидели остальные ребята.
- Поправь мне очки, - кривясь от саднящей боли, просил я его.
- Сам поправишь, - отвечал Афганец.

    Прошло время, прежде чем я смог придти в себя и понять, что нахожусь вне опасности. Я сидел на камне и смотрел себе под ноги, слушая смех ребят и постепенно их возбуждение от пережитого передалось и мне, шок начал проходить, но боль не отпускала и озноб ещё долго бил меня.

- Ору ему, сучку этому, а он не слышит, по крошке сползает. Ясное дело, ободрал всю жопу, очки чуть не потерял. - услышал я рассказ Афганца.

    Скала осталась позади, и теперь нам предстояло спуститься вниз по опасной каменной осыпи. Мы шли небыстрым шагом, боясь оступиться. Вдруг Афганец свернул и исчез в стороне, мы лишь заметили, как он смешно размахивал над головой палкой. Не понимая причины, мы ошарашено смотрели ему вслед. Афганец с азартом гнал зайца. Его колени блестели на полуденном солнце, потная майка прилипла к телу. Он так же быстро остановился и швырнул палку, пытаясь сбить русака с ног. Заяц, хоть и пожирнел к середине лета, прижав уши, быстро затерялся среди серых камней. Афганец, отдышавшись, вернулся к нам.

    Склон постепенно наполнялсяь зеленью, камни редели, затемнели кусты облепихи, и вскоре ниже по склону, увидев кривую линию тополей, мы зашагали быстрее, а затем и вовсе побежали, одержимые жаждой. Афганец подхватывал падающего от слабости Чеха.

    Услышав шум воды, мы погнались, обгоняя друг друга, и немного погодя оказались у горной реки с пологим берегом и каменным неглубоким руслом с порогами. Мы захватывали ледяную воду пригоршнями, пили, обжигаясь, и никак не могли напиться.

    Николай стал первым русским, которого я встретил в горах Памира. Это был худощавый человек средних лет с непримечательным усталым лицом и копной светлых неухоженных волос. Жил он с семьёй в небольшом провинциальном городке и работал электриком на алюминиевом заводе, а в летнее время, вместе с женой и сыном уезжал за перевал держать пчелиную пасеку в верховье Искандер-Дарьи. К моему удивлению, Николай никогда не был в России, и вообще от насиженных мест далеко не уезжал. Из армии он был комиссован по болезни ног, ещё он был набожным и показался мне добрым и беззлобным, свидетельством чему были глубокие морщины вокруг серых вприщур глаз. Судьба случайно свела нас на берегу той реки. Огромных размеров пёс, перепрыгнув по камням реку, вцепился в мою голень и, наклонив лохматую голову, повалил в прибрежную гальку. Я не успел ни испугаться, ни раскрыть рта в крике, как из темноты леса раздался короткий крик. Услышав голос хозяина, волкодав ослабил хватку, однако ноги моей не отпускал, а только рычал, оскалив клыки. Николай схватил пса за загривок, встряхнул его и сердито рявкнул, показывая, кто здесь хозяин. Он осмотрел ногу и обильно промыл рану водой. Пёс перестал рычать, улёгся рядом на землю, положил морду на передние лапы. К моему счастью, клыки оставили лишь две слюнявые точки на обгорелой коже. Этот волкодав был из породы охранных и знал своё дело хорошо.

    Николай отвёл нас на свою делянку, находившуюся на покрытом цветущей зеленью склоне горы, и там, среди пчелиных ульев, в компании пасечника, его жены и двух волкодавов мы провели остаток уходящего дня.

    Отблески заката высвечивали склоны, выделяя позади них серую линию каменной гряды. Жена Николая, молчаливая женщина с копной волос, скрученных позади головы и там же спрятанных в тёплый платок, мешком съезжавший вбок на афганский манер, и, как мне показалось, одетая в странную мешанину из длинной шерстяной безрукавки поверх платья и широких шаровар, вынесла нам в больших эмалированных мисках куски жёлтого мёда в сотах и ломти домашнего хлеба. Оглушённые звоном цикад, мы сидели вокруг деревянного стола, пили густой, пахнущий дымом травяной настой, поедали хлеб с мёдом. Пахло полынью и яблоками, Николай колдовал над моими локтями, что-то  рассказывал о жизни русских в Душанбе, о церковном приходе. Кожа моя саднила, ладони и ноги ныли. Утыканный колючками, я вполуха слушал Николая и радовался тому, что наше приключение наконец-то закончилось. Чех приходил в себя, его перестало тошнить. Он отказался от травяного настоя, пил лишь воду, жевал воск, медленно высасывая из него тёмный мёд.

- Зинке бы сегодня отдельно лечь. - отозвав меня в сторону, назидательно проговорил Афганец. Я мотнул головой, делая вид, что не понимаю, о чём он, - Замуж она в сентябре выходит, понял? - он с размаху бросил огрызок в темноту.

Я молчал, ошарашенный вопросом, споры с азиатами с их повышенным чувством справедливости часто приводят к мордобою, а в глазах висели розовеющие барашки облаков.

- Начальник лагеря обещал палатку, с кроватями проблем быть не должно. - издали начал я, - Сам к ней не полезу, но если она придёт ночью...

- Оно, конечно, так, девка она взрослая, - прервал меня Афганец, медленно растирая бугристый шрам у голени. - Ты мой разговор с этим начальником помнишь?... Ну, сегодня во время завтрака, - повысил он голос. - Узбек он, из местных, папаша у него в Душанбе шишка, сынка по блату пристроил. Земляки мы, из одного района... Вечером подсел ко мне, чарс* курнули. Он кайфанул, болтать начал, дай, мол девчонку на ночь, бери плов, арбузы, деньги совать начал, а сам на Зинку зверем смотрит. Нашёл земляка, рожа дисбатская.

- А ты? - спросил я Афганца, с опаской поглядывая на собак.

- Что я? Сдержался, перевёл всё в шутку, понимал, где мы. Потом девчонкам сказал, чтобы ночью из палатки ни на шаг.

- А на завтраке-то что он от тебя хотел?

- Да напомнить хотел, по свойски, мол, вчера никаких разговоров не было.

Афганец замолчал на время, смотрел на закат, раздувая ноздри.

- Повезёт кому-то с Зинкой, один смех чего стоит, - проговорил я, выдёргивая колючку из саднящего колена, и затем, посмотрев Афганцу в глаза, добавил, - Ты почему нас бросил сегодня, там, на горе?

- Ты, татарин, зла-то не держи, вы ведь не дети, да и не так уж там, наверху, и опасно было, не пятитысячник. - Афганец хмыкнул. Он не умел просить прощения и сейчас отвёл взгляд, тяжело выдавливая из себя слова, - Так... Вспомнил первый свой выход на боевые. Ты же про Саланг слышал? Насиделся я там в засадах... Со жратвой беда, воды самая малость... Сухпаёк задолбал, неделями горячего не ели... Счастлив я был сегодня, сам пойми, без броника, без боекомплекта, ДШК** и продзапас не тащить, никто в тебя не стреляет, красота.

- Ну ты и гад. - уже без злобы в голосе сказал я.

- Знаю, сам иногда не рад. - ответил Афганец.

    Недолго погодя начало смеркаться. Мы молча сидели рядом, Афганец смотрел куда-то вверх. - Дикая, свободная земля, - проговорил он наконец, - Знаешь, татарин, не могу надышаться горами, любой цветок, даже самый чахленький, любой камень мне здесь дорог. Жив я здесь... А в городе меня ничего не радует, люди мне неинтересны, не выношу дождливый Питер.

    Вторя его словам, темнеющие энотеры начали распускаться бутонами, светлой фатой покрывая весь куст. Раскрывающиеся в закате цветы источали пьянящий аромат, он кружил голову, заставляя забыть беды прошедшего дня.

    Из-за горы выползла луна. Мягким светом покрыла она долину, в прохладе приближающейся ночи выступили очертания гор, одна, за ней вторая, третья, небо обросло звёздами. Мы тронулись в обратный путь. Николай вызвался проводить нас к тропе, а прощаясь, вздохнул и размашисто перекрестил. Мы прошли около километра, когда Чех неожиданно остановился. Он отошёл от тропы, сел в пыльную траву и сказал, что останется здесь. Как оказалось, он боялся потерять из виду тёмные тополиные вершины, в тени которых стекала к долине шумная горная река.

*Чарс — это наркотик каннабиоидного ряда, распространён в Афганистане.
**ДШК – пулемёт «Дегтярева - Шпагина крупнокалиберный»

Бухара



     Карманник, чернявый цыганёнок лет тринадцати едва не порвал мои шорты, пытаясь освободить свою ладонь. Кошелёк с деньгами застрял в узком карманном проёме. Признаться, шорты, это не то, в чём обычные люди гуляют по Бухаре, и кошелёк неприлично оттопыривал карман, но я специально его туда засунул, боясь потерять деньги для общих расходов, которые мне доверила группа. Кожа в нежной части моего тела успела почувствовать шебуршание чужих пальцев, но прежде чем я завопил от неожиданности и откровенной наглости уличного воришки, он выдернул руку и исчез в проёме дымящихся мангалов. Очередь неодобрительно зашептала, подбежавший на мой крик Афганец  развёл руками и, удостоверившись, что кошелёк цел, назидательно процедил: - Просил же тебя быть повнимательнее, здесь парья* промышляют.

    Мы вышли к площади у медресе Мири-Араб. Жара не спадала, и мы поднялись по каменным ступеням к арке, чтобы там спрятаться от удушающего бухарского зноя. Ветер гонял горячую пыль по серым плитам.
 
