Сообщение Глава 1

— Славься, Господи! — поп алчно разглядывал пачки зелёных купюр, ровными рядами заполнявших объёмистый дипломат до самого верха.

Затем он захлопнул крышку и перевёл взгляд на пристроенную на заднем сиденье огромную крашеную доску с потемневшим ликом Казанской Божьей Матери. Без привычного драгоценного оклада икона теперь казалась ему чумазой сиротой, которую он ловко пристроил в чужие руки. Тихо бубня себе под нос, он трижды перекрестился.

— В дипломате твоя доля, всё как договаривались, — Жук вытряхнул из пачки сигарету и предложил собеседнику. — На днях ещё откроем благотворительный фонд. Паства скинется, да и депутат обещал из бюджетных средств выделить. Так что к зиме новым храмом обзаведёшься — кирпичным, а не этой деревянной рухлядью.

— У меня свои, — брезгливым жестом отмахнулся поп. Кряхтя, он задрал полы рясы почти до жирного брюха, извлёк из кармана джинсов золотой портсигар, прикурил от зажигалки Жука и выдохнул плотную струю. Салон тут же наполнился приятным ароматом дорогого табака.

Снаружи потянуло гарью. Дважды хлопнули двери церкви, и через минуту на дорожке, ведущей от паперти к парковке, брякая пустыми канистрами, появился Хам.

Поп подхватил дипломат и тяжело выбрался из автомобиля.

— Всё запер? — он, морщась от запаха бензина, подошёл к возившемуся у багажника Хаму.

— Всё тип-топ, — тот протянул попу связку ключей, захлопнул багажник и полез в салон. — Пожарных вызывай минут через пятнадцать.

— С Богом, — поп отбросил окурок, осенил крестом отъезжающую машину и, любуясь огненными отсветами на асфальте, неторопливо направился мимо разгорающейся церкви в сторону дома.



Климат-контроль в спальне был настроен на режим «идеальный сон», что на практике означало атмосферу настолько стерильную, что даже микробы дохли от скуки. Муж лежал рядом, транслируя в пространство альфа-волны высшей пробы. Он был Гражданином с большой буквы — из тех парней, что переводят через дорогу кибер-старушек и никогда не забывают обновлять лицензию на дыхание. Его доброта была похожа на толстый слой высококачественного тефлона: к нему не прилипало ни одно обвинение, ни один упрёк.

— Прости, дорогая, это была моя ошибка, — говорил он каждый раз, когда она пыталась устроить скандал. И это его «прости» бесило её больше, чем прямой выстрел из бластера в упор.

На запястье Анны коротко пискнул браслет связи. Голографическое окошко выплюнуло сообщение: «Двигатели прогреты. Жду. Чмок».

Она посмотрела на мужа. Благоверный был как новенький планетоход из салона — надежный, блестящий и абсолютно предсказуемый. Он даже храпел по ГОСТу. Анна вспомнила любовника. Этот был полной противоположностью: вечно небритый, с запахом дешевого синтетоплива и радиационными шрамами, которые он получил, удирая от патрулей на какой-то богом забытой планете-свалке.

Этот сердцеед не знал слова «компромисс». Когда неделю назад она довела его своими капризами, он не стал читать лекцию о «взаимопонимании в паре». Он просто взорвался и отвесил ей такую затрещину, что в глазах заплясали сверхновые.

И в этот момент — клянусь всеми кольцами Сатурна! — она впервые почувствовала себя не деталью интерьера, а живым существом. В мире, где всё было отфильтровано, упаковано в пластик и одобрено министерством гигиены, этот удар был самой честной вещью, которую она видела за последние десять лет. Это был чистый, неразбавленный первобытный хаос.

«Муженёк — отличный парень, — подумала она, натягивая магнитные ботинки, — но жизнь с ним похожа на бесконечный просмотр инструкции к пылесосу».

Она перепроверила заряд в своем маленьком дамском лазере, подмигнула спящему простофиле и шагнула к окну, где уже завис на маневровых двигателях потрепанный катер ухажёра. Впереди была грязь, опасность и чертовски плохая компания.

То есть именно то, ради чего стоило проснуться…

— Милая, ты чего не спишь?

