Вторжение в СССР

Эпический роман о судьбах СССР в эпоху Второй мировой войны

Глава 1. Перед грозой

1. Сообщение с фронта
Радио в комнате было старым, с облупившейся коричневой краской и выцветшей тканью, прикрывающей динамик. По воскресеньям оно обычно играло что-то бодрое — марши, песни о счастливой жизни, иногда передавали концерты по заявкам. Но в это воскресенье, 22 июня 1941 года, всё пошло не так.
Я сидел на подоконнике и смотрел на тихую брестскую улицу. Отец ушёл в часть ещё затемно — сказал, что учения, вернётся к обеду. Мама гремела посудой на кухне, напевала что-то из последнего кинофильма. Солнце уже поднялось, обещая жаркий день.
В двенадцать часов пятнадцать минут радио захрипело, и музыка оборвалась.
— Внимание, говорит Москва! — голос диктора был непривычно напряжённым. — Работают все радиостанции Советского Союза.
Я спрыгнул с подоконника. Мама вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Мы смотрели на чёрную тарелку репродуктора, из которой лился голос, такой далёкий и одновременно такой близкий.
— Граждане и гражданки Советского Союза! — продолжал диктор. — Сегодня в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну...
Мама схватилась за сердце. Я видел, как побелели её пальцы. Она хотела что-то сказать, но не могла. Голос Молотова, тяжёлый, размеренный, продолжал:
— Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.
Репродуктор замолчал. На улице тоже стало тихо — ни машин, ни голосов. А потом откуда-то издалека, со стороны крепости, донёсся глухой, тяжёлый звук. Он был похож на гром, но грозы не обещали. Звук повторился, ещё и ещё.
Мама рванула к окну.
— Саша, отойди!
Но я уже видел: там, где должна быть крепость, вставало чёрное облако дыма. Оно росло, набухало, закрывало небо. И звуки — теперь я понимал — это стреляли пушки.
Мы выбежали на улицу. Соседи уже толпились у калиток. Кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то молча смотрел на дым. По дороге бежали люди с чемоданами, узлами, детьми. К вокзалу.
— Война! — закричала женщина в конце улицы. — Немцы напали! Война!
Я не понимал, что это значит. Мне было двенадцать лет. Война была где-то в кино, в книгах про гражданскую, в рассказах деда. Она не могла прийти сюда, в наш город, где по воскресеньям ходили в парк и ели мороженое.
Но она пришла.
Взрывы становились громче. Где-то за домами началась стрельба — частая, злая, совсем не похожая на учебную. Мама схватила меня за руку.
— В дом! Быстро!
Мы вбежали обратно. Мама заметалась по комнате — хватала документы, деньги, какие-то вещи, бросала их в сумку. Потом остановилась, глядя на стену, где висела фотография отца в военной форме.
— Саша, — сказала она тихо, — папа там. В крепости.
Я снова посмотрел в окно. Дым над крепостью теперь был огромным, закрывал полнеба. Самолёты — я не понимал, наши или немецкие — с воем проносились над городом.
— На вокзал, — решила мама. — Уедем к бабушке, в Саратов. Саша, бери самое необходимое.
Я схватил книгу, которую читал, и свою коллекцию значков. Мама вырвала у меня коллекцию — «не до этого». Мы выбежали из дома, не заперев дверь. Вслед за толпой побежали к вокзалу.
На перроне было не протолкнуться. Люди лезли в вагоны через окна, через тамбуры. Паровоз отчаянно свистел, машинист кричал, что поезд отправляется. Мама втиснула меня в тамбур какого-то товарного вагона, полезла сама. Кто-то подхватил её, втащил.
Поезд дёрнулся и медленно пополз на восток.
Я смотрел в щель между досками. Наш город оставался позади. А над ним — дым, много дыма. И где-то там, в этом дыму, остался отец.
Мы ехали трое суток. Иногда поезд останавливался в чистом поле, иногда подолгу стоял на станциях, пропуская военные эшелоны. На восток шли составы с людьми, на запад — с танками, пушками, солдатами. Я смотрел на эти лица — усталые, но решительные. И не понимал, почему они едут туда, откуда мы бежим.
На третьи сутки в наш вагон села женщина. Она была вся в чёрном, с глазами, которые смотрели сквозь тебя. Она ни с кем не разговаривала, только сжимала в руках свёрток — детское одеяльце, в котором никого не было.
— Из Бреста, — сказал кто-то. — Вся семья погибла. Муж в крепости, дети...
Мама прижала меня к себе. Я чувствовал, как она дрожит.

2. Семья Лебедевых: раскол в единстве
Казань встретила июньским зноем. В университетском дворе профессор Иван Петрович Лебедев сидел на скамейке и читал свежую газету. Новости из Европы были тревожными, но Москва твердила: пакт с Германией надёжен, войны не будет.
— Папа!
Лебедев поднял глаза. К нему бежал сын — Николай, комсомолец, студент-второкурсник, в выцветшей гимнастёрке и с красной повязкой на рукаве.
— Ты слышал? — Коля запыхался. — В полдень будет важное сообщение. По радио говорят — что-то серьёзное.
Лебедев сложил газету. Сердце кольнуло нехорошее предчувствие.
— Пойдём домой, — сказал он коротко.
Дома уже собрались все: жена Анна Михайловна хлопотала у стола, младшая дочь Катя рисовала в альбоме. Лебедев включил радио. Ждали.
Сообщение Молотова прозвучало как гром среди ясного неба.
Когда радио замолчало, в комнате повисла тишина. Катя заплакала. Анна Михайловна перекрестилась — впервые на памяти Лебедева.
— Война, — сказал Коля. Глаза его горели. — Я пойду в военкомат. Завтра же.
— Сядь, — Лебедев говорил ровно, но в голосе чувствовалась сталь. — Не горячись.
— Как не горячиться?! — Коля вскочил. — Фашисты напали! Нашу страну! А ты говоришь — не горячись.
— Я говорю — подумай, — Лебедев снял очки, протёр их. — Война — это не парады и не марши. Это кровь, грязь и смерть. Ты готов к этому?
— Я советский человек, — Коля выпрямился. — Если Родина позвала, я обязан идти.
— Обязан, — Лебедев усмехнулся. — А думать ты не обязан? Анализировать?
— Что анализировать? — Коля повысил голос. — Враг у ворот. Надо защищаться.
— Враг, — Лебедев встал, подошёл к окну. — А кто нам два года назад обещал дружбу и сотрудничество? Кто подписывал пакт? Кто пожимал руку Риббентропу?
— Папа! — Коля побелел. — Ты что говоришь?
— Я говорю правду, — Лебедев повернулся к сыну. — Историческую правду. Мы заключили договор с фашистами. Мы делили Польшу. Мы поставляли им зерно и нефть. А теперь они на нас напали. И ты не задаёшь себе вопрос — почему? Как так вышло?
— Потому что они предатели! — Коля сжал кулаки. — Потому что на империалистов нельзя положиться. Потому что...
— Потому что мы сами создали условия для этого удара, — перебил Лебедев. — Мы усыпили бдительность. Мы верили, что договор — это навсегда. А договор — это бумага. И Гитлер эту бумагу порвал.
— Ты... — Коля отступил на шаг. — Ты что, оправдываешь фашистов?
— Не оправдываю. Я пытаюсь понять. Историк должен понимать причины событий, а не просто кричать «ура» или «бей».
— Историк! — Коля горько рассмеялся. — Сейчас не до истории. Сейчас Родина в опасности. А ты сидишь тут и рассуждаешь.
— Я рассуждаю, потому что умею думать, — голос Лебедева дрогнул. — Потому что если мы не поймём, как мы дошли до этой войны, мы не сможем её закончить. Или проиграем. Или выиграем, но повторим те же ошибки.
— Хватит! — Анна Михайловна встала между ними. — Хватит, оба. Война началась, а вы ссоритесь как мальчишки.
Коля отвернулся к стене. Лебедев сел на стул, уронил голову на руки.
— Я пойду, — сказал Коля тихо. — Завтра в военкомат. Мама, не плачь.
Он вышел, хлопнув дверью.
Ночью Лебедев не спал. Смотрел в потолок, слушал, как за стеной всхлипывает жена. Думал о сыне. О том, что сказал ему сегодня. О том, что Коля прав — сейчас не время для исторических споров. Сейчас время действовать. Но как историк он знал: народ, не помнящий своего прошлого, обречён на повторение ошибок.
Утром пришла повестка. Лебедева вызывали в университет — ректор собирал учёных. Говорили, что институты будут эвакуировать на восток. Что надо спасать архивы, оборудование, книги.
Коля ушёл в военкомат и не вернулся к вечеру. Его призвали сразу, отправили в учебную часть под Горьким.
Прощаясь, он сказал отцу:
— Ты не сердись. Я понимаю, ты по-своему прав. Но я не могу иначе.
Лебедев обнял сына. Впервые за много лет.
— Береги себя, — сказал он. — И пиши. Пиши обо всём. Даже если думаешь, что мы не поймём. Пиши.
Коля кивнул и ушёл.
3. Последний день лета
На хуторе под Харьковом Семён Петрович заканчивал копать яму в огороде. Солнце уже клонилось к закату, тени от тополей вытянулись, но пот всё равно заливал глаза. Он вытер лицо рукавом и посмотрел на дело рук: яма была глубокая, почти в человеческий рост.
— Докопался? — раздался голос с крыльца.
Жена, Марфа Ильинична, стояла с коромыслом на плече. В вёдрах плескалась вода.
— Докопал, — Семён Петрович вылез из ямы, отряхнул штаны. — Теперь засыплем — и никто не найдёт.
Речь шла о зерне. Этой весной, несмотря на все указания и планы, Семён Петрович сумел припрятать два мешка пшеницы. Знал, что рисковал — за утайку могли и срок дать. Но чутьё крестьянское подсказывало: пригодится.
Пригодилось. Война началась.
Дочь Надя выбежала из хаты, заплетая косу на бегу. Ей было семнадцать, и в свои семнадцать она была красива той особенной, хрупкой красотой, от которой у парней захватывало дух.
— Бать, я на станцию, — крикнула она. — Ваня сегодня приезжает.
Ваня — курсант лётного училища, высокий, светловолосый, с улыбкой, от которой у Нади подкашивались ноги. Они познакомились прошлым летом на сенокосе, и с тех пор каждые выходные Ваня приезжал в их хутор.
— Приезжает, — проворчал Семён Петрович. — Приезжает он... Война идёт, а он в гости ездит.
— Так училище же здесь, под Харьковом, — Надя обиженно надула губы. — Не на фронте он пока.
— Пока, — буркнул отец. — Скоро все будут на фронте.
Надя убежала. Семён Петрович с Марфой Ильиничной засыпали яму землёй, притоптали, сверху бросили доски, на доски — старую бочку. Вроде и не копано.
— Думаешь, немцы дойдут? — тихо спросила Марфа Ильинична.
Семён Петрович не ответил. Смотрел в небо, где на западе догорал закат.
Вечером пришёл Ваня. При параде, с новенькими петлицами, пахнущий одеколоном и молодостью. Сел за стол, ел борщ, рассказывал об училище — как осваивают новые самолёты, как скоро будут выпускные экзамены.
— А потом на фронт, — сказал он просто. — Мы все знаем, что так будет.
Надя смотрела на него влюблёнными глазами. Под столом их руки переплелись.
— Ты береги себя, — прошептала она, когда взрослые вышли во двор.
Ваня улыбнулся:
— Я буду тебя беречь. Вот кончится война — приеду, и поженимся.
Они сидели на лавке у хаты, смотрели на звёзды. Где-то далеко, за горизонтом, полыхали зарницы — или уже не зарницы, а отблески далёких взрывов.
А потом в небе что-то загудело. Звук нарастал, приближался. Ваня вскочил:
— Самолёты. Много.
Они стояли и смотрели, как на восток, прямо над их головами, летят чёрные точки. Много. Сотни. С рёвом, от которого закладывало уши.
— Немецкие, — тихо сказал Ваня. — Юнкерсы. Бомбить будут.
Надя прижалась к нему. Ваня обнял её за плечи.
— Всё будет хорошо, — сказал он. — Я тебе обещаю.
Наутро он уехал в училище. Через неделю их подняли по тревоге и отправили под Киев. А ещё через месяц Надя получила первое письмо: «Любимая, я жив. Мы сбили три самолёта. Скоро увидимся».
Но они не увиделись.
4. Механизм мобилизации
Свердловский областной военкомат работал круглосуточно. Очереди начинались от дверей и уходили в конец улицы, заворачивали за угол. Мужчины всех возрастов — от восемнадцати до пятидесяти — стояли, сидели на корточках, курили, молчали или говорили о войне.
Врач-психиатр Михаил Борисович Гринберг смотрел на это из окна второго этажа. Тридцать лет практики — и он никогда не видел такого массового психоза.
— Товарищ военврач, следующий, — позвала медсестра.
Гринберг вздохнул и пошёл в смотровую.
Перед ним сидел молодой парень, лет двадцати, с испуганными глазами. Дрожал.
— Что беспокоит? — спросил Гринберг.
— Я... я не могу, — парень заикался. — Я не пойду. Я боюсь.
Гринберг посмотрел в его карту. Здоров. Годен к строевой.
— Вы понимаете, что уклонение от призыва — уголовное преступление?
— Понимаю, — парень заплакал. — Но я не могу. Я видел кино про войну... Там кровь, там смерть... Я не смогу убивать.
Гринберг молчал. Он видел таких каждый день. Кто-то плакал, кто-то бился в истерике, кто-то пытался симулировать болезни. Он понимал их страх. Сам боялся. Но долг есть долг.
— Слушайте, молодой человек, — сказал он мягко. — Я поставлю вам отсрочку. По состоянию здоровья. На три месяца. Потом придёте снова.
Парень уставился на него недоверчиво:
— Правда?
— Правда. Идите.
Когда парень ушёл, медсестра сказала:
— Товарищ военврач, вы же знаете, таких нельзя отпускать. Комиссия...
— Я знаю, — Гринбер потёр переносицу. — Но если я отправлю его сейчас, он либо сбежит, либо застрелит кого-нибудь в окопе от страха. А через три месяца, может, привыкнет к мысли.
Следующий был совсем другим. Вошёл бодро, вытянулся по стойке смирно.
— Красноармеец Степанов, доброволец!
Гринберг осмотрел его. Крепкий, здоровый. Глаза горят.
— Почему добровольцем? Могли бы остаться в тылу, у вас бронь.
— Бронь, — Степанов усмехнулся. — Я тракторист. На заводе нужен. А я не могу. Там брат мой под Брестом погиб. Друзья воюют. Как я в тылу останусь?
Гринберг кивнул:
— Годен. К строевой.
Весь день шли люди. Рабочие, колхозники, инженеры, учителя. С патриотическим подъёмом и со страхом в глазах. С верой в победу и с неверием, что вернутся.
Под вечер привели мужчину лет сорока. В хорошем костюме, при галстуке.
— Гражданин Каплан, — прочитала медсестра. — Инженер. Бронь.
— Почему не на заводе? — спросил Гринберг.
Каплан молчал. Потом тихо сказал:
— Я еврей.
Гринберг замер. Он тоже был еврей.
— И что?
— В военкомате сказали, — Каплан сглотнул, — что евреев в тылу оставлять нельзя. Что мы должны доказать...
— Кому доказать? — Гринберг повысил голос. — Вы инженер. Вы нужны здесь, на производстве.
Каплан пожал плечами:
— Я уже всё решил. Отправляйте на фронт.
Гринберг долго смотрел на него. Потом поставил штамп:
«Годен к строевой».
Ночью он сидел в своём кабинете и смотрел на списки. Тысячи имён. Тысячи судеб. За каждым именем — семья, работа, мечты. И всех их отправляют туда, откуда многие не вернутся.
Он вспомнил своего сына. Тоже ушёл добровольцем. Тоже горит глазами. И тоже, наверное, не вернётся.
Гринберг закрыл лицо руками. Ему хотелось плакать. Но врачи не плачут. Психиатры тем более.
5. Тень сталинградского завода
Сталинградский тракторный завод имени Дзержинского не спал уже третьи сутки. Тысячи людей в промасленных спецовках сновали между станками, и никто не обращал внимания на время суток. Война отменила ночь и день, оставив только одно понятие — смена.
Инженер Алексей Иванович Кузнецов стоял у чертёжной доски и вглядывался в линии. Т-34 — машина, которая должна была стать легендой. Но пока это были просто чертежи, металл, сварные швы и вечные проблемы.
— Алексей Иваныч! — подбежал паренёк-практикант. — Там из Москвы звонили. Требуют увеличить выпуск до тридцати машин в сутки.
Кузнецов усмехнулся:
— Скажи им, пусть сами приедут и покрутят гайки. А то тридцать... Мы и двадцать еле тянем.
Паренёк убежал. Кузнецов снова уткнулся в чертежи. Главная проблема была в башне — слишком сложная сварка, долго, много брака. Надо упростить, придумать что-то новое.
— Лёша! — окликнул его мастер Федотыч, старый рабочий с прокуренными усами. — Иди-ка сюда, глянь.
Кузнецов подошёл. Федотыч показывал на готовый корпус танка.
— Смотри, тут шов неровный. Брак.
Кузнецов осмотрел. Действительно, чуть заметное отклонение.
— Переваривать?
— А время? — Федотыч покачал головой. — Фронт ждёт. Может, сойдёт?
Кузнецов думал секунду. Потом решил:
— Переваривать. Если такой танк подведут под удар, лопнет по шву. Экипаж погибнет.
Федотыч кивнул:
— Правильно. Я скажу ребятам.
Кузнецов вернулся к чертежам. В цеху стоял неумолчный грохот — молоты, прессы, сварка. Пахло металлом, маслом и человеческим потом.
В обед пришла жена. Анна принесла узелок с едой и села рядом на ящик.
— Ты когда домой? — спросила она. — Дети соскучились.
— Не знаю, — Кузнецов жевал хлеб с салом. — Работы много. Может, завтра.
— Ты вчера тоже говорил — завтра. И позавчера.
Кузнецов вздохнул:
— Аня, война. Понимаешь? Каждый танк на фронте нужен. Там наши ребята гибнут, а я домой пойду спать?
Анна молчала. Потом достала из кармана конверт.
— Письмо от Коли.
Кузнецов взял конверт, повертел в руках. Сын ушёл на фронт в первый же день. Сначала писал часто, потом реже.
— Что пишет?
— Не знаю, — Анна отвела глаза. — Я не читала. Побоялась.
Кузнецов вскрыл конверт. Письмо было коротким:
«Мама, папа, я жив. Воюем под Минском. Тяжело, но держимся. Немцев много, техники у них много. Но мы не сдаёмся. Папа, делай танки. Хорошие танки. Чтобы мы могли бить их. Люблю вас. Ваш Коля».
Кузнецов перечитал письмо дважды. Потом сложил и спрятал в карман.
— Жив, — сказал он жене. — Воюет.
Анна заплакала. Кузнецов обнял её за плечи.
— Всё хорошо будет. Вернётся.
Он не знал, что Коля погиб под Минском три дня назад. Что письмо это шло дольше, чем жизнь сына. Что Анна никогда больше не увидит его.
А вечером на завод пришла разнарядка: к первому августа выпустить сто танков сверх плана. Кузнецов снова уткнулся в чертежи. Искал решение, которое спасёт чьих-то сыновей.