- Не берегут красоту. Плиты старые, наверно, их не меняли с тех пор, когда по ним ходил Марджани, - облизывая сухие губы, сказал я.

- Кто это? - спросил Афганец.

- Богослов из Казани, проповедовал терпимость, - ответил за меня Профессор.

- Мир Араб был популярен среди обеспеченных татар до революции.

- Любишь ты, татарин, пургу нагнать.

- Что ты имеешь в виду? - не понял я.

- Говорить об утомительно скучном, - съязвил Афганец. Помню, что закрыли его во время гражданской войны, а после Великой Отечественной опять открыли.

    В тёмном проёме раздался скрип деревянной двери, оттуда возник бородач в длинной светлой одежде с чётками в руках. Он оглядел нас, поздоровался и попросил не оставаться долго вблизи медресе, объяснив это неподобающей данному месту нашей одеждой. Я удивился и виду сторожа, и ещё больше достоинству, с которым тот себя держал. Боясь, что он скроется за тяжёлой дверью, мы остановили его и стали расспрашивать.

- Бывали здесь раньше?

- Не-а.

   Бородач воодушевился, узнав, что мы студенты из Ленинграда, и пригласил нас вернуться утром следующего дня, в воскресенье, и тогда он покажет нам медресе и даже проведёт по внутреннему двору.

    На следующее утро Профессор, Афганец и я топтались у портика перед входом в медресе. Бородач, словно ждал нашего прихода, улыбаясь, открыл тяжелую дверь. Он пожал руку каждого, затем прикрыл с хитрецой глаза, погладил свою ухоженную бороду, и представился в неглубоком поклоне. Его звали Сайфетдин, и был он вовсе не сторож. Мударрис, сказал он, преподаватель истории в медресе, мусульманской духовной семинарии. Человек ещё совсем нестарый, он оказался начитанным и умным муллой, учёным исламских дисциплин. Одет он был в узбекскую рубаху с накинутым поверх ферганским чапаном, голову украшала белая чалма, на ногах красовались кожаные чарыки.

      Пригласив внутрь и усадив на широкую скамью, Сайфетдин дотошно расспросил нас о цели нашего визита в Бухару. К моему немалому удивлению, он лично знал нескольких преподавателей моей кафедры, назвал их по имени и попросил передать им привет. Затем он повёл нас вдоль кирпичных кладок внутреннего двора. Студенты разъехались на летние каникулы, худжры** для занятий были тихими и безлюдными. Мы ходили вдоль каменных усыпальниц в форме суфийских шапок, читали надписи деревянных надгробий с шестиконечными звёздами, гладили изысканную эмаль плиток и восхищённо разглядывали дорогие фрески. Мы заглядывали в двери худжр, келий первого яруса, и подолгу слушали Сайфетдина, который неторопливо, с явным удовольствием рассказывал нам об основателе медресе, достопочтимом Саиде Абдулле Аль-Йамани, узбекских династиях средневековья, о жестоких правителях Бухары.  Изнывающие от июльской жары и недосыпа, мы кивали ему головами, стараясь проникнуться жалостью к проданным в рабство пленникам, и уже начали было посматривать на часы, как вдруг наш импровизированный гид спросил, не хотим ли мы подняться на крышу и сверху полюбоваться площадью и старым городом. Несмотря на солнцепёк и жару, мы тут же согласились.

      Крыша представляла собой широкую площадку из светлого известнякового кирпича с небольшими круглыми крепостными выступами. Стоящая напротив башня минарета, ворота мечети и выступы башен напоминали мне вырезанные из глины громадные шахматные фигуры. Перед нами возвышались два бирюзовых купола, нижние стены которых были покрыты отполированным серым мрамором. Обе стены были обрамлены мелкой мозаикой из синего камня, решётчатыми окнами и широкой полосой из сверкающей на солнце глазури. Белая арабская вязь, тонкой виноградной лозой плетущая коранические суры вокруг купола, поразила меня своей красотой и изяществом. «Нет бога кроме бога» - впивались в глаза и не позволяли отвести взгляд строки мусульманской шахады. Я наслаждался сверкающей бирюзой, касался ладонью тёплого камня и улыбался улыбкой блаженного.

       Подошло время второго намаза. Мы спустились вниз. Сайфетдин пригласил зайти с ним в небольшую мечеть, расположенную в правом крыле медресе. Мы остановились у резной двери. Сайфетдин вошёл в нишу михраба, поднял подбородок, закрыл глаза, и, поднеся ладони к лицу, запел.  Долгие призывные звуки азана поднимались вверх и, словно эхо в горах, отражались в кирпичных сводах мечети. Тембр его голоса был ярок, голос пронзителен и удивительно красив, он завораживал и печалил одновременно. Я обернулся и посмотрел на ребят. Афганец стоял, опустив голову, глаза Профессора блестели от слёз…

* парья - этническая группа, так называемая группа среднеазиатских цыган, промышляющих воровством
** классные комнаты