Письмо или донос

В среду после сдачи номера редакция напоминала больничную палату, где больным временно разрешили не умирать. За окном моросил дождь, в батарее что-то тихо позвякивало, будто там поселился маленький, но настойчивый оптимист.
 
Виктор Семеныч читал областную газету, периодически хмыкая — то ли одобрял, то ли лечился таким способом. Илья раскладывал на столе фотографии с городского субботника: на всех лицах застыло выражение добровольно-принудительного счастья.

— Слышал теорию, — сказал я, просто чтобы нарушить тишину. — В психологии. Чтобы понять, как ты прожил жизнь, нужно представить, сколько человек придут на твои похороны, если умрешь прямо сейчас.

Никто не отреагировал. Виктор Семеныч только хлебнул чифиру.

— Мрачновато, — добавил я. — Подумал: можно современный вариант. Не знаю уж, насколько он оптимистичней. Допустим, сколько человек будут с тобой общаться, если посадят тебя в тюрьму? За инакомыслие, допустим. Мыслепреступление. Кто напишет письмо или соберет посылку?

Владик оторвался от телефона.

— Прикол. Типа тест на лояльность. А че, — оживился он. — Можно опросник сделать. Онлайн. Типа: «Вы готовы рискнуть карьерой ради друга?» Анонимно же. Интересно ж.

— Анонимно все герои, — хмыкнула Зина, не поднимая головы.

Владик слегка побледнел, но вида не подал.

— Так это ж гипотетически, — сказал он. — Просто теория.

— Теория, — повторила Зина. И отложила красный карандаш. Медленно, как откладывают оружие после боя.

Мы все посмотрели на нее. Даже Виктор Семеныч перестал хлебать чифир.

— Я вот что думаю, — продолжала Зина, глядя в окно на серый двор. — Ты спросил — сколько придут. А я спрошу — сколько не придут? Или того хуже — сколько придут, но не к тебе, а куда следует? Напишут, понимаешь, письмо. Не с передачей — с заявлением. Проще говоря — донос.

— Зин, ты чего? — осторожно спросил Илья. — Какое заявление? Какой донос?

— А такое, — отрезала она. — Ты в какой стране живешь? Люди за лайки друг друга готовы сдать, не то что за срок. Доносы пишут не под дулом автомата, а за возможность сохранить или получить уютное место. А может и премию. 

Владик насупился.

— Ну не все же такие, — сказал он обиженно. — Я бы, например... — И замолчал.

— Что — ты бы? — повернулась к нему Зина. — Пошел бы на свидание? Взял бы передачу? Рискнул бы карьерой вечного внештатника? 

— А че сразу я? — Владик покраснел. — Я просто говорю, что надо верить в людей.

— Надо, — согласилась Зина. — Я и верю. Верю, что большинство сделают вид, что ничего не случилось. Что тебя никогда не знали. Верю, что некоторые даже вздохнут с облегчением — конкурент убрался. Верю, что пара человек действительно напишут открытки или даже соберут передачки. А потом их осудят коллеги. И они прекратят. Не со зла — от страха. Страх — он заразительный.

В кабинете повисла тишина. Даже компьютер гудел тише, будто тоже прислушивался.

— А ты, Зина? — спросил я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом снова взяла красный карандаш.

— Я старая, — сказала она. — Мне терять нечего. Кроме жвачки. Пришла бы. Если б нога не болела.

Илья хмыкнул.

— А чего ты хмыкаешь? — набросилась на него Зина. — Ты бы пришел?

— Я фотограф, — уклончиво ответил Илья. — Меня бы попросили снять процесс. Для протокола. А я бы сказал, что объектив сломался. Но это если б я был уверен, что меня не проверят.

— Вот, — подвела черту Зина. — Чистый ответ советского человека. «Если б не проверили». А проверят — снимешь как миленький. И еще ракурс выберешь похуже.
Илья хотел возразить, но не нашелся.

— А Виктор Семеныч? — спросил Владик, явно пытаясь перевести стрелки. — Что скажете?

Виктор Семеныч допил чифир, аккуратно закрыл термос.

— Я скажу так, — начал он медленно. — Вопрос не в том, кто придет. Вопрос в том, кто останется, когда ты выйдешь. Потому что посидеть — это полбеды. Беда — вернуться и обнаружить, что место занято. Жена ушла к другому. Дети выросли и не узнают. Коллеги пьют чай, как ни в чем не бывало. И ты для них — уже не ты, а ходячее напоминание о том, что система работает. Что она может достать любого. И лучше держаться подальше.

— Жестоко, — сказал Владик.

— Жизнь жестокая, Владя, — вздохнул Виктор Семеныч. — А газета — тем более. Мы же пишем про вечное: про рост-прирост, про надои, про то, как ударно трудятся люди к празднику. А правда — она в другом. В том, что никто никого не ждет. Потому что ждать — больно. И опасно.

Он встал, надел пальто.

— Пойду голубей покормлю, — сказал он на прощание.

Когда за ним закрылась дверь, Владик повернулся ко мне.

— Слушай, а твоя теория... — начал он. — Ты сам-то считал? Сколько тебе напишут или пришлют посылку?

Я посмотрел на него. Потом на Зину. Потом на Илью, который снова протирал объектив, делая вид, что разговор его не касается.

— Не считал, — сказал я.

— А я сейчас прикину, — неожиданно заявил Владик. — У меня в друзьях — тысяча двести. В подписчиках — три с половиной. Я подумал: если гипотетически... ну, то, о чем вы говорили... напишут человека три. Максимум.

— Оптимист, — усмехнулась Зина.

— А че сразу оптимист? — обиделся Владик. — Я ж не про лайки. Я про тех, кто реально... ну, рискнет. Мамка, это сто процентов. Друг детства, Саня, он зеков не боится, у него дядя сидел. Девушка... — он запнулся. — Девушка, наверное, нет. Она сказала, что политика — это не ее.

— Умная девушка, — одобрила Зина.

— Двое, а не трое, получается, — подвел итог я. — Из тысячи двухсот.

Владик вздохнул.

— Ну да. Но это же гипотетически. А так — я ж ничего такого не пишу. У меня блог про туризм и рыбалку. 

Зина махнула рукой.

— Иди, Владя. Пиши про рыбалку. Только не вздумай ловить красную рыбу. Запрещено.

Владик обиженно засопел и уткнулся в телефон.

Я вернулся к своему столу. Открыл ноутбук. На экране висела заметка про повышение тарифов в банях — нужно было сдать к понедельнику. Слова не складывались.
В голове крутилась одна фраза: «Сколько человек напишут тебе в тюрьму?»
Взял листок. Написал столбиком имена. Жена. Ребенок. Мать. Друзья. Коллеги. Напротив каждого поставил плюс или минус. Минусов оказалось больше. Намного.
Потом зачем-то пересчитал плюсы. Получилось пять. Наверное, слишком оптимистично.
Вспомнил Владика с его двумя. И подумал: неужели это и есть вся жизнь — пять человек, готовых поддержать? Или это максимум, на который можно рассчитывать в мире, где страх разъедает связи быстрее ржавчины?

За окном смеркалось. Сквозь слегка запотевшие стекла видно было, как у крыльца Виктор Семеныч все еще кормил голубей. Они облепили его с ног до головы, как живые памятники чужой доброте. 

Посмотрел на список и вдруг понял, что не знаю главного: а я сам? Я бы пошел? К кому-нибудь из этих пяти? Или вот к Зине, Илье, Владику? Рискнул бы?
Ответа не было.

Зина подошла к окну, постояла, глядя на улицу.

— О чем думаешь? — спросил я.

— О том же, — ответила она, не оборачиваясь. — О счастье.

— О каком?

— О том, когда тебя никто не читает. Не пишет. Не приходит. Ни на свидания, ни на похороны.

Я скомкал список. Выбросил в мусорку.