Голос мужа прозвучал как резкий удар хлыста по натянутому шелку. Анна вздрогнула — не от испуга, но от болезненного осознания того, как грубо была разорвана ткань её грез.

— Выпью воды и лягу. Жажда замучила, — нервно ответила она, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Её безумно раздражало это бесцеремонное возвращение к реальности, эта приземленная забота, которая удерживала её, словно невидимые путы. Она стояла в кухонной зоне, сжимая в руке стакан, холодный и прозрачный, как её собственная решимость. Поток света от кухонного светильника безжалостно бил в сонное лицо мужа, обнажая черты человека, который имел мало власти над ней, пока бодрствовал, и был совершенно бессилен, когда спал. Он отвернулся, натягивая одеяло на голову, словно пытаясь отгородиться от той невидимой силы, что уже тянула её прочь. Его невнятный ропот вскоре сменился мерным, тяжелым дыханием. Он снова был во власти сна.

Анна погасила свет. Тьма обняла её, возвращая ей право на тайну. Она замерла, вслушиваясь в тишину, пока не убедилась, что препятствие устранено.

На прикроватной тумбочке, подобно алтарному огню, вспыхнул экран смартфона. Короткая фраза, лишенная украшений, но полная предвкушения: «Буду через пять минут».

Она не колебалась. Сбросив тонкую кружевную ночнушку — эту униформу покорной жены, — она быстро облачилась в короткое облегающее платье, готовясь к встрече со своей желанной участью. Дверь квартиры закрылась за ней без единого звука, словно поцелуй на прощание. Она уходила туда, где музыка её души наконец найдет своего дирижера.



— Надо съездить по этому адресу, хату обнести, — Жук постучал пальцем по мятому клочку бумаги на столе.

— Так мы же её ещё в прошлом году обнесли, — напомнил Хам. — Помнишь, Библию для депутата из неё спионерили?

— С памятью у меня нормально, — огрызнулся Жук, — а вот с мозгами у тебя, видимо, не очень. Эту мразь не сегодня-завтра освободят за недостаточностью улик. Вернётся, а старинная реликвия — тю-тю. Козёл отпущения нужен. Кто у нас там в обезьяннике из желающих отдать долг родине?

— Лыба. Парни с ним хорошо поработали, подписал и признание, и договор с минкой.

— Когда за ним вояки приедут?

— У него на завтра повестка в военкомат. Оснований его задерживать у нас больше нет, до утра продержим, а там, если машина за добровольцами не приедет, то пускай своим ходом добирается.

— Отлично. Возьмёшь его в подельники, проконтролируешь, чтобы он там засветился, а потом пусть валит на войну — и концы в воду.

— А ключи от хаты?

— Тебе, может, ещё ковровую дорожку? — Жук нахмурил брови. — Через окно пусть лезет, второй этаж. Справится, не в первый раз ему в чужие квартиры забираться. Сам подождёшь снаружи, удостоверишься, что всё тип-топ, и отпускай его на все четыре стороны.

— Командир, — Хам замялся, — там его мамаша у отдела отирается. Я давно на неё глаз положил, в этот раз надеялся конец в неё обмакнуть за помощь сынуле, другой возможности ведь может и не представиться.

— Ты что, некрофил?

— Да ты чего, командир! Ей и сорока нет, она его в шестнадцать родила, сочная такая милфа. Видел, когда в отдел возвращались, лярву смазливую в курилке? Так вот это она.

— Ты вот что, — Жук задумчиво посмотрел на коллегу, — как хату возьмёте, сам его воякам сдай с рук на руки, а барахло по дороге барыге скинете. Ну а с дамочкой я сейчас сам поговорю, подготовлю к интиму.

— Так это… — Хам недоверчиво уставился на командира.

— Не боись, без тебя не начнём, в крайнем случае голодным не останешься.

— Смотри, не обмани.

— Успокойся, мне сейчас не до неё. Завтра вдвоём навестим эту мамашку, как только от сынка её избавимся. Возьмёшь служебную машину и выведешь его через запасной выход, чтобы на глаза ей не попадаться. Всё понял?

— Так точно.

— Выполняй.



В каюте царил полумрак, разбавляемый лишь миганием индикаторов на приборной панели. Он стоял у пульта как чертов адмирал перед решающим залпом. Дирижер хаоса. Она — его главная тайна, пока еще играющая роль «невинного пассажира».

Но он считал её взгляд, как шифровку из Центра. Одно мгновение — и протокол принят. Он шагнул к ней, заряженный энергией, как плазменный реактор перед перегрузкой. Где-то в вентиляции что-то размеренно шуршало, задавая ритм: «Давай, давай!»

Первый контакт — и это было покруче, чем стыковка на ручном управлении. Губы встретились, как две идеально подогнанные детали. Его рука легла ей на талию, и сердце в груди у неё застучало как мощный движок внутреннего сгорания.

Его пальцы работали, как у опытного взломщика сейфов. Шея, плечи, грудь — он объединил всё это в одну технологическую цепочку. Ласки сыпались градом, как россыпь гильз после хорошей заварушки.

Она выгибалась, как корпус флагманского крейсера при крутом маневре. Его рука скользила по её спине — четко, жестко, как по грифу электровиолончели, выбивая дикое пиццикато на её нервах.

— Черт возьми, — выдохнул он.

Она была в огне, ярче, чем хвост кометы.

А потом темп взлетел до небес. В эту симфонию включились тяжелые басы, как рев стартовых двигателей. Рассудок летел к чертям, разрываясь на куски стаккато. Это был чистый адреналин, танец двух профессионалов на краю сверхновой.

Ритмичней! Да! Еще быстрей, до упора! Он выжимал из этой ситуации всё, на что способен человеческий организм. Пальцы рвали невидимые струны пространства, крик заполнил каюту, и финальная вибрация прошла через них, как электрошок.

Чаша была пуста. Тональность сменилась на мягкое гудение остывающих механизмов. В этой глубине и истоме был лишь один вопрос:

— Эй, крошка, может, заправимся и повторим этот этюд по новой?..

— Когда ты от него уйдёшь?

Слова любовника повисли в тяжелом, сизом воздухе, словно ещё одна струя дыма, медленно поднимающаяся к желтому, прокопченному потолку съёмной квартиры. Они лежали неподвижно, скованные наготой и теснотой чужой постели.

Анна молчала. Она искала ответ в серой пустоте над собой, возвращаясь в те дни, когда мир для неё сузился до размеров одной комнаты и белой стены, в которую она смотрела неделями. Тогда, в сумерках своей долгой меланхолии, она грезила лишь об одном: о сладком и полном исчезновении. Ей хотелось не просто любви, но обладания столь абсолютного, чтобы её собственная воля была стёрта властной рукой сильного мужчины. Она искала господина, который спас бы её от бремени свободы, подчинив себе её страстный, изнуряющий нрав.

Появление Лебедя было подобно внезапному удару. С первой секунды она узнала в нём ту силу, которой мечтала принадлежать. Это было не узнавание души, а узнавание плоти, ищущей своих оков. С восторгом неофитки она сама выстроила алтарь своей зависимости: перевезла вещи на второй день, сама предложила ему союз и сама же оплатила обряд, закрепивший её статус. Тогда ей казалось, что в этой добровольной сдаче она наконец обрела свой истинный дом — тихую гавань, где её право на существование подтверждалось его присутствием.

Горло сдавило горьким спазмом. Слёзы, которые она не позволила себе пролить, жгли глаза. Как случилось, что эта величественная архитектура страсти обратилась в прах? Вместо священного трепета и священного подчинения в их доме воцарилось самое страшное из унижений — обыденность. Героический миф о господине и рабыне разбился о серую скуку завтраков и тишину, лишенную смысла.

— Что с тобой, крошка? — Голос любовника был слишком мягким, слишком незваным.

Анна медленно села, чувствуя, как холодный воздух касается её плеч.

— Мне надо домой, — ответила она.

Она уходила не к мужу, но к призраку той невыносимой преданности, которую когда-то себе пообещала.



— Надо нож или отвёртку плоскую, — Лыба внимательно осматривал окна второго этажа.

— Может, тебе ещё пистолет дать? — Хам был явно не в духе. Уже начинало светать, а окно кухни располагалось слишком близко к глазку домофона с камерой. Это было удобно, чтобы засветить Лыбу, но самому Хаму попадать под видеонаблюдение никак нельзя.

— Я, конечно, могу и ногой стёкла выбить, но тогда на шум половина дома сбежится.

— Ладно, — Хам вынул перочинный нож и протянул его подельнику. — Зайдёшь через окно кухни, оно приоткрыто. Барахло собери в простыню, много не бери — только самое ценное. Узел и нож сбросишь мне с балкона. И не затягивай там, палевно.

— Знамо дело, — Лыба вылез из автомобиля и устремился к подъезду.

С разбегу оттолкнувшись от перил, он сиганул на газовую трубу и ухватился за козырёк подъезда. Через пару секунд он уже стоял на отливе, держась за пластиковую раму окна и просунув руки в щель форточки. Поддев ножом, жулик вынул верхний и боковой штапики. Придерживая стеклопакет пальцами изнутри за верхний край, он резко пнул по его нижней части снаружи. Нижний штапик вылетел, и стеклопакет послушно съехал на подоконник. Оперев его на откос, Лыба, как юркий хорёк, втянулся в освободившийся проём и скрылся внутри квартиры.

В зале вспыхнул свет. Хам нервно закурил, отсчитывая в голове томительные секунды. Не успел он дойти до трёхсот, как на застеклённом балконе показалась счастливая рожа домушника. Хам тут же выскочил из машины и прошмыгнул в середину палисадника, держась вне поля зрения камер.

Сверху шмякнулся тугой узел, а затем раздалось бряканье балконной рамы. Хам задрал голову и опешил: Лыба с упорством маньяка пытался пропихнуть в малогабаритный проём здоровенный электросамокат.

— Дебил, на кой он тебе нужен? — одними губами пробормотал Хам. — Даже руль сложить не догадался.

Раздался треск гнилого дерева, и тяжёлый агрегат гулко грохнулся на газон. Следом, спустившись на руках по перилам балкона, спрыгнул и сам Лыба.

— Нахрена тебе эта железяка? — прошептал Хам.

— Кататься. Давно о таком мечтал, — ворюга скалился во все зубы.

— Когда ты на нём кататься собрался? — обозлился Хам. — Мы всё барыге сейчас скинем, а утром тебе на фронт отправляться.

— До утра время есть, успею покататься, — жулик потупился, от его улыбки не осталось и следа.

— Хватай свой драндулет, валить надо, — Хам наклонился к свёртку.

В этот момент из сломанной балконной рамы выскользнуло треснувшее стекло. Разломившись о бельевой кронштейн на несколько частей, оно рухнуло вниз. Хам застонал от острой боли: из глубокого пореза на предплечье потоком струилась кровь. Рядом на земле хрипел Лыба — из его шеи методично били багровые фонтаны.



Уже добрых два часа Анна терялась в равнодушном пространстве огромного парка. Домой её ничто не влекло: задержись она на час или не вернись совсем — земля не разверзнется. Ей прощалось всё — и опоздания, и исчезновения — и в этой безнаказанности она чувствовала тонкую месть: муж знал, что отсутствие границ лишает её опоры. Оставаться у любовника было столь же невыносимо. Ей требовалась тишина, чтобы взвесить тяжесть своей свободы. Солнце уже вовсю ласкало кроны деревьев, но в тени аллей ещё таился ночной холод. Анна зябла, но не осознавала этого, погружённая в свои мысли.

Она вожделела вернуться домой в лихорадке, изнурённая ожиданием расплаты. Она грезила о том, как муж сокрушит её волю. Ей виделось, как он бросит её на колени, как обнажит её тело, выставив напоказ её позор, и будет обращаться с ней как с вещью, не имеющей имени. Она жаждала чувствовать холод его презрения и тяжесть его рук; представляла, как он будет терзать её плоть, не зная жалости, как его тело бесцеремонно и глубоко подчинит себе её стоны, заставляя задыхаться от боли и преданности. Она была готова стать безвольным объектом в его руках, принять любое унижение как долгожданное искупление, даже если бы эта игра закончилась её гибелью. Она желала принадлежать ему — целиком, до последнего вздоха.

Однако действительность пресна и бесцветна. Вместо священного наказания последует лишь сухое замечание о приличиях. А если она примет покаянный вид, то и вовсе безмолвное прощение любых прегрешений.

Возможно, ей и в самом деле следовало на время укрыться в доме любовника. С той самой первой ночи, когда их тела впервые узнали друг друга, он неустанно молил её оставить мужа и полностью вверить себя ему. Она размышляла об этом как о своего рода испытании: если эта новая жизнь окажется ей по вкусу, она останется, превратив законного супруга лишь в редкое и тайное удовольствие, в любовника, лишённого прав.

Но если этот побег не принесёт ей покоя, она вернётся к мужу. Она представляла, как падёт к его ногам, изнурённая и сломленная долгим отсутствием, лишённая всякой гордости. И тогда, возможно, в этом предельном унижении, в этом безмолвном признании своего поражения, он наконец дарует ей то единственное, о чём она так долго и мучительно грезила — истинную тяжесть своей власти.

Это был безупречный расчёт, лишённый лазеек. Какой бы путь она ни избрала, финал сулил ей долгожданное поражение. В этой беспроигрышной партии ставкой была она сама, и любой исход возвращал её к необходимости быть подчинённой, сломленной и, наконец, обретённой в своей неволе…

Резкая, бесцеремонная трель телефона разорвала мулине её витиеватых размышлений. Видимо, у мироздания на это утро были свои планы, и в них явно не входил покой.

— Привет, Альба. Говори, — Анна была удивлена столь ранним вызовом.

— Аня, я не знаю, что мне делать. Ты можешь приехать? — голос Альбы дрожал от плохо скрываемой паники.

— Что случилось? Объясни толком.

— Мой парень, кажется, мне изменяет. Я вернулась со смены, легла в постель, а она пахнет чужими духами. И на подушке рыжий волос, а я блондинка! — голос сорвался на визг.

— Альба, успокойся. Где он сейчас?

— Волос? — она явно уже примеряла на него траурную ленточку.

— Мужик твой! — Анна почувствовала, как внутри всё сжимается, нехорошее предчувствие липким комом подкатило к горлу.

— Спит. Я его накачала. Аня, приезжай, я не хочу опять в тюрьму! — судя по голосу, перспектива казенных харчей пугала её больше, чем труп в спальне.

Альба — тощая блондинка «метр с кепкой», упёртая и наивная. Они с Анной дружили с детства. Десять лет назад, ещё на заре туманной юности, в жизни Альбы случилась трагедия. Она безумно влюбилась. Это был её первый мужчина, с ним она потеряла девственность. Он обещал вечную любовь и всё в таком духе, но вскоре выяснилось, что у него романы ещё с двумя девушками.

Терпеть такое Альба не стала. Вместо бурных сцен она подружилась с соперницами, и втроём они решили поделить ненасытного Дон Жуана. В буквальном смысле. Накачали его дрянью так, чтобы он лежал бревном, но всё видел и всё понимал, а потом достали нож — и каждая взяла себе «сувенир» на память. Альбе достался член. Самый непрактичный брелок в истории правосудия. Герой-любовник истёк кровью и издох как бродячий пёс. Вроде и поделом, но закон рассудил иначе: Альбу на долгие годы заперли в клетку, как обезьяну в зоопарке.

Выйдя на свободу, она сошлась с каким-то парнем и переехала к нему. Анна его ни разу не видела: она тогда уже погрязла в отношениях с Лебедем, и семейный быт не оставлял достаточно времени для частых встреч подруг. И вот теперь — такая ситуация. Нужно было предотвратить беду: кто знает, на что способна женщина, у которой в руках снова может оказаться нож?

— Диктуй адрес, — Анна была настроена решительно.

Альба продиктовала, и Анна замерла в изумлении. Это был адрес её собственного любовника — того самого, с которым она провела эту ночь и к которому только что окончательно собиралась перебраться. Кажется, рыжий волос на подушке только что обрел хозяйку, а у Анны появился шанс стать следующим «экспонатом» в коллекции подруги. Выходит, хочешь не хочешь, но проблему придётся решать.