Глава 2. Брестская крепость

1. Первые залпы
Сержант Василий Рябов проснулся от грохота. Такого грохота он не слышал никогда в жизни. Казалось, весь мир рушится, проваливается в ад.
Он вскочил с койки, но пол ушёл из-под ног — взрывная волна швырнула его на стену. В казарме кричали люди, кто-то звал на помощь, кто-то уже не кричал.
— В ружьё! — заорал Рябов, сам не понимая, что кричит. — Тревога! В ружьё!
Сквозь дым и пыль он видел бегущие фигуры. Полуодетые, босые, хватали винтовки, патроны. Где-то рвались снаряды, пулемётные очереди хлестали по стенам.
— Немцы! — закричал кто-то. — Это немцы! Война!
Рябов выбежал во двор. То, что он увидел, запомнилось на всю жизнь: крепость горела. Горели склады, казармы, конюшни. В небо вздымались чёрные столбы дыма, перемешанные с огнём. Люди падали, сражённые осколками.
— К штабу! — скомандовал Рябов. — Все к штабу!
Но штаба уже не было. Первые же снаряды накрыли здание, где размещалось командование. Связь с внешним миром прервалась в первые минуты.
Рябов заметался. Он был сержантом, должен был командовать, но кем командовать, когда кругом хаос и смерть?
— Рябов! — окликнул его лейтенант Киселёв, выскочивший из подвала. — Собирай людей. Прорываемся к кольцевым казармам.
— Товарищ лейтенант, а командиры?
— Нет командиров, — Киселёв был бледен, но голос звучал твёрдо. — Все погибли. Теперь мы сами за себя. И за Родину.
Они побежали через двор, перебежками, прячась за разбитой техникой. Немецкие пулемёты били с берега Буга, не давая поднять головы.
Рядом с Рябовым бежал молодой боец, совсем мальчишка. Пуля ударила ему в висок, и он упал, даже не вскрикнув. Рябов хотел остановиться, но лейтенант толкнул его в спину:
— Беги! Не поможешь!
Они добрались до подвалов кольцевой казармы. Здесь уже были люди — человек сорок. Красноармейцы, командиры, женщины — жёны офицеров, дети.
— Что делать? — спросил кто-то.
— Обороняться, — ответил Киселёв. — Других вариантов нет.
Рябов оглядел подвал. Сыро, темно, пахнет плесенью. В углу плакал ребёнок, женщина пыталась его успокоить. Раненые стонали, кто-то перевязывал их обрывками простыней.
— Воды нет, — сказала пожилая женщина в халате медсестры. — Патронов мало.
Киселёв посмотрел на неё:
— Будем экономить. Будем держаться.
Рябов сел у стены, прижал винтовку к груди. Руки дрожали. Он пытался унять дрожь, но не мог.
Сверху доносились взрывы, стрельба, крики. Крепость билась в агонии.
А утро только начиналось.
2. Подземелья крепости
Первые три дня превратились в один бесконечный кошмар. Рябов потерял счёт времени. День смешался с ночью, атаки сменялись обстрелами, тишина — взрывами.
Они отбивались, как могли. Прорывались из одного подвала в другой, теряли людей, находили новых. Группа таяла, но не сдавалась.
На четвёртый день они оказались в подвалах у Тереспольских ворот. Здесь было темно, хоть глаз выколи. Свет давали только самодельные факелы — тряпки, пропитанные соляркой.
Медсестра Вера, совсем молоденькая девушка, только что окончившая курсы, перевязывала раненых. Анестезии не было, лекарств почти не осталось. Она работала молча, стиснув зубы, когда раненые кричали от боли.
— Вера, отдохни, — сказал ей Рябов.
— Не могу, — ответила она, не поднимая головы. — Им хуже.
Рябов смотрел, как ловко её пальцы накладывают бинты, как она гладит по голове умирающего бойца, шепчет что-то ласковое. Девчонка, а держится лучше иных мужиков.
В углу подвала сидел боец по фамилии Архипов. Он нашёл кусок угля и писал что-то на стене. Рябов подошёл, прочитал:
«Я умираю, но не сдаюсь. Прощай, Родина. Июнь 1941».
— Зачем это? — спросил Рябов.
Архипов обернулся. Лицо у него было спокойное, даже какое-то просветлённое.
— Чтобы знали. Чтобы помнили. Что мы здесь стояли. Что не сдались.
Рябов кивнул. Подумал: а что он сам оставит после себя? Если вообще останется что-то.
Сверху донёсся шум — немецкая речь, лязг гусениц. Все замерли.
— Идут, — прошептал кто-то.
Киселёв поднял руку:
— Тихо. Не шевелимся.
Немцы ходили по верху, стреляли в подвалы, бросали гранаты. Одна из них упала в их отсек. Рябов рванулся, схватил, швырнул обратно. Граната взорвалась снаружи, кто-то закричал по-немецки.
— Молодец, — сказал Киселёв. — Молодец, Рябов.
Но радости не было. Все понимали: это временно. Патроны кончались. Еды не было. Воду собирали по каплям со стен.
Ночью Вера подошла к Рябову. Села рядом, прижалась плечом.
— Страшно? — спросил он.
— Страшно, — ответила она тихо. — Я домой хочу. К маме.
Рябов обнял её. Она была маленькая, хрупкая, почти девочка.
— Выберемся, — сказал он, хотя сам не верил. — Обязательно выберемся.
Она не ответила. Только всхлипнула и уткнулась лицом ему в плечо.
А наверху немцы продолжали забрасывать подвалы гранатами. Крепость умирала, но не сдавалась.
3. Письмо, которое не дошло
В Минске, в маленькой квартирке на окраине, Анна Тимофеевна Рябова ждала вестей от сына. Каждое утро она подходила к почтовому ящику, открывала его дрожащими руками и каждый раз находила там только газеты и квитанции.
Сын ушёл в армию за год до войны. Служил в Бресте, в крепости. Писал часто — каждую неделю. Последнее письмо пришло десятого июня. Короткое, весёлое:
«Мама, у нас всё хорошо. Кормят нормально, командиры строгие, но справедливые. В следующем месяце обещают отпуск. Приеду, помогу тебе с крышей. Твой сын Вася».
Анна Тимофеевна перечитывала это письмо каждый день. Оно уже выцвело на сгибах, истрепалось по краям, но она бережно хранила его под подушкой.
Двадцать второго июня она услышала по радио о войне. Сначала не поверила. Потом побежала к соседке, у которой был телефон, звонила в военкомат, в часть, куда-то ещё. Никто ничего не знал.
А через неделю пришло первое извещение. Но не о гибели — о том, что часть, где служил сын, выбыла из расположения, местонахождение неизвестно.
«Пропал без вести» — эти слова она повторяла как молитву. Пропал — значит не убит. Значит, может быть жив.
Она продолжала писать ему письма. Каждый вечер садилась за стол, брала ручку и бумагу и писала о том, что случилось за день: что соседка родила двойню, что в городе ввели карточки, что яблони в саду уродили на славу.
«Сынок, я верю, что ты жив, — писала она. — Я жду тебя. Каждый день смотрю в окно, не идёшь ли ты по улице. Я знаю, ты вернёшься. Ты не можешь не вернуться».
Письма она носила на почту. Сдавала в окошечко с надписью «Приём корреспонденции». Через неделю они возвращались — конверты с пометкой «адресат убыл» или «часть выбыла, место назначения неизвестно».
Она складывала их в шкатулку. К осени шкатулка наполнилась до краёв.
В ноябре пришёл официальный ответ на её запрос: «Ваш сын, сержант Рябов Василий Петрович, при обороне Брестской крепости пропал без вести. Дальнейшими розысками установить его судьбу не представляется возможным».
Она прочитала и положила бумагу в ту же шкатулку. А вечером снова села писать:
«Сынок, сегодня выпал первый снег. Я вспомнила, как ты в детстве любил лепить снеговиков. Помнишь, мы всегда ставили его у калитки, а ты говорил, что он охраняет дом. Я поставила маленького снеговичка на подоконник. Пусть охраняет тебя, где бы ты ни был».
Письмо ушло и вернулось через месяц.
Анна Тимофеевна прожила ещё двадцать лет. Каждое воскресенье она ходила на вокзал и встречала поезда. Вглядывалась в лица выходящих солдат. Ждала.
Она так и не узнала, что её Вася погиб в последние дни обороны крепости, засыпанный обломками стены при прямом попадании снаряда. Что его имя, выцарапанное на камне вместе с другими, нашли только в 1950-х, когда разбирали руины.
Она умерла, так и не дождавшись.
4. Немецкий наблюдатель
Лейтенант вермахта Ганс Вайс сидел на бруствере окопа и записывал в дневник. Рядом курили его солдаты, лениво переговариваясь. Над Бугом поднималось солнце, обещая жаркий день.
«22 июня 1941 года, 16:00, — писал он. — Мы должны были взять крепость за три часа. Прошло уже двенадцать. Мы не взяли даже внешние укрепления».
Он отложил ручку, посмотрел на дымящиеся руины. Крепость горела, но из подвалов и развалин то и дело раздавались выстрелы. Русские не сдавались.
Утром, когда началась артподготовка, Ганс думал, что всё кончится быстро. Тысячи снарядов, внезапность, превосходство — по всем расчётам гарнизон должен был быть уничтожен в первые минуты. Но русские выжили. И стреляли.
Он вспомнил, как его рота пошла в первую атаку. Как они ворвались во двор крепости и вдруг попали под такой плотный огонь, что пришлось залечь. Как кричал раненый фельдфебель, которому осколком разорвало живот. Как молодой солдат из его отделения, всего девятнадцать лет, упал с пулей в голову.
— Ганс, — окликнул его обер-ефрейтор Шульц. — Иди есть. Суп остынет.
Ганс подошёл к костру. Солдаты ели горячее, шутили, но шутки были натянутыми. Все чувствовали, что что-то пошло не так.
— Русские — звери, — сказал Шульц, жуя. — Нормальные люди должны были сдаться ещё утром. А эти...
— Это их земля, — тихо сказал Ганс. — Они защищают свой дом.
Шульц посмотрел на него удивлённо:
— Ты что, сочувствуешь им?
— Я констатирую факт, — Ганс отвёл глаза. — Представь, что к нам в Германию пришли чужие. Что бы ты делал?
Шульц задумался. Потом махнул рукой:
— Не моё дело. Моё дело — воевать. Прикажут — буду стрелять.
Вечером Ганс снова писал дневник. Света от костра едва хватало, буквы расплывались.
«Я не понимаю этих людей, — писал он. — У них нет шансов. Мы перекрыли все выходы, у них кончаются боеприпасы, вода, еда. Но они продолжают сражаться. Сегодня мы взяли в плен нескольких. Среди них были женщины и дети. Дети! Что они делают в крепости? Почему их не эвакуировали? И почему, даже будучи ранеными, эти люди смотрели на нас с такой ненавистью?»
Он закрыл дневник и долго сидел, глядя на огонь. Где-то в развалинах закричала птица. Или не птица.
— Ганс, — позвал Шульц. — Иди спать. Завтра снова в атаку.
Ганс лёг на плащ-палатку, укрылся шинелью. Спать не хотелось. Он думал о том, сколько ещё таких крепостей впереди. Сколько таких дней.
И о том, что Германия начала войну, которую, кажется, не сможет закончить.
5. Последний рубеж
К двадцать седьмому июня в живых осталось меньше трети защитников. Они держались в подвалах у Восточного форта, отстреливаясь из последних винтовок. Патроны кончились ещё вчера. Сегодня били из трофейных — собирали у убитых немцев.
Рябов лежал у амбразуры и смотрел на немецкие позиции. Бинокль давно разбило, но и так было видно: немцы готовятся к последнему штурму. Подтягивают тяжёлые орудия, строят лестницы, тащат ящики с гранатами.
— Вася, — окликнул его Киселёв. Лейтенант был бледен, левая рука висела плетью, перевязанная грязной тряпкой. — Подойди.
Рябов подполз. В углу подвала собрались командиры — те, кто ещё мог держаться на ногах.
— Решение принято, — сказал Киселёв. — Прорываемся сегодня ночью. Всем, кто может идти. Раненые остаются здесь, прикрывают.
— Куда прорываться? — спросил кто-то.
— К своим. К востоку. Может, кто-то дойдёт.
Все молчали. Понимали: шансов нет. Но сидеть и ждать смерти было невыносимо.
— Где Вера? — спросил Рябов.
— В соседнем отсеке. С ранеными.
Рябов пошёл к ней. Вера сидела на полу, баюкая умирающего бойца. Тот был без сознания, дыхание становилось всё тише.
— Вася, — подняла она глаза. — Забери меня с собой.
— Ты же раненая.
— Я дойду. Я не могу здесь оставаться. Не могу смотреть, как они умирают.
Рябов посмотрел на неё. Лицо в саже, под глазами круги, губы потрескались. Но глаза горели.
— Хорошо, — сказал он. — Будешь рядом со мной.
Ночью, когда темень стала совсем непроглядной, они пошли. Вылезали из подвалов по одному, перебегали от укрытия к укрытию. Немцы заметили не сразу. А когда заметили, открыли ураганный огонь.
Рябов бежал, таща Веру за руку. Снаряды рвались рядом, пули свистели над головой. Кто-то упал слева, кто-то справа — Рябов не смотрел, нельзя было смотреть.
— Вася! — закричала Вера и споткнулась. Рябов подхватил её, потащил дальше.
Они добежали до стены. За ней — ров, а за рвом — лес. Свобода.
— Прыгай! — крикнул Рябов и толкнул Веру в ров. Сам прыгнул следом.
Они упали в воду, холодную, илистую. Вера захлебнулась, закашлялась. Рябов вытащил её на берег.
Сзади, из крепости, всё ещё доносилась стрельба. Те, кто остался, прикрывали их отход.
— Пошли, — сказал Рябов. — Надо идти.
Они пошли в лес. В темноте, без оружия, без еды, без надежды. Но они шли.
А в крепости, в подвалах, на стенах, в развалинах оставались те, кто не смог уйти. И те, кто не захотел. Они продолжали стрелять до последнего патрона. А когда патроны кончились — дрались штыками, прикладами, камнями.
Последний защитник Брестской крепости, по некоторым данным, продержался до августа. Его никто не видел, но иногда, когда ветер стихал, из подвалов доносились одиночные выстрелы.

Глава 3. Отступление

1. Дорога на восток
Колонна беженцев растянулась на километры. По пыльной дороге, разбитой колёсами и гусеницами, брели люди, тащили тележки, везли детей. Кто-то вёл корову, кто-то нёс на плечах узел с самым ценным.
Семья Шульгиных — отец, мать и трое детей — шла третьи сутки. Вышли из Белостока, когда немцы уже входили в город. Успели выскочить в последний момент, схватив только документы и немного еды.
Младшему, Петеньке, было два года. Он устал, плакал, просился на руки. Отец нёс его, сменяя мать, но сил уже не было.
— Давай постоим, — сказала мать, Анна. — Отдохнём хоть немного.
Они сели у дороги. Мимо шли люди — молчаливые, с пустыми глазами. Кто-то толкал тачку с разобранной швейной машинкой, кто-то вёз на телеге старуху. Военные машины обгоняли колонну, поднимая тучи пыли.
— Немцы близко, — сказал мужик с окладистой бородой, присаживаясь рядом. — Вчера в двадцати километрах были. Сегодня, может, уже здесь.
— Что ж делать-то? — Анна заплакала. — Куда нам с детьми?
— Идти, — мужик вздохнул. — Больше некуда.
Петенька капризничал, не хотел есть. Анна пыталась накормить его размоченным в воде хлебом, но он выплёвывал.
— Мам, пить, — попросила старшая, восьмилетняя Катя.
Воды не было. Флягу выпили ещё утром.
— Сейчас, доченька, — Анна оглянулась. — Найдём.
Шедший мимо солдат остановился, достал свою флягу, протянул:
— Возьмите. У меня ещё есть.
Катя жадно припала к фляге. Солдат смотрел на них усталыми глазами.
— Вы бы шли быстрее, — сказал он. — Немцы за нами по пятам. Танки у них быстрые.
— А вы? — спросил Шульгин-старший.
— А мы их задерживаем, — солдат усмехнулся. — Сколько можем.
Он ушёл, растворился в колонне. А они пошли дальше.
К вечеру началась стрельба. Сзади, оттуда, откуда они пришли, донёсся гул канонады. Люди заволновались, ускорили шаг. Кто-то побежал.
— Давай быстрее, — Шульгин подхватил Петеньку. — Анна, бери Катю за руку.
Они почти бежали, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Вокруг кричали люди, плакали дети. Гул приближался.
А потом началось. Немецкие самолёты вынырнули из-за леса и пошли на бреющем, строча из пулемётов по колонне. Люди падали, кричали, разбегались. Шульгин прижал к себе Петеньку, упал в кювет. Анна с Катей и младшим Мишей упали рядом.
Пули вздымали фонтанчики пыли в метре от них. Катя визжала, зажимая уши. Петенька вдруг затих — то ли от страха, то ли от усталости.
Самолёты улетели так же внезапно, как появились. На дороге остались лежать люди. Кто-то стонал, кто-то уже не стонал.
— Вставайте, — Шульгин поднялся, отряхнулся. — Надо идти.
— Петя... — вдруг сказала Анна странным голосом. — Петя, где Петя?
Шульгин посмотрел на руки. Они были пусты.
Он оглянулся. Петеньки не было.
— Я... я держал его, — забормотал он. — Я держал, когда падал...
Они бросились назад. Метались по кювету, заглядывали в лица убитых, звали.
— Петенька! Петя!
Его нигде не было. В толпе, в дыму, в суматохе двухлетний ребёнок исчез. Упал, потерялся, или кто-то подобрал, или...
Анна села прямо на землю и завыла. Страшно, не по-человечески.
— Анна, вставай, — Шульгин тянул её за руку. — Надо идти. Надо детей спасать.
Она не шла. Сидела и выла. Шульгин смотрел на неё, на Катю, на Мишу и не знал, что делать.
— Идите, — сказал кто-то из проходящих. — Сами пропадёте.
Шульгин поднял Анну силой. Поволок за собой. Она шла, спотыкаясь, ничего не видя перед собой.
Ночью они остановились в сожжённой деревне. В одной уцелевшей хате уже были люди. Шульгин внёс Анну, уложил на солому.
Она не разговаривала. Смотрела в одну точку. На вопросы не отвечала.
Катя прижалась к ней:
— Мамочка, не молчи. Мамочка, мне страшно.
Анна не ответила.
Утром они пошли дальше. Анна шла молча, держа за руки детей. Иногда останавливалась и смотрела назад. Шульгин знал: она ищет Петеньку. Она будет искать его всегда.
2. Приказ № 270
Командир дивизии полковник Громов сидел в блиндаже и читал бумагу, только что доставленную связным. Читал и перечитывал, не веря своим глазам.
Приказ № 270. Подписан Сталиным.
«Командиров и политработников, сдающихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших Родину».
Громов отложил бумагу. Потёр виски.
— Товарищ полковник? — спросил начштаба, майор Петров.
Громов молча протянул ему приказ. Петров прочитал, побледнел.
— Этого... этого нельзя давать солдатам, — сказал он тихо. — Они и так на пределе. А тут — семьи арестуют...
— Знаю, — Громов встал, прошёлся по блиндажу. — Спрячь. В сейф. Солдатам не показывать.
— Но Москва...
— Москва далеко, — отрезал Громов. — А у меня тут люди. Они дерутся. Они гибнут. А по этому приказу многие из них — предатели, если попадут в плен ранеными или без сознания.
Петров кивнул. Убрал приказ в сейф.
За стеной блиндажа глухо ухали разрывы. Немцы продолжали наступать. Дивизия Громова отходила с боями, теряя людей, технику, надежду.
Вечером к Громову привели лейтенанта. Молодой, бледный, с перевязанной головой.
— Товарищ полковник, — доложил конвойный. — Лейтенант Соколов. Вышел из окружения.
Громов посмотрел на лейтенанта. Тот стоял, опустив глаза.
— Рассказывай, — коротко приказал Громов.
— Дивизию разбили под Минском, — начал Соколов. — Я командовал взводом. Трое суток держались. Потом кончились патроны. Командир роты приказал прорываться поодиночке.
— Командир роты где?
— Погиб. При прорыве.
— Сколько людей вывел?
— Никого. Я один. Остальные или погибли, или...
Он замолчал.
— Или что? — жёстко спросил Громов.
— Или сдались, — выдохнул лейтенант. — Я видел. Некоторые сдавались. У них не было сил.
Громов молчал долго. Потом спросил:
— А ты почему не сдался?
Соколов поднял глаза:
— Я присягу давал. Я командир.
Громов кивнул:
— Иди в санчасть. Лечись. Потом в строй.
Когда лейтенанта увели, Петров спросил:
— Поверили?
— А ты бы хотел, чтобы я его расстрелял? — Громов устало посмотрел на начштаба. — За что? За то, что вышел? Он же не сдался. Он прорывался. Он дрался.
— А если врут?
— Если врут — значит, и правда сдавался. Тогда всё равно накажут. Рано или поздно.
Громов снова сел за стол. Достал карту, начал отмечать позиции. Дивизия отходила к Днепру.
— Петров, — сказал он, не поднимая головы. — Приказ этот забудь. Для нас его нет. У нас война. А война — это не про арестованные семьи. Это про то, как выжить и победить.
Петров кивнул.
Но приказ не забылся. Он лежал в сейфе, тяжёлый, как свинец. И каждый, кто знал о нём, чувствовал эту тяжесть.
3. Танковый экипаж
Старший сержант Семёнов, командир танка Т-26, вёл машину по просёлку. Пыль стояла столбом, ничего не было видно, но останавливаться нельзя. Немцы рядом.
В танке было тесно и жарко. Механик-водитель Петренко обливался потом, но гнал машину на пределе. Заряжающий Колька, совсем пацан, трясся у казённой части.
— Командир, долго ещё? — крикнул Петренко.
— До Гродно двадцать километров, — ответил Семёнов, сверяясь с картой. — Если успеем...
Он не договорил. Снаряд ударил в борт, танк тряхнуло, заложило уши. Семёнов ударился головой о прицел, перед глазами поплыло.
— Цел?! — крикнул он.
— Цел, — отозвался Петренко. — Но ходовая... кажется, левый ленивец сбило.
Семёнов высунулся из люка. Картина была хуже некуда: левая гусеница висела клочьями, танк накренился. А впереди, из-за пригорка, выползали немецкие танки. Три штуки.
— Принимаем бой, — скомандовал Семёнов. — Петренко, попробуй починить ходовую. Колька, заряжай!
Он припал к прицелу. T-III, метров восемьсот. Выстрел. Снаряд ушёл в молоко, перелёт.
— Колька, быстрее!
Второй выстрел. Попадание в башню. Немецкий танк дёрнулся и застыл, из него повалил дым.
— Есть! — заорал Колька. — Есть, командир!
Но два других уже разворачивались. Снаряды застучали по броне. Один пробил борт, прошил насквозь, убил Петренко.
— Петя! — закричал Семёнов.
Но некогда было кричать. Он поймал в прицел второй танк, выстрелил. Снова попадание. Но третий уже наводил пушку.
— Колька, выходим!
Они выскочили из танка, упали в воронку. Снаряд ударил в их машину, разнёс её в клочья. Осколки свистели над головой.
— Командир, я ранен, — сказал Колька тихо.
Семёнов посмотрел: у парня из бока хлестала кровь, зажимая рану руками.
— Держись, — Семёнов рванул индивидуальный пакет, прижал к ране. — Держись, слышишь?
Колька смотрел на него и улыбался. Странно так, по-детски.
— Я домой хочу, — прошептал он. — Мамка ждёт.
И затих.
Семёнов сидел в воронке, держал мёртвого парня и смотрел, как немецкие танки уходят дальше. Мимо проходила пехота — своя, чужая, он не разбирал.
К вечеру он нашёл наших. Прибился к отступающей роте, шёл вместе со всеми, молчал. Никто не спрашивал, откуда он. На фронте не спрашивают.
Через три дня под бомбёжкой погибли почти все, с кем он шёл. Семёнов выжил. Опять. Его контузило, засыпало землёй, откопали санитары.
В госпитале он лежал и смотрел в потолок. Перед глазами стоял Колька с его детской улыбкой и словами «мамка ждёт».
Семёнов решил: он будет воевать. Будет мстить. За Кольку, за Петренко, за всех.
Он ещё не знал, что впереди у него — Сталинград, Курск, Берлин. И что он доживёт до Победы.
4. Санитарный поезд
Санитарный поезд номер 107/42 мчался на восток, увозя раненых от линии фронта. В вагонах стоял непрерывный стон, перемежаемый криками и бредом. Пахло кровью, гноем, йодом и смертью.
Врач Елена Сергеевна работала третьи сутки без сна. Руки тряслись, но она продолжала оперировать. Ампутировала, зашивала, перевязывала. Наркоза почти не было — экономили на самый крайний случай.
— Доктор, — позвала медсестра Зина. — Тут молодой, ноги нет, бредит.
Елена подошла. Парень, лет двадцати, метался на койке. Вместо ноги — культя, кое-как перетянутая жгутом.
— Мама, — бормотал он. — Мама, не давай им... не давай...
— Тихо, тихо, — Елена положила руку ему на лоб. Горячий. Гангрена начинается.
— Надо ампутировать выше, — сказала она Зине. — Готовь инструменты.
— Доктор, он без наркоза не выдержит.
— А с наркозом умрёт от заражения. Выбирать не приходится.
Она резала, а парень кричал. Кричал так, что в соседних вагонах было слышно. Зина держала его, плакала, но держала.
Когда всё кончилось, Елена вышла в тамбур покурить. Раньше не курила, а тут начала. Нервы.
В тамбуре сидел медбрат Костя, молодой парень из Ленинграда. Сидел, смотрел в одну точку, губы шевелились.
— Кость, — окликнула Елена. — Ты как?
Он не ответил. Только повернул голову, и Елена увидела его глаза — пустые, безумные.
— Костя!
Он вдруг засмеялся. Тихо, нехорошо.
— Они кричат, — сказал он. — Всё время кричат. Я слышу их даже ночью. Даже когда никто не кричит.
— Костя, пойдём, поспи.
— Не могу, — он замотал головой. — Я закрою глаза — и вижу. Руки, ноги... Кровь... Они все хотят жить. А я не могу им помочь.
Он заплакал. Елена обняла его, прижала к себе.
— Ты помогаешь, Костя. Ты очень помогаешь. Без тебя мы бы не справились.
Он плакал, уткнувшись ей в плечо. А поезд всё мчался на восток, увозя искалеченные тела и души.
Через два дня Костя выбросился из тамбура на ходу. Его нашли у путей, мёртвого. В кармане гимнастёрки нашли записку: «Я больше не могу слышать их крики».
Елена Сергеевна прочитала и спрятала записку в карман халата. А вечером снова встала к операционному столу.
Раненые всё прибывали.
5. Ночь в лесу
В болотистом лесу под Смоленском пряталась группа дезертиров. Их было пятеро — солдаты из разных частей, разбежавшиеся при первом же бое. Они скрывались уже неделю, питались грибами и ягодами, боялись выходить к людям.
Старшим был Егор, здоровенный мужик лет сорока, в прошлом уголовник. Он держал остальных в страхе, отбирал еду, заставлял подчиняться.
— Скоро немцы придут, — говорил он. — Сдадимся им — и всё. Жить будем.
— А если расстреляют? — спрашивал молодой Пашка.
— Не расстреляют. Мы же не коммунисты. Мы простые.
Пашка сомневался, но спорить боялся.
Ели они раз в день, вечером. Егор распределял еду: себе побольше, остальным — по чуть-чуть. Сегодня был грибной суп, сваренный в консервной банке.
— Мало, — сказал тощий, измождённый Козлов. — Я есть хочу.
— Все хотят, — отрезал Егор.
— А ты вон какой толстый, — Козлов зло посмотрел на него. — Значит, тебе хватает.
Егор встал. Медленно, тяжело.
— Ты что сказал?
— То и сказал. Жрёшь за всех, а мы с голоду пухнем.
Егор шагнул к нему. Козлов вскочил, отступил.
— Не подходи.
Егор подошёл. Ударил. Раз, другой. Козлов упал, закрывая голову руками.
— Хватит! — закричал Пашка. — Убьёшь же!
Егор обернулся к нему:
— Молчи, щенок. А то и тебе достанется.
Он ушёл в темноту, сел под дерево, достал краюху хлеба — свою, припрятанную. Жевал, глядя на костёр.
Ночью Козлов не спал. Лежал, смотрел в небо. Потом подполз к Пашке.
— Пашка, — прошептал он. — Надо уходить. Он нас всех порешит.
— Куда уходить? — Пашка тоже говорил шёпотом. — Кругом немцы.
— К партизанам пойдём. Или к своим перейдём. Лучше в штрафбате сдохнуть, чем здесь от его рук.
Пашка молчал, думал.
— А если поймают?
— Значит, судьба такая, — Козлов вздохнул. — Но я так больше не могу. Он же людоед, Егор этот. Чует моё сердце, доедимся мы тут.
Под утро они ушли. Крались между деревьями, замирая от каждого шороха. Шли на восток, по солнцу, как учили.
Егор проснулся и сразу понял: нет двоих. Выругался матом, разбудил остальных.
— Сбежали, суки. Ну ничего, немцы их быстро поймают.
Он ошибся. Козлов и Пашка через три дня вышли к своим. Их проверили, допросили, отправили в штрафную роту — искупать вину. Оба погибли в первом же бою, но погибли как солдаты, а не как дезертиры.
А Егор со своими людьми попал к немцам через неделю. Пошёл служить в полицию. Через год его нашли партизаны и повесили в том же лесу, где он прятался.

Глава 4. Оккупация

1. Первый мэр
Городок N стоял на перекрёстке дорог, и немцы вошли в него на двадцатый день войны. Входили без боя — советские части отошли на восток, оставив жителей один на один с врагом.
На центральной площади немцы собрали митинг. Вывели на крыльцо райкома местных активистов — учителей, врачей, инженеров. Поставили перед толпой.
— Кто будет бургомистром? — спросил немецкий офицер на ломаном русском. — Кто хочет работать на новую власть?
Толпа молчала. Люди отводили глаза, смотрели в землю.
— Если никто не выйдет, — продолжал офицер, — мы выберем сами. И выборы будут жёсткими.
Из толпы вышел человек. Невысокий, в очках, с портфелем. Учитель истории Пётр Ильич Соболев, пятьдесят три года, двое детей.
— Я согласен, — сказал он тихо. — Только без насилия. Чтобы люди не страдали.
Офицер усмехнулся:
— Добрый учитель. Хорошо. Ты будешь бургомистром. Завтра получишь инструкции.
Так Пётр Ильич стал главой оккупационной администрации.
Первое время он пытался смягчать приказы немцев. Когда приходила разнарядка на отправку молодёжи в Германию, он составлял списки самых никчёмных — лодырей, пьяниц, воров. Когда требовали сдавать продовольствие, он занижал данные, прятал часть продуктов по подвалам.
— Пётр Ильич, вы же рискуете, — говорила ему жена. — Узнают немцы — расстреляют.
— А если я откажусь, — отвечал он, — поставят другого. Какого-нибудь садиста, который будет людей вешать. А я хоть как-то могу защитить.
Но немцы быстро поняли, что Соболев не их человек. Приставили к нему заместителя — бывшего уголовника Карася, который выполнял все приказы беспрекословно и с удовольствием.
Карась ходил по домам, выбивал недоимки, отбирал последнее. Люди ненавидели его, но боялись.
— Вы хоть понимаете, что творите? — спросил его однажды Соболев.
— Я порядок навожу, — осклабился Карась. — При новой власти порядок нужен. А кто не согласен — тех к стенке.
Соболев понял: он стал заложником. Отказаться — посадят Карася, который будет творить что хочет. Остаться — значит участвовать в преступлениях.
Он метался, не находя выхода.
В октябре немцы приказали собрать всех евреев города на площади. Соболев пытался протестовать:
— Это же люди! Женщины, дети!
— Выполняйте приказ, господин бургомистр, — ответил офицер. — Иначе заменим вас.
Соболев пошёл по домам, стучал в двери, просил, уговаривал:
— Выходите. Вас только перепишут, проверят документы. Ничего страшного.
Люди выходили. Верили ему. Он же учитель, он же свой.
Через три дня их расстреляли за городом. Две тысячи человек.
Соболев узнал об этом ночью. Сидел на кухне, пил водку, плакал.
— Я убийца, — говорил он жене. — Я отправил их на смерть.
— Ты не знал, — утешала она.
— Должен был знать. Должен был предвидеть. Немцы не прощают никого. А я повёл их, как овец на бойню.
Он пытался покончить с собой — не вышло. Жена отобрала верёвку.
Дальше было хуже. Карась расстреливал каждого, на кого укажет. Соболев подписывал приказы, потому что знал: не подпишет — Карась сделает то же самое, но ещё и надругается над телами.
Когда в город вошла Красная армия, Соболева арестовали. На суде он не оправдывался, не просил пощады.
— Я виновен, — сказал он. — Я думал, что смогу спасти хоть кого-то. А в итоге стал палачом. Приговариваю себя к высшей мере.
Его расстреляли в сорок четвёртом.
Карась сбежал с немцами. После войны его нашли в Аргентине, выкрали, судили и повесили в том же городе, на той же площади, где когда-то стоял Соболев.
2. Полицейский участок
В полицейский участок Семён Карась пришёл добровольно. После того как немцы повесили троих коммунистов на площади, он понял: время пришло.
— Работать хочешь? — спросил немецкий офицер, перебирая бумаги.
— Хочу, господин офицер. Порядок наводить.
— Русский, а служить немцам будешь? Предателем станешь?
— Почему предателем? — Карась обиделся. — Я власть уважаю. Какая власть — такую и уважаю. А эти, коммунисты, мне всю жизнь кровь пили. Я при них три срока отсидел.
— За что?
— А за что тогда сажали? — Карась усмехнулся. — За правду.
Офицер посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул:
— Иди к начальнику полиции. Получишь форму и оружие.
Форма была старой, польской, с нашитой бело-красной повязкой. Оружие — немецкий карабин, укороченный. Карась надел, примерился, остался доволен.
В тот же день он пошёл по домам — «реквизировать излишки». У старухи Марковны забрал последнюю курицу. Та заплакала, упала на колени:
— Сыночек, не забирай, дети голодные.
Карась пнул её:
— Молчи, старая. При новой власти все равны. А курица — для немецких солдат. Они нас защищают.
Старуха замолчала. Смотрела на него с такой ненавистью, что Карась на мгновение смутился. Но потом плюнул и пошёл дальше.
Сын его, Павел, семнадцати лет, смотрел на отца с ужасом.
— Батя, ты что творишь? Ты же людей грабишь.
— Я порядок навожу, — Карась нахмурился. — А ты не лезь, мал ещё.
Павел молчал. А через неделю к ним пришли.
— Павел Карась? — спросил немецкий офицер, войдя в дом.
— Я, — Павел побледнел.
— Пойдёшь с нами. В полицию требуются молодые люди.
— Он не пойдёт, — вступился Карась-старший. — Он ещё ребёнок.
— Ребёнок? — офицер усмехнулся. — В семнадцать лет — уже мужчина. Военкомат бы его призвал, если бы не мы. Так что иди, парень. Родине служить.
Павел пошёл. Не потому что хотел, а потому что боялся.
В полиции его поставили на охрану складов. Работа скучная, но безопасная. Павел стоял с винтовкой и думал о том, как из всего этого выбраться.
Однажды ночью к складам подошли люди. Павел окликнул:
— Стой! Кто идёт?
— Свои, — ответил голос из темноты. — Партизаны.
Павел замер. Сердце заколотилось.
— Что вам надо?
— Склад поджечь. Ты не мешай, парень. Мы не тронем.
Павел думал секунду. Потом опустил винтовку:
— Делайте что хотите. Я ничего не видел.
Склад загорелся красиво, высоко. Немцы бегали, кричали, стреляли в темноту. Павла арестовали, допрашивали, били.
— Ты их пропустил, сволочь!
— Я никого не видел, — твердил Павел. — Стоял на посту, никого не было. А потом взрыв, и всё.
Ему не поверили, но доказательств не было. Отправили на работу в Германию, в лагерь.
Там он и встретил Победу. Вернулся домой в сорок пятом, седым в двадцать лет.
Карась-старший ушёл с немцами. Где он — Павел не знал и знать не хотел.
3. Гетто
Семья Розенбаумов жила в городе N уже три поколения. Дед приехал ещё при царе, открыл сапожную мастерскую, женился, пустил корни. Теперь у них был дом, мастерская, трое детей.
Война всё перечеркнула.
В первый же месяц немцы приказали всем евреям носить нашивки — жёлтые звезды на груди и спине. Старший Розенбаум, Исаак, долго не мог смириться:
— Я русский, — говорил он. — Я здесь родился. Я за эту страну в Гражданскую воевал.
Но немцам было всё равно.
В октябре пришёл приказ: всем евреям переселиться в гетто. Район за колючей проволокой, старые дома без удобств, по десять семей в одной квартире.
Исаак собрал вещи, взял жену, детей и пошёл. Не потому что хотел — потому что прикладами погнали.
В гетто было тесно, грязно, голодно. Рацион — двести граммов хлеба в день и баланда из брюквы. Люди умирали от голода и болезней каждый день.
Дочь Розенбаумов, Сара, училась на медицинском до войны. В гетто она стала главным врачом — единственным, кто имел хоть какое-то образование. Работала сутками, лечила, чем могла. Лекарств не было — использовала травы, уголь, молитвы.
— Сара, иди отдохни, — говорила мать.
— Не могу, мама. Там дети болеют. Там старики умирают. Кто, кроме меня?
Она ходила по баракам, перевязывала, утешала. Люди её любили, называли ангелом.
В сорок втором немцы решили ликвидировать гетто. Сару предупредили — кто-то из знакомых полицейских, рискуя жизнью.
— Беги, — сказали ей. — Прячься. Завтра всех расстреляют.
Сара посмотрела на родителей, на младших братьев. Покачала головой:
— Я не могу их бросить.
— Тогда погибнешь вместе с ними.
— Значит, такова судьба.
Утром всех вывели на площадь. Строили колоннами, погнали за город. Сара шла с родителями, держала за руки братьев.
У рва приказали раздеться. Мать закрывала лицо руками, стыдно было. Отец смотрел прямо перед собой, не мигая.
Автоматные очереди били долго. Тела падали в ров, сверху сыпалась земля.
Сара выжила. Пуля прошла навылет, не задела жизненно важных органов. Ночью она выползла из-под трупов, добралась до леса.
Её нашли партизаны. Выходили, вылечили. Сара стала партизанским врачом, спасла десятки жизней.
После войны она вернулась в родной город. На месте гетто был пустырь. На месте расстрела — лесопосадка.
Она поставила самодельный памятник и уехала навсегда.
4. Разделённая любовь
Таня работала на железной дороге, стрелочницей. Немцы, занявшие станцию, сначала не обращали на неё внимания — мало ли русских девок в телогрейках.
Потом появился он. Обер-ефрейтор Фриц Мюллер, связист, пришёл чинить проводку возле её будки. Увидел, остановился, смотрел долго.
— Добрый день, — сказал по-русски, с акцентом.
Таня промолчала. Отвернулась.
— Я не кусаюсь, — улыбнулся он. — Просто проводка. Можно пройти?
Она кивнула. Он прошёл, покопался в проводах, ушёл.
Через день пришёл снова. Принёс плитку шоколада, положил на подоконник.
— Это вам. За то, что разрешили работать.
Таня хотела отказаться, но рука сама потянулась. Шоколад... Она забыла, когда ела шоколад в последний раз.
— Спасибо, — прошептала.
Так началось.
Фриц приходил каждый день. Приносил еду, сигареты для отца, тёплые вещи. Таня сначала стеснялась, потом привыкла. Разговаривали. Он рассказывал о Германии, о своей деревне под Мюнхеном, о матери и сестре. Она слушала и не верила, что перед ней — враг.
— Ты не такой, как другие, — сказала она однажды.
— Я такой же, — ответил он. — Просто я не хочу воевать. Я хочу домой. Хочу, чтобы всё это кончилось.
Они встречались тайно, по ночам. Таня знала, что рискует — за связь с немцем могли расстрелять свои и свои, и чужие. Но остановиться не могла.
В декабре их поймали. Полицай, выследивший Татьяну, доложил немцам.
Фрица арестовали свои же. Судили за «расовое преступление», отправили на Восточный фронт, в штрафную роту. Он погиб под Орлом через месяц.
Таню пытали в гестапо. Допрашивали, избивали, требовали назвать имена других, кто сотрудничает с немцами. Она молчала. Не потому что героиня — просто не знала ничего.
Её отправили в концлагерь, в Германию. Там она и встретила Победу — худая, седая, в полосатой робе.
Вернулась домой в сорок пятом. В родном городе её встретили как предательницу. Соседи плевали вслед, дети кидали камни.
— Немецкая подстилка, — кричали.
Таня не оправдывалась. Молчала. Уехала в другой город, устроилась на завод, работала до пенсии.
Никогда никому не рассказывала о Фрице. Только в старости, внучке, прошептала:
— Я его любила. Он был хороший. Просто война...
5. Пепелище
Деревня Малые Сосны стояла на опушке леса. Жителей — двести тридцать семь человек, в основном старики, женщины, дети. Мужики ушли на фронт в первый же месяц.
Немцы пришли в сентябре. Вошли тихо, без стрельбы, расквартировались по хатам. Комендант, пожилой унтер-офицер, объявил:
— Жить будете тихо, работать будете хорошо. Кто будет партизанам помогать — расстрел.
Старостой назначили деда Матвея, семидесяти лет. Тот кряхтел, отказывался, но пришлось согласиться.
Месяц было тихо. Немцы брали продукты, но не зверствовали. Солдаты играли с детьми, давали конфеты. Бабы вздыхали: может, и не такие звери, как говорят.
В октябре в деревню пришли партизаны. Ночью, тихо, разбудили старосту:
— Дед, нам продукты нужны. Собери что можешь.
Дед Матвей замялся:
— Ребята, немцы ж узнают. Расстреляют же нас.
— А если мы без еды пропадём, кто немцев бить будет? — партизан говорил зло. — Собирай, дед. Это приказ.
Дед собрал. По хатам пошёл, объяснял бабам: для своих же, для наших. Бабы давали кто хлеб, кто сало, кто картошку.
Партизаны ушли. А через три дня пришли немцы.
— Где партизаны? — спросил комендант, собрав всех на площади.
Молчали.
— Кто давал им еду?
Молчали.
Комендант кивнул солдатам. Те пошли по домам, вытаскивали людей, ставили в ряд.
— Последний раз спрашиваю: кто?
Молчание.
— Расстрелять каждого десятого, — приказал комендант.
Отсчитали: раз, два, три... Десятый — молоденькая девушка, шестнадцати лет. Поставили к стене.
— Стойте! — закричал дед Матвей. — Я давал! Я староста! Я приказывал!
Немцы посмотрели на него. Комендант усмехнулся:
— Староста. Молодец. Повесить.
Деда Матвея повесили тут же, на площади. Девушку отпустили.
А наутро деревню сожгли.
Солдаты ходили по хатам, обливали бензином, поджигали. Людей выгоняли на улицу, стреляли из автоматов. Кто пытался бежать — догоняли и добивали.
Из двухсот тридцати семи человек спаслись двенадцать. Те, кто успел спрятаться в погребах, в лесу, в стогах.
Они выходили из укрытий, когда немцы ушли. Смотрели на пепелище, на трупы, на дымящиеся головешки. И молчали.
Потом бабы завыли. Страшно, навзрыд.
Мужик один, пожилой, сел на землю и заплакал. Плакал и повторял:
— Я им говорил, не надо с партизанами... Я говорил...
Выжившие ушли в лес. Прибились к партизанам, воевали, мстили. Тот мужик, что плакал, ушёл в разведку и подорвал себя гранатой вместе с немецким штабом.
А на месте деревни осталось пепелище. До сих пор стоит обелиск: «Здесь была деревня Малые Сосны. Сожжена фашистами 15 октября 1941 года. 237 жителей погибли».

Глава 5. Москва в огне

1. Эвакуация институтов
Москва в октябре сорок первого была похожа на растревоженный улей. Город готовился к осаде. По улицам двигались колонны ополченцев, зенитки стояли на перекрёстках, аэростаты заграждения висели в небе как огромные рыбины.
Профессор Лебедев получил предписание явиться в университет к шести утра. Шёл пешком через полгорода — трамваи не ходили, метро работало только для военных. Над головой то и дело пролетали самолёты, где-то вдалеке ухали взрывы.
В университете уже кипела работа. Студенты, преподаватели, лаборанты грузили ящики с оборудованием на машины. Кто-то нёс книги, кто-то приборы, кто-то архивные документы.
— Иван Петрович! — окликнул его ректор. — Ваша группа будет грузить физический факультет. Там особо ценные приборы, будьте осторожны.
Лебедев кивнул и пошёл в своё здание. В коридорах было пусто и холодно — отопление уже отключили, окна заклеили крест-накрест бумажными лентами.
Он вошёл в свою аудиторию. Доска, столы, портреты учёных на стенах. Сколько лет он здесь проработал? Двадцать пять. Вся жизнь.
В углу стоял стеллаж с книгами. Лебедев подошёл, провёл рукой по корешкам. Потом взял несколько самых ценных, сунул в портфель.
— Иван Петрович, — в дверях стояла лаборантка Зоя, заплаканная. — Там немцы в Химках уже. Правда?
— Не знаю, Зоя, — Лебедев вздохнул. — Может, и правда. Потому и уезжаем.
— А Москву сдадут?
— Не должен, — Лебедев покачал головой. — Не должна.
К полудню колонна машин выстроилась у главного входа. Грузили последнее. Лебедев залез в кузов, примостился на ящике с микроскопами.
— Трогаемся! — крикнул ректор.
Машины медленно поползли по улице Горького. Лебедев смотрел на город, в котором прожил всю жизнь. На знакомые дома, на прохожих, на военные патрули.
У Белорусского вокзала колонна остановилась — впереди было какое-то движение. Лебедев высунулся из кузова и увидел: по улице шли ополченцы. Старики, подростки, женщины в шинелях. Шли молча, сосредоточенно.
— На фронт, — сказал кто-то в кузове.
Лебедев смотрел на них и думал о сыне. Где он сейчас? Жив ли? Последнее письмо пришло из-под Вязьмы, месяц назад.
Колонна тронулась дальше. За городом начались поля, перелески, сожжённые деревни. Война была уже здесь, рядом.
— Иван Петрович, — Зоя тронула его за рукав. — А вы верите, что мы вернёмся?
Лебедев долго молчал. Потом ответил:
— Верю, Зоя. Должны вернуться. Иначе зачем всё это?
Эвакуация длилась десять дней. В Тюмени их встретили морозом и неустроенностью. Институт разместили в бывшей школе — холодной, с выбитыми окнами.
Но работа началась на второй день. Лекции, занятия, исследования. Война войной, а наука должна жить.
Лебедев писал письма сыну каждую неделю. Ответов не было.
2. Противовоздушная оборона
Зенитчица Катя Смирнова замёрзла до костей. Октябрь в Подмосковье выдался холодным, а они стояли на посту уже шестые сутки — смена за сменой, почти без сна.
Её расчёт стоял на крыше высотного дома в центре Москвы. Внизу, в тридцати метрах, жили люди, ходили трамваи, работали магазины. А здесь, наверху, был только ветер, холод и небо, полное смерти.
— Катя, грейся, — напарница Нина протянула кружку с кипятком.
Катя взяла, обхватила замёрзшими пальцами. Кипяток обжигал, но это было приятно.
— Долго ещё? — спросила она.
— Пока не кончится, — Нина усмехнулась. — А когда кончится — никто не знает.
Вечером объявили тревогу. Завыли сирены, застучали метрономы по радио. Катя вскочила, прильнула к прицелу.
— Воздух! — закричал командир расчёта. — Слева, высота три тысячи!
Катя увидела их — чёрные точки на фоне закатного неба. Юнкерсы шли плотным строем, сверкая крыльями в лучах солнца.
— Огонь!
Зенитки ударили разом. Катя подавала снаряды, не глядя, на автомате. Рядом грохотало, звенело, стреляло. В ушах закладывало, но она не останавливалась.
Один самолёт задымил, клюнул носом и пошёл к земле. Катя проводила его взглядом — падал куда-то в сторону центра.
— Есть! — закричали вокруг. — Есть один!
Но остальные продолжали идти. Сбросили бомбы. Катя видела, как они отделяются от самолётов, летят вниз, к городу. Взрывы потрясли землю, где-то загорелось, закричали люди.
— Не отвлекаться! — орал командир. — Продолжать огонь!
Налёт длился час. Когда всё кончилось, Катя села прямо на пол, прислонилась к ящику со снарядами. Руки дрожали, в ушах звенело.
— Смена! — крикнул командир. — Отдыхать!
Катя спустилась вниз, в подвал, где жил их расчёт. Там уже были люди — женщины, дети, старики. Те, кто не успел эвакуироваться.
— Дочка, — подошла к ней старуха, — ты не знаешь, на какую улицу бомба упала?
Катя покачала головой. Не знала.
А через час пришла весть: бомба попала в дом на Красной Пресне. Тот самый, где жила семья Кати — мать, отец, младший брат.
Катя бежала через весь город, не чувствуя ног. Бежала и молилась, хотя никогда не верила в Бога.
На месте дома была воронка. Огромная, глубокая, чёрная. Вокруг суетились люди, разбирали завалы, вытаскивали тела.
Катя смотрела и не могла пошевелиться. Потом упала на колени и завыла.
Никто не подошёл к ней. У всех было своё горе.
Через три дня она вернулась в расчёт. Встала к орудию, смотрела в небо. Когда появлялись немецкие самолёты, она стреляла. Метила в самую середину строя.
— Катя, осторожнее, — говорила Нина.
Катя не отвечала. Она считала сбитые самолёты. За каждый — минус один. За маму, за папу, за брата.
К весне на её счету было семь сбитых машин.
3. Письмо из будущего
Курсант Николай Лебедев писал письмо отцу уже третий час. Бумага лежала на коленях, карандаш застыл в руке. Он не знал, с чего начать.
С того, что он жив? С того, что страшно? С того, что он больше не верит в то, во что верил раньше?
Училище эвакуировали под Горький. Жили в землянках, учились в наскоро сколоченных классах, стреляли по мишеням из старых винтовок. Немцы были уже под Москвой, и каждый день мог стать последним.
«Папа, — писал Николай, — я много думал о нашем споре в тот день, когда началась война. Ты говорил о пакте, о договорах, о политике. А я кричал, что надо защищать Родину. Знаешь, я до сих пор так думаю. Надо защищать.
Но теперь я вижу другое. Я вижу, как гибнут люди. Не за Родину — просто гибнут. От пуль, от снарядов, от голода. Вчера хоронили нашего инструктора. Он учил нас стрелять, а сам погиб от шальной пули, когда ходил за водой. Никакой героизм, никакой подвиг. Просто пошёл за водой и не вернулся.
Я вижу, как отступают наши. Как бросают технику, как бегут. Не потому что трусы — потому что сил нет. Потому что немец сильнее. Потому что у него танки лучше, самолёты лучше, организация лучше. А у нас — только “ура” и “за Сталина”.
Я не знаю, папа, выиграем ли мы эту войну. Но я знаю, что должен воевать. Потому что если не я, то кто? Если каждый будет думать, как бы выжить, — тогда точно проиграем.
Прости за такое письмо. Просто захотелось выговориться. Ты один, кто меня поймёт, наверное.
Береги себя. Твой сын Николай».
Он запечатал конверт и отдал почтальону, приехавшему в часть.
Письмо шло долго. Месяц, два, три. Когда оно пришло в Тюмень, адресат уже не мог его прочитать.
Профессор Лебедев умер от воспаления лёгких в декабре сорок первого. Простудился, когда разгружал оборудование на морозе. Сгорел за три дня.
Анна Михайловна получила письмо сына уже после похорон мужа. Прочитала, заплакала и спрятала в шкатулку, где лежали все письма Николая.
Николай погиб под Сталинградом в августе сорок второго. Письмо так и осталось неотправленным в том смысле, что адресат его не получил. Но оно дошло — до истории, до памяти, до нас.
4. Танковый парад 7 ноября
Сержант Александр Петров никогда не думал, что будет участвовать в параде на Красной площади. Он вообще не думал, что увидит Москву. Сибиряк, призванный из Омска, он ехал на фронт в товарном вагоне, и единственным городом, который он видел, был Новосибирск.
А седьмого ноября сорок первого года он стоял в строю на главной площади страны.
Ночью их подняли по тревоге. Выдали новое обмундирование, приказали начистить сапоги и пуговицы. Никто не объяснял зачем.
— Может, на фронт отправляют? — гадали солдаты.
— Какой фронт, — отвечали бывалые. — Фронт вон он, под Москвой. А мы в центре стоим.
Утром их построили и повели. Шли по пустым улицам, мимо заколоченных витрин, мимо зениток на перекрёстках. Москва замерла в ожидании.
Красная площадь была покрыта снегом. Мороз стоял крепкий, под тридцать, но никто не чувствовал холода. Александр смотрел на Кремль, на Мавзолей, на звёзды, и не верил своим глазам.
— Смирно! — пронеслось по рядам.
На трибуну поднялся Сталин. В шинели, в шапке, невысокий, но казавшийся огромным. Он начал говорить, и голос его разносился над площадью:
— Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники, партизаны и партизанки! На вас смотрит весь мир, как на силу, способную уничтожить грабительские полчища немецких захватчиков!
Александр слушал и не дышал. Он не понимал, что Сталин говорит не только им, но и всему миру. Что этот парад — вызов, доказательство: Москва стоит, Москва не сдаётся.
— Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков! — гремел голос. — Смерть немецким оккупантам!
— Ура! — закричали тысячи глоток. — Ура!
Парад начался. Шли пехотинцы, артиллеристы, моряки. Проезжали танки — Т-34, прямо с заводов, ещё пахнущие краской и маслом. Александр смотрел на них и думал: на таких бить немцев можно.
Когда парад кончился, их не отпустили по казармам. Построили и повели прямо к вокзалам.
— Куда? — спросил кто-то.
— На фронт, — ответил командир. — Сегодня же.
Александр ехал в том же вагоне, глядел на мелькающие за окном поля, леса, деревни. Думал о том, что увидел. О том, что запомнит этот день навсегда.
Через трое суток они выгрузились под Волоколамском. Сразу в бой. Александр стрелял, бежал, падал, снова стрелял. В перерывах между атаками вспоминал Красную площадь, мороз, голос Сталина.
— Ничего, — говорил он себе. — Выстоим. Мы же парад принимали. Мы теперь особые.
Он выжил в той битве. Прошёл всю войну, дошёл до Берлина. И каждый год седьмого ноября вспоминал тот день, когда стоял на главной площади страны и слушал речь, которая стала легендой.
5. Зима 1941 года
Декабрь ударил морозами, каких не помнили старожилы. Немцы, уверенные, что Москва падёт через неделю, оказались в снежных окопах без зимнего обмундирования. Их танки не заводились, самолёты не взлетали, солдаты мёрзли и умирали.
Наши наступали.
Семёнов, тот самый танкист из Главы 3, теперь командовал взводом Т-34. Их перебросили под Клин, где немцы пытались удержать плацдарм.
— Заводи! — крикнул он в люк.
Двигатель взревел, танк дёрнулся и пошёл. Снег летел из-под гусениц, слепил глаза, но Семёнов видел цель — немецкие позиции на опушке леса.
— Огонь!
Пушка ударила. Снаряд попал в блиндаж, разметал его в щепки. Немцы выскакивали из окопов, бежали, падали под пулемётным огнём.
— Вперёд!
Танки шли лавиной. Тридцатьчетвёрки, лёгкие Т-60, английские «Матильды» по ленд-лизу — всё, что могло двигаться и стрелять. За танками бежала пехота в белых маскхалатах, с винтовками наперевес.
Семёнов видел, как падают свои. Как взрываются танки. Как немцы, бросив технику, удирают в лес. Но останавливаться нельзя — преследовать, бить, гнать до самой границы.
К вечеру бой затих. Семёнов вылез из танка, прислонился к броне. Холод пробирал до костей, несмотря на полушубок.
— Командир, — подбежал связист. — Приказ: закрепиться на достигнутых рубежах.
Семёнов кивнул. Посмотрел на поле боя: сотни убитых, десятки подбитых машин, дым, снег, кровь.
— Письмо бы домой написать, — сказал он сам себе. — Да нечего писать. Жив пока.
Ночью они сидели в отбитой немецкой землянке. Топили печку трофейными документами и фотографиями. Солдат читал вслух письмо, найденное у убитого немца:
«Дорогая Гертруда, здесь очень холодно. Русские не хотят сдаваться. Я скоро вернусь домой, обещаю...»
— Не вернётся, — сказал кто-то.
Все замолчали.
Утром снова наступление. Снова танки, снег, кровь. Немцы отступали, бросая технику, замерзая в сугробах.
К январю их отогнали от Москвы на сто-двести километров.
Семёнов писал жене:
«Мы их остановили. Но цена... Если бы ты знала, сколько наших полегло. И всё равно — остановили. Теперь верю: победим».
Он ещё не знал, что впереди — Сталинград, Курск, Берлин. Что он доживёт до Победы, но потеряет всех, кого любил.
Зима сорок первого запомнилась ему навсегда. Мороз, снег и лица убитых товарищей.

Глава 6. Ленинград. Голод

1. Последний трамвай
Ленинград в декабре сорок первого года был городом-призраком. Трамваи не ходили — замёрзли контактные провода, не работало электричество, водопровод, канализация. Люди умирали прямо на улицах, и их некому было убирать.
Восьмого декабря произошло событие, которое запомнили многие. Трамвай, последний трамвай, всё-таки пошёл.
Мария Ивановна, кондуктор с тридцатилетним стажем, пришла в депо как обычно. Депо было пустым, замёрзшим, но в углу стоял один вагон, и в нём теплилась жизнь.
— Мария, — окликнул её старый мастер дядя Вася. — Смотри, чудо какое. Движок работает. Я его три дня собирал.
Мария подошла, заглянула в вагон. Внутри было холодно, но не так, как на улице.
— Поедем? — спросила она.
— А куда? — дядя Вася пожал плечами. — Маршрутов нет. Пассажиров нет.
— Поедем, — решила Мария. — Просто поедем. Люди увидят — может, легче станет.
Она не объясняла, что значит «легче». Просто чувствовала: в городе, где остановилось всё, движение — это жизнь.
Трамвай медленно выполз из депо. Колёса скрежетали по замёрзшим рельсам, мотор надрывно гудел. Мария стояла в вагоне и смотрела в окно.
Город был мёртв. Замёрзшие реки, замёрзшие дома, замёрзшие люди. На остановках стояли фигуры, закутанные в платки, одеяла, пальто. Они смотрели на трамвай и не верили своим глазам.
— Садитесь! — кричала Мария. — Едем!
Люди садились. Медленно, с трудом передвигая ноги, поднимались в вагон. Садились на скамейки, закрывали глаза.
Трамвай шёл по пустому городу. Мимо Исаакия, мимо Невского, мимо замёрзших каналов. Люди в вагоне молчали. Им нечего было сказать.
На остановке у Финляндского вокзала зашла девочка. Лет десяти, худая, прозрачная. Села у окна и смотрела на проплывающие дома.
— Куда едешь, девочка? — спросила Мария.
— Домой, — ответила та. — Мама умерла сегодня. Я одна осталась.
Мария подошла, села рядом.
— Как зовут?
— Таня.
— Таня... А дальше?
— Савичева.
Мария запомнила эту фамилию. Через много лет она узнает, что Таня Савичева вела дневник. Что её записи станут символом блокады. Что она умрёт в эвакуации, так и не дождавшись Победы.
Но сейчас была просто девочка в холодном трамвае, едущая в пустой дом.
Трамвай сделал круг и вернулся в депо. Больше он никогда не выходил на линию.
Мария Ивановна пережила блокаду. Работала на расчистке улиц, таскала трупы, хоронила умерших. После войны вернулась в трамвайное депо, проработала ещё двадцать лет.
Каждый год восьмого декабря она приходила на то место, где когда-то села в последний трамвай. Стояла и смотрела на рельсы, которых давно не было.
2. Дневник школьницы
Лена Ивлева училась в четвёртом классе, когда началась война. Когда началась блокада, ей было десять. Она вела дневник в толстой общей тетради, доставшейся от старшего брата, ушедшего на фронт.
«15 ноября 1941 года. Сегодня получили по карточкам 125 граммов хлеба. Мама разделила на три части: мне, себе и бабушке. Бабушка свою не съела, отдала мне. Сказала, что не голодна. Я знаю, что она голодна. У неё глаза голодные».
«20 ноября. В школе не учимся, холодно. Сидим дома, топим буржуйку книгами. Сначала сожгли старые журналы, потом учебники, потом стали жечь книги. Мама плакала, когда жгли Пушкина. Говорит, грех. А дрова кончились, греться нечем».
«1 декабря. Умер дядя Ваня, сосед снизу. Лежал в своей комнате три дня, никто не знал. Потом запах пошёл. Мама сказала: надо сообщить. А кому сообщать? Все умирают».
«10 декабря. Сегодня мама сварила столярный клей. Развела в воде, варила долго. Получился студень. Мы ели его с солью. Вкусно. Я давно не ела ничего вкусного».
«25 декабря. Бабушка умерла. Легла спать и не проснулась. Мама плачет. Я не плачу. Наверное, я разучилась плакать».
«1 января 1942 года. С Новым годом. Мама достала из шкафа альбом с бабочками. Это папина коллекция, он собирал до войны. Мы съели бабочек. Сухие, хрустят на зубах. Мама говорит, в них белок. Папа бы не обиделся. Папа на фронте, он бы понял».
«10 января. Сегодня видела, как везли трупы на санках. Много. Целая гора. Их складывают у стен и везут. Куда везут — не знаю. Наверное, хоронить».
«15 января. Мама не встаёт. Лежит и молчит. Я грею воду, даю ей пить. Она не пьёт. Говорит, оставь себе. Я боюсь».
«20 января. Мама умерла. Я осталась одна. В комнате холодно, есть нечего. Я написала в дневнике, как учили: “Лена, не бойся”. Но мне страшно».
«25 января. Пришла тётя, мамина сестра. Забрала меня к себе. У неё тоже голодно, но вместе легче».
Лена выжила. Её вывезли по Дороге жизни в марте сорок второго. Весила она двадцать килограммов, не могла ходить. Полгода пролежала в госпитале.
Дневник сохранился. Лена хранила его всю жизнь, перечитывала иногда и плакала. А когда умерла, дневник передали в музей.
Там он лежит и сейчас. Тонкая тетрадка, исписанная детским почерком. Страшная летопись блокадных дней.
3. Блокадное кино
Кинотеатр «Титан» на Невском проспекте работал всю блокаду. Немцы бомбили город, люди умирали от голода, а кинотеатр работал.
В феврале сорок второго там показывали «Чапаева». Фильм 1934 года, старый, но любимый. Афиши расклеили по городу, и люди пошли.
Шли те, кто ещё мог ходить. Медленно, останавливаясь, опираясь на палки. Шли, чтобы увидеть кино.
Анна Павловна, кассирша кинотеатра, смотрела на очередь и удивлялась. Люди стояли в мороз, закутанные во что попало, стояли и ждали.
— Зачем вам? — спрашивала она. — Холодно же, домой бы.
— Надо, — отвечали ей. — Очень надо.
Сеанс начался в семь вечера. Зал был полон. Люди сидели в пальто, в шапках, дышали паром. На экране пошла плёнка, и все замерли.
Чапаев скакал на коне, Петька шутил, Анка стреляла из пулемёта. Зрители смотрели, не отрываясь. Кто-то улыбался, кто-то плакал.
Анна Павловна стояла в проходе и тоже смотрела. И вдруг заметила: в зале никого нет. Вернее, люди есть, но они не в кино. Они там, на экране. Они вместе с Чапаевым, с Петькой, с Анкой.
Когда Чапаев тонул в реке, в зале кто-то закричал. Женщина, пожилая, встала и закричала:
— Не надо! Не надо!
Её успокаивали, сажали на место. А она плакала и повторяла:
— Он же наш, он же не должен...
После фильма никто не уходил. Сидели, смотрели на погасший экран.
— Давайте ещё, — попросил кто-то. — Пожалуйста, ещё раз.
Анна Павловна вышла на сцену:
— Завтра, товарищи. Завтра снова.
Люди расходились медленно. На улице было темно, холодно, страшно. Но в глазах у многих был свет.
Анна Павловна вернулась в кассу и записала в тетрадку: «Сегодня было триста сорок семь зрителей. Фильм “Чапаев”. Люди плакали. Но не от голода — от кино».
Кинотеатр «Титан» проработал всю блокаду. Ни одного дня не закрывался. Люди приходили, смотрели, плакали и улыбались. И шли домой — в холод, в голод, в смерть.
Но со светом в глазах.
4. Доктор на грани
Доктор Борис Абрамович Левин работал в блокадном Ленинграде с первого дня. Хирург, профессор, он мог эвакуироваться, уехать в тыл, спасти себя. Не уехал.
— Моё место здесь, — сказал он жене. — Здесь мои больные.
В декабре сорок первого его госпиталь размещался в подвале бывшего института. Электричества не было, операции делали при коптилках. Воды не было, инструменты мыли снегом. Анестезии не было, оперировали под местным наркозом, а то и вовсе без него.
Борис Абрамович стоял у операционного стола восемнадцатые сутки подряд. Спал урывками, по два-три часа. Ел то же, что и все — сто двадцать пять граммов хлеба. Худел, слабел, но стоял.
— Доктор, отдохните, — говорили сёстры.
— Успею, — отвечал он. — На том свете отдохну.
Сегодня привезли раненого. Молодой лейтенант, осколок в животе. Операция сложная, надо резать глубоко, а света нет.
— Дайте фонарь, — приказал Левин.
Фонарь был один, ручной, на батарейках. Батарейки садились.
— Светите прямо в рану, — сказал он медсестре. — И не дышите.
Он резал, зажимал сосуды, шил. Руки дрожали от усталости, но он не останавливался. Лейтенант был без сознания — хорошо, не кричит.
Операция длилась три часа. К концу фонарь погас, но Левин уже заканчивал.
— Готово, — сказал он. — Выживет.
Он вышел в коридор, сел на пол, прислонился к стене. Сестра принесла воды — кружку, полкружки, тёплой, из растопленного снега.
— Доктор, выпейте.
Он выпил и закрыл глаза.
— Доктор, — позвала сестра. — Доктор!
Он не отвечал. Она испугалась, тронула за плечо. Он открыл глаза:
— Жив, жив. Не бойся. Просто минуту посижу.
Через пять минут он встал и пошёл в палату — проверять раненых.
Так было каждый день. Каждую ночь. Всю блокаду.
Борис Абрамович Левин сделал тысячи операций. Спас тысячи жизней. Сам он умер в марте сорок второго, за операционным столом. Сердце остановилось.
Его похоронили на Пискарёвском кладбище. На могиле написали: «Хирургу, спасшему тысячи».
Ни имени, ни фамилии. Просто — хирургу. В Ленинграде все знали, о ком речь.
5. Письмо в пустоту
Поэт Всеволод Рождественский жил в Ленинграде всю блокаду. Не эвакуировался, хотя предлагали. Остался с городом.
Он писал стихи. Много, каждый день. О том, что видел, что чувствовал, что боялся забыть.
Но стихи не публиковали. Цензура считала, что они слишком мрачные, слишком страшные, слишком правдивые. Людям, говорили, нужна бодрость, вера в победу, а не описания смертей и страданий.
Рождественский не спорил. Убирал стихи в стол. В ящик письменного стола, который стоял в нетопленой комнате, где замёрзли чернила и приходилось писать карандашом.
«Я пишу вам, мёртвые, — начиналось одно стихотворение. — Вы меня слышите? Вы теперь далеко, за чертой, где нет ни боли, ни голода, ни страха».
Он писал о замёрзших детях, о женщинах, таскающих воду из проруби, о стариках, умирающих на посту. Писал о городе, который превратился в огромный склеп, но продолжал жить.
«Ленинград не сдаётся, — писал он. — Ленинград умирает, но не сдаётся».
В сорок втором, когда началась эвакуация, ему снова предложили уехать. Он отказался.
— Я должен быть здесь, — сказал он. — Я должен видеть. Должен запомнить. Должен рассказать.
В сорок третьем он заболел дистрофией. Лежал в госпитале, слабый, прозрачный, но продолжал писать. Карандашом, на обрывках бумаги.
— Зачем вы пишете? — спросила медсестра. — Вам бы силы беречь.
— Если я не буду писать, — ответил он, — я умру. Стихи — это моя жизнь.
В январе сорок четвёртого, когда сняли блокаду, Рождественский вышел на улицу. Смотрел на город, на людей, на солнце. Плакал.
Вернулся домой, достал из стола все стихи. Перечитал, перебрал, сложил в папку.
— Теперь напечатают, — сказал он жене. — Теперь можно.
Но не напечатали. Цензура снова не пропустила. Слишком страшно, слишком больно, слишком неудобно для победных реляций.
Рождественский спрятал стихи в стену. В тайник, который сделал ещё до войны. Замуровал, заклеил обоями.
— Придёт время, — сказал он. — Прочитают.
Он умер в семьдесят седьмом, старым и больным. А стихи нашли только в девяностых, когда делали ремонт в его квартире.
Их прочитали. И заплакали.

Глава 7. Разведка

1. Шифровальщица
Зинаида Петрова пришла на работу в НКВД в сорок первом, сразу после окончания курсов. Ей было девятнадцать лет. Она думала, что будет секретаршей или машинисткой.
А стала шифровальщицей.
Подвал на Лубянке, где размещался её отдел, напоминал бункер. Ни окон, ни свежего воздуха, только лампы дневного света и тихое гудение аппаратуры. Зина работала по двенадцать часов, принимая и расшифровывая радиограммы.
— Девушка, — окликнул её майор однажды ночью. — Вот это, срочно.
Он протянул листок с цифрами. Зина взяла, начала расшифровывать. Пальцы бегали по таблицам, мозг работал на пределе.
Через час она поняла: это данные о немецком наступлении. Точные, подробные — даты, направления, силы. Если передать командованию, можно спасти тысячи жизней.
Она отнесла расшифровку майору.
— Товарищ майор, это срочно. Надо передать в Генштаб.
Майор посмотрел, кивнул:
— Хорошо. Иди работай.
Зина ушла. А через день узнала: наступление началось. Немцы прорвали фронт, наши отступают.
— А моя радиограмма? — спросила она майора.
— А что радиограмма? — он пожал плечами. — Не успели. Долго очень шла.
Зина поняла: не успели, потому что не захотели. Потому что её, девятнадцатилетнюю, не слушают. Потому что бюрократия, потому что начальники думают медленно.
Она заплакала в первый раз за войну.
— Не реви, — сказал майор. — Работай.
Она работала. Принимала, расшифровывала, передавала. Каждую ночь, каждый день. Иногда ей казалось, что она сходит с ума от этих цифр, от этих кодов, от этой ответственности.
В сорок третьем её повысили. Перевели в отдел стратегической разведки. Там данные были ещё важнее, ещё секретнее.
Она расшифровала радиограмму о подготовке немцев к операции на Курской дуге. Передала лично начальнику отдела. Тот поднял трубку прямого провода.
Через час пришёл ответ: «Информация принята к сведению».
Зина не знала, повлияли ли её данные на исход битвы. Но когда она увидела сводки о разгроме немцев под Курском, она улыбнулась.
— Наша работа, — сказала она коллегам. — Не зря.
После войны она вышла замуж, родила детей, работала в архивах. Никогда не рассказывала, чем занималась на войне. Даже мужу.
Только в старости, внучке, показала свои награды:
— Это за коды, — сказала она. — За то, что мы их ломали.
2. Агент «Сокол»
Майор Николай Иванович Соколов работал в разведке с тридцать седьмого года. Немецкий язык знал в совершенстве, манеры, привычки — всё изучил до мелочей.
В сорок втором его забросили в тыл врага. Под видом обер-лейтенанта вермахта он попал в штаб дивизии, дислоцированной под Смоленском.
Легенда была железобетонная: сын погибшего офицера, воспитывался в Берлине, призван в армию, ранен под Москвой, после госпиталя направлен в штаб. Документы — настоящие, снятые с убитого немца.
Николай работал аккуратно. Передавал данные через радиостанцию, спрятанную в лесу. Раз в три дня уходил на связь, рисковал, но делал своё дело.
Немцы его ценили. Считали толковым штабистом, давали доступ к секретным документам.
Всё рухнуло из-за сигарет.
Николай курил наши, «Беломор». В тылу перешёл на немецкие, но привычка осталась: иногда, когда никто не видел, закуривал папиросу, вспоминая дом.
Однажды его застал фельдфебель Штумпф.
— Господин обер-лейтенант, — удивился он. — Что это вы курите? Русские папиросы?
Николай усмехнулся:
— Трофейные. Забавно иногда пробовать, что курит противник.
Штумпф кивнул, но в глазах его Николай увидел сомнение.
Через три дня его вызвали в гестапо. Допрашивали долго, жёстко, били. Николай молчал.
— Мы знаем, кто вы, — сказал следователь. — Ваши сигареты выдали вас. Русские папиросы пахнут иначе, чем наши. А вы курите их, когда думаете, что вас никто не видит.
Николай понял: мелочь, пустяк, привычка — и всё кончено.
Его расстреляли на рассвете. Перед смертью он успел крикнуть:
— Наша возьмёт!
Радист, принимавший его передачи, ждал сигнала три дня. Потом доложил в центр: «Сокол» замолчал. Вероятно, провал.
В Москве записали в книгу памяти: «Соколов Николай Иванович, майор госбезопасности, погиб при выполнении специального задания. Посмертно награждён орденом Красного Знамени».
Сигареты, обычные папиросы, стали его смертью.
3. Операция «Север»
Группе диверсантов под командованием капитана Белова приказали взорвать мост через реку, по которому немцы перебрасывали подкрепления.
Мост охранялся. Два дота, пулемётные гнёзда, патрули. Подойти незаметно — почти невозможно.
— Будем работать ночью, — решил Белов. — Взрывчатку заложим под опоры.
Четверо суток они ползли по болотам, обходя немецкие посты. Мокрые, грязные, голодные, но шли.
На пятые сутки вышли к мосту. Лёжа в кустах, наблюдали. Охрана менялась каждый час, патрули ходили по графику.
— Сегодня, — сказал Белов. — В три часа ночи, когда смена.
В три часа они поползли. Трое закладывали взрывчатку, двое прикрывали. Немцы ничего не заметили.
— Готово, — прошептал подрывник. — Минус тридцать минут.
— Отходим.
Они отошли в лес. Белов включил секундомер.
Через двадцать пять минут мост взлетел на воздух. Грохот, пламя, обломки. Немцы заметались, закричали, открыли беспорядочный огонь.
— Есть, — улыбнулся Белов. — Уходим.
Но уйти успели не все. Немцы прочесали лес, наткнулись на группу. Завязался бой.
— Прикрывайте отход! — крикнул Белов.
Сержант Кравчук остался. Лёг за поваленное дерево, открыл огонь из автомата. Немцы залегли, отвечали.
— Кравчук, отходи! — кричал Белов.
— Не могу, командир. Зажали. Уходите, я задержу.
Он стрелял, пока были патроны. Потом достал гранату.
Когда немцы подошли ближе, он выдернул чеку.
Взрыв разметал тела.
Белов с оставшимися ушли. Через три дня вышли к своим.
В донесении написал: «Мост уничтожен. Группа понесла потери. Сержант Кравчук погиб, прикрывая отход. Представляю к званию Героя».
Кравчуку дали Героя посмертно.
А Белов воевал до конца войны. Прошёл Белоруссию, Польшу, Германию. Каждый год, девятого мая, он приезжал на место гибели сержанта. Садился у поваленного дерева и молчал.
4. Допрос
Следователь НКВД капитан Горелов вёл допросы с тридцать седьмого года. Привык ко всему — к крикам, к крови, к лжи. Но этот пленный был особенным.
Немецкий шпион, взятый с поличным при передаче рации. Молодой, лет двадцати пяти, с испуганными глазами, но держался удивительно твёрдо.
— Имя? — спросил Горелов.
— Ганс Шульц, — ответил пленный на чистом русском.
— Ты русский?
— Немец. Мать русская, отец немец. Детство в Москве, потом в Берлин уехали.
Горелов кивнул. Таких было много — дети смешанных браков, разлучённые войной, вынужденные выбирать сторону.
— Зачем вернулся?
— Приказ. Разведка.
— Что передавал?
Шульц молчал.
Горелов вздохнул. Он знал, что будет дальше. Пытки, крики, кровь. Но другого способа получить информацию не было — война шла, каждая минута могла стоить сотен жизней.
— Не хочешь говорить — твоё дело. — Горелов встал. — У нас есть методы.
Через час Шульц начал говорить. Называл явки, пароли, имена. Горелов записывал, сверял с картами, уточнял.
— Врёшь, — вдруг сказал он. — Это не те данные.
Шульц замолчал. Потом улыбнулся:
— Догадались?
— Конечно. Ты же специально путаешь. Затягиваешь время.
— Да, — Шульц кивнул. — Мои уже ушли. Пока вы тут со мной возитесь, они далеко.
Горелов вышел из камеры. Приказал:
— Проверьте все адреса, которые он дал. И быстро.
Через час пришли результаты: по трём адресам никого не было. Ушли. По четвёртому успели взять радистку с шифровками.
— Часть правды, часть лжи, — подвёл итог Горелов. — Умный парень.
Он вернулся в камеру.
— Ты ввёл нас в заблуждение, но не полностью. Мы взяли радистку.
Шульц побледнел:
— Анну?
— Имени не знаю. Девушка, молодая.
Шульц закрыл глаза. По щеке потекла слеза.
— Я всё расскажу, — сказал он тихо. — Только не трогайте её. Она не знала, на что шла. Ей семнадцать лет.
Горелов молчал. Потом кивнул:
— Рассказывай.
Шульц рассказал всё. Подробно, точно, без утайки. Данные оказались ценными — помогли сорвать несколько диверсий.
Анну не расстреляли. Отправили в лагерь на десять лет. После войны она вернулась в Германию, разыскала семью Шульца, рассказала о его судьбе.
Шульца расстреляли через три дня после допроса. Перед смертью он просил передать матери: «Я не предатель. Я делал своё дело».
Горелов, вопреки инструкциям, передал. Не знал, дошло ли.
5. Код «Зима»
Зина Петрова дежурила в ту ночь одна. Остальные ушли отдыхать — третий день без сна сказывался. Она сидела у аппаратуры, пила холодный чай и смотрела на огоньки приборов.
Вдруг замигал сигнал. Срочный, особой важности.
Зина принялась расшифровывать. Руки дрожали — такие сигналы приходили редко и всегда означали что-то важное.
Через час перед ней лежал текст:
«Зима началась. Повторяю: зима началась. Группа "Север" подтверждает готовность. Ждите сигнала "Волга"».
Зина перечитала три раза. Код «Зима» означал начало немецкого наступления под Сталинградом. Они знали, что оно готовится, но точной даты не было.
Теперь была.
Она набрала номер прямого провода:
— Товарищ генерал, срочное сообщение. Код «Зима».
На том конце помолчали. Потом коротко:
— Ждите. Сейчас приедем.
Через полчаса в подвал спустились люди в штатском. Забрали расшифровку, уехали.
Зина сидела и думала: успеют ли? Удастся ли предупредить, перегруппировать силы, встретить удар?
Она не знала, что её сообщение станет одним из многих. Что командование уже готовится к обороне. Что через две недели начнётся Сталинградская битва — самая кровавая в истории войны.
Аппаратура снова замигала. Новый сигнал. Зина склонилась над столом.
Работа продолжалась.

Глава 8. Сталинград. Руины

1. Завод «Красный Октябрь»

Сталинград в сентябре сорок второго был адом на земле. Немцы бомбили город круглосуточно, дома превращались в руины, улицы — в груды битого кирпича. Но завод «Красный Октябрь» работал.
Рабочие не уходили из цехов. Стояли у станков, варили сталь, собирали танки. А через стену, за разбитыми окнами, шёл бой.
— Ребята, — крикнул мастер Фёдор Ильич, — немцы в соседнем цехе! Бросайте станки, берите винтовки!
Рабочие бросали. Хватали оружие, бежали в проломы стен. Стреляли, отбивали цех, возвращались к станкам.
— Товарищ мастер, а танк? — спросил молодой паренёк, только что пришедший из ополчения.
— Танк собирай, — ответил Фёдор Ильич. — Успеешь.
Через три часа танк был готов. Вышел из ворот цеха и сразу в бой. Экипаж — те же рабочие, только что стоявшие у станков.
Так и воевали. Днём — сталь, ночью — стрельба. Немцы подходили вплотную, но завод держался.
В октябре положение стало критическим. Немцы прорвались к Волге, завод оказался в полуокружении. Снабжение шло через реку, под бомбёжками.
— Держаться, — приказал комиссар. — Ни шагу назад.
Фёдор Ильич собрал рабочих:
— Мужики, может, кто хочет уйти? На ту сторону, в тыл? Я не осужу.
Никто не ушёл.
— Значит, вместе, — сказал Фёдор Ильич. — До конца.
В середине октября немцы пошли в решающий штурм. Танки, пехота, авиация — всё бросили на завод. Рабочие дрались за каждый станок, за каждый пролёт.
Фёдор Ильич погиб, прикрывая отход товарищей. Его нашли потом у разбитого мартена, с винтовкой в руках.
Завод устоял. Немцы не взяли его.
После войны на «Красном Октябре» поставили памятник: рабочий с автоматом и молотом. Надпись: «Здесь ковалась победа».
2. Дом Павлова
Сержант Яков Федотович Павлов получил приказ: занять дом на площади 9 Января и держать его любой ценой.
Дом был обычный, четырёхэтажный, довоенной постройки. Но положение стратегическое — с него простреливалась вся площадь.
Павлов с группой бойцов ворвался в дом ночью. Немцы были там, но не ожидали атаки. Выбили их гранатами, закрепились.
— Проверить подвалы, — приказал Павлов.
В подвалах оказались мирные жители. Старики, женщины, дети. Прятались от бомбёжек.
— Не бойтесь, — сказал Павлов. — Мы теперь здесь. Будем держать.
И держали. Пятьдесят восемь суток.
Немцы атаковали каждый день. Танки, пехота, миномёты. Стены рушились, крыша горела, но дом стоял.
— Павлов, — звали по рации, — держишься?
— Держусь, — отвечал Павлов. — Патроны кончаются, но держусь.
Бойцы приспособились. Пробили ходы в стенах, чтобы перебегать между квартирами. Пулемёт поставили на чердаке, снайперов — на верхних этажах.
Жители помогали. Женщины перевязывали раненых, дети подносили патроны, старики дежурили в подвале, чтобы немцы не зашли с тыла.
Однажды немцы пошли в психическую атаку. Пьяные, с автоматами наперевес, шли в полный рост, орали.
— Не стрелять, — приказал Павлов. — Подпустить поближе.
Когда осталось метров пятьдесят, ударили разом. Немцы падали, как кегли. Оставшиеся побежали.
— Есть, — улыбнулся Павлов. — Не возьмут.
На пятьдесят девятый день пришло подкрепление. Павлов сдал дом, получил нового — держать дальше.
О доме Павлова узнала вся страна. Сталинградская битва стала символом стойкости, а этот дом — символом битвы.
Павлов получил звезду Героя. После войны приезжал в Сталинград, стоял у дома, молчал.
Дом восстановили. На стене написали: «Этот дом отстоял сержант Павлов».
3. Подполье
В подвалах Сталинграда жили люди. Не солдаты — мирные, те, кто не успел эвакуироваться. Жили в темноте, в холоде, под постоянными бомбёжками.
Детей было много. Сироты, потерявшие родителей, или просто те, чьи родители ушли на фронт и не вернулись.
Старшим был Витька, двенадцати лет. Он командовал, распределял еду, назначал дежурства.
— Сегодня идём на промысел, — сказал он утром. — Кто пойдёт?
Вызвались трое: Колька, Манька и маленький Петька.
— Петька, ты мелкий ещё, — Витька нахмурился. — Сиди в подвале.
— Я тоже хочу, — Петька надулся. — Я быстрый.
— Ладно, — махнул рукой Витька. — Но если что — сразу назад.
Они вылезли из подвала через лаз в развалинах. Город горел, стрелял, взрывался. Пробирались по дворам, перебежками.
Цель была — разбитый продовольственный склад. Говорили, там остались консервы.
Склад охраняли немцы. Витька долго наблюдал, высчитывал время патрулей.
— Сейчас, — сказал он. — Пошли.
Пробрались через пролом в стене. Внутри пахло горелым, но в углу стояли ящики. Нетронутые.
— Бери что можешь, — скомандовал Витька.
Набили мешки банками с тушёнкой, сгущёнкой. Назад бежали быстрее.
Немцы заметили, открыли огонь. Пули свистели рядом, высекали искры из камней.
— Быстрее! — кричал Витька.
Добежали. Упали в подвал, отдышались.
— Есть, — Витька развязал мешок. — Теперь неделю продержимся.
Дети ели тушёнку, облизывали ложки. Петька наелся и заснул прямо на полу.
Витька сидел у входа, смотрел в темноту. Ему было страшно. Каждый раз страшно. Но он не показывал.
— Вить, — подошла Манька. — А мама моя где? Ты не знаешь?
— Не знаю, — Витька отвернулся. — Наверное, эвакуировалась. Найдёшь потом.
Он знал, что Манькина мама погибла под бомбёжкой. Видел своими глазами. Но сказать не мог.
Дети жили в подвале до самого освобождения. Когда в город вошли наши, Витька вывел всех на поверхность. Двадцать три ребёнка от трёх до четырнадцати лет.
Солдаты смотрели на них и плакали. Дети стояли, худые, грязные, в лохмотьях, и молчали.
Витьку наградили медалью «За оборону Сталинграда». Ему было тринадцать лет.
4. Снайперская дуэль
Василий Зайцев пришёл на фронт добровольцем. Был моряком Тихоокеанского флота, а стал снайпером. Его винтовка била без промаха.
В Сталинграде снайперское движение стало массовым. Охотились за немцами днём и ночью, вели счёт, учили молодых.
Однажды Зайцев столкнулся с равным противником.
Немецкий снайпер работал профессионально. Бил наших солдат одного за другим, и никто не мог его засечь. Трупы лежали на нейтральной полосе, и подобрать их было невозможно.
— Кто это? — спросил Зайцев у комиссара.
— Говорят, майор Кёнинг, — ответил тот. — Начальник школы снайперов в Берлине. Прислан специально против тебя.
Зайцев усмехнулся:
— Посмотрим.
Он вышел на охоту рано утром. Занял позицию в развалинах, замаскировался. Ждал.
Час, два, три. Ничего. Только ветер шевелил тряпки на руинах.
На четвёртый час Зайцев заметил блеск. Чуть-чуть, на долю секунды. Оптический прицел.
— Есть, — прошептал он.
Теперь началась дуэль. Кто кого пересидит, перехитрит, перестреляет.
Зайцев сменил позицию. Переполз, затаился. Снова ждал.
Немец не стрелял. Тоже ждал.
К вечеру Зайцев понял: надо рискнуть. Выставил каску на палке, чуть-чуть приподнял над укрытием.
Выстрел. Каску снесло.
— Попался, — Зайцев увидел, где мелькнула вспышка.
Он выстрелил туда, не целясь, на интуиции.
Тишина.
Зайцев ждал ещё час. Потом осторожно подполз к немецкой позиции.
Майор Кёнинг лежал с простреленной головой. Рядом — винтовка с оптикой, документы, фотография женщины и детей.
Зайцев взял трофеи и уполз обратно.
В части его встречали как героя. Счёт стал 242:0 в его пользу.
— Молодец, Вася, — сказал комиссар. — Снял гада.
Зайцев кивнул. Потом достал фотографию, найденную у немца. Посмотрел на женщину и детей. Спрятал обратно.
— Чего загрустил? — спросил комиссар.
— Да так, — ответил Зайцев. — У него тоже семья. Дети.
— У всех дети, — комиссар вздохнул. — Только он нашёл, куда стрелять.
Зайцев больше не вспоминал о том бое. Воевал дальше, учил молодых, бил врага.
До Победы он не дожил. Погиб под Берлином в сорок пятом, от шального осколка.
Но имя его осталось в истории. Снайпер Василий Зайцев, герой Сталинграда.
5. Река в огне
Волга в ноябре замёрзла. Лёд встал, но под ним горели затонувшие баржи. Нефть разлилась, горела, и казалось, что река охвачена огнём.
По этому льду шли люди. Шли на тот берег, подкрепление в осаждённый город. Шли под пулями, под снарядами, по льду, который трещал и проваливался.
Сержант Маслов вёл группу пополнения. Тридцать человек, вчерашние тыловики, необстрелянные, но нужные.
— Не останавливаться, — кричал он. — Бегом!
Пули свистели над головами. Лёд крошился под ногами. Справа упал солдат, провалился в полынью. Его не успели вытащить — ушёл под лёд.
— Вперёд! — орал Маслов.
Немцы били из миномётов. Мины рвались на льду, оставляя чёрные воронки. Люди падали, вставали, снова падали.
Рядом с Масловым бежал молоденький лейтенант, только из училища. Мина разорвалась прямо перед ним, разметала тело.
Маслов не остановился. Нельзя.
Добежали. Упали на берег, отдышались. Из тридцати пришло восемнадцать.
— В город, — скомандовал Маслов. — В строй.
Он шёл по Сталинграду и не узнавал его. Города не было — одни руины, дым, огонь. Но в этих руинах сидели наши. Стреляли, держались, ждали.
Маслов привёл пополнение в полк. Доложил:
— Товарищ командир, задание выполнено.
Командир посмотрел на него, на оставшихся бойцов:
— Молодцы. В строй. Завтра в бой.
Маслов кивнул. Прислонился к стене и закрыл глаза. Спать хотелось невыносимо.
Снилась Волга. Горящая, страшная, но родная.
Через неделю Маслова ранило. Отправили на тот берег, в госпиталь. Когда переправлялись, снова видел Волгу. Лёд уже окреп, не проваливался. И огня не было.
— Отвоевали, — сказал кто-то рядом. — Теперь погнали их.
Маслов смотрел на реку и молчал.

Глава 9. Партизаны

1. Лагерь в лесу
Капитан Белоусов создал партизанский отряд в лесах под Брянском в сорок первом. Сначала было двадцать человек — окруженцы, местные жители, сбежавшие из плена. К сорок второму стало двести.
Лагерь стоял в глухой чаще, в трёх километрах от болота. Землянки, шалаши, штабная палатка. Немцы искали, но найти не могли.
— Товарищ капитан, — докладывал разведчик, — немцы готовят карательную операцию. Три батальона, танки, авиация.
Белоусов смотрел на карту. Лес большой, можно уйти. Но тогда немцы сожгут деревни, расстреляют людей.
— Принимаем бой, — решил он. — Засадой на дороге.
Трое суток готовились. Минировали дорогу, рыли окопы, ставили пулемёты.
Немцы пришли утром. Колонна грузовиков, бронетранспортёры, мотоциклы. Шли осторожно, прочёсывали лес.
Первая мина взорвалась под головным бронетранспортёром. Второй подорвался грузовик с пехотой.
— Огонь! — скомандовал Белоусов.
Ударили пулемёты, винтовки, автоматы. Немцы заметались, попадали, открыли ответный огонь.
Бой длился три часа. Немцы потеряли два бронетранспортёра, пять грузовиков, больше сотни солдат. Партизаны потеряли двенадцать человек.
— Отходить, — приказал Белоусов. — Быстро.
Ушли в болото, там их не достать. Немцы прочесали лес, сожгли пустые землянки, но отряд не нашли.
— Повезло, — сказал Белоусов вечером. — В следующий раз могут не повезти.
Следующий раз был через месяц. И снова повезло.
Так и воевали: удар — отход — засада — отход. Немцы боялись лесов, партизаны стали хозяевами тыла.
К сорок третьему отряд Белоусова вырос до пятисот человек. Имел свою разведку, связь с Москвой, радиостанцию.
— Скоро наши придут, — говорил Белоусов. — Встретим как положено.
2. Школа для детей
В партизанском лагере жили дети. Сироты, спасённые из сожжённых деревень, потерявшие родителей в лесах. Их было около сорока, от трёх до четырнадцати лет.
Учительница Анна Семёновна, эвакуированная из Минска, организовала школу. В землянке, при коптилке, на обрывках бумаги.
— Дети, — говорила она, — учиться надо. Война кончится, а знания останутся.
Дети учились. Читали, писали, считали. Иногда уроки прерывала стрельба — немцы близко. Тогда все спускались в укрытие, ждали.
— Анна Семёновна, — спросил однажды мальчик Петя, — а зачем нам учиться? Война же, всё равно убьют.
— Не убьют, — ответила она твёрдо. — Ты выживешь. И будешь строить новую жизнь. А для этого надо знать.
Петя кивнул, но в глазах его была тоска. Он видел, как убили его родителей. Не верил, что выживет.
Однажды немцы нашли лагерь. Начался бой, дети спрятались в укрытии. Анна Семёновна осталась с ними.
— Тихо, — шептала она. — Не плачьте. Всё будет хорошо.
Бой шёл над головой. Землянка тряслась, сыпалась земля. Дети прижимались к учительнице.
— Спойте, — вдруг сказала она. — Давайте споём.
И запела тихо:
— Широка страна моя родная...
Дети подхватили. Пели, заглушая страх.
Партизаны отбили атаку. Немцы ушли. Анна Семёновна вывела детей на поверхность.
— Видите, — сказала она. — Живы. Будем дальше учиться.
После войны Анна Семёновна вернулась в Минск. Работала в школе до пенсии. Многие её ученики стали учителями, инженерами, врачами.
Петя стал лётчиком. Каждый год присылал ей открытки.
3. Поезд-призрак
Партизаны готовили диверсию на железной дороге. Эшелон с боеприпасами должен был пройти через мост. Мост решили взорвать.
Группу вёл лейтенант Костров, опытный подрывник. Пятеро человек, взрывчатка, мина замедленного действия.
— Заминировать опоры, — приказал Костров. — И уходить. На всё про всё — час.
Подобрались к мосту ночью. Немцы охраняли, но патрули ходили редко. Костров с двумя бойцами пополз к опорам.
Закладывали взрывчатку в темноте, на ощупь. Мины тикали, отсчитывая время.
— Готово, — прошептал Костров. — Уходим.
Но уйти не успели. Немецкий патруль заметил, открыл огонь. Один боец упал сразу, второй ранен.
— Уходите, — крикнул Костров оставшимся. — Я прикрою.
Он залёг за камнями, отстреливался. Немцы наседали.
— Костров, назад! — кричали свои.
— Не могу. Мина через десять минут. Надо держать.
Он держал. Стрелял, пока были патроны. Потом достал гранату.
Когда немцы подошли вплотную, он рванул чеку.
Взрыв мины разнёс мост вместе с эшелоном, который уже подходил. Немцы потеряли состав с боеприпасами, десятки солдат.
Костров погиб, но задание выполнил.
Его именем назвали улицу в посёлке, откуда он родом.
4. Предатель
В отряде Белоусова появился новый человек. Представился красноармейцем, вышедшим из окружения. Документы в порядке, биография чистая.
Белоусов насторожился. Слишком гладко всё.
— Проверьте его, — приказал разведчикам.
Трое суток следили. Ничего подозрительного. Человек как человек.
А на четвёртые сутки немцы напали на лагерь. Точно знали, где искать. Прорвались к штабу, е not взяли в плен несколько человек.
Белоусов понял: предатель.
Собрал отряд:
— Ищем. Кто-то из новых.
Ночью поймали. Тот самый, с чистой биографией. Сидел у костра, писал записку — немцам.
— Ты? — Белоусов смотрел на него в упор.
Тот молчал.
— Зачем?
— Семья у меня, — ответил он тихо. — У немцев. Жена, дети. Сказали: будешь работать — отпустят. Не буду — расстреляют.
— И ты поверил?
— А что мне оставалось?
Белоусов молчал долго. Потом сказал:
— Судить будем.
Суд был коротким. Партизаны вынесли приговор: расстрел.
— Простите, — попросил предатель перед смертью. — Я не хотел.
Его расстреляли на рассвете. Тело закопали в лесу, без креста, без имени.
А через месяц узнали: жену и детей его немцы расстреляли сразу после того, как он ушёл в отряд. Им не нужны были свидетели.
Белоусов долго молчал после этой новости. Потом сказал:
— Война никого не щадит. Ни своих, ни чужих.
5. Связной
Зина Коваль была связной в отряде Белоусова. Девятнадцать лет, худенькая, невысокая, но смелая до отчаяния.
Она ходила через линию фронта каждую неделю. Передавала документы, карты, списки. Рисковала жизнью каждый раз.
— Зина, — говорил Белоусов, — будь осторожна.
— Буду, товарищ капитан.
В этот раз задание было особое: передать карту немецких укреплений в штаб армии. Карта стоила сотен жизней.
Зина переоделась крестьянкой, спрятала карту в подкладку платка. Пошла пешком через лес, через болота, через немецкие посты.
На блокпосту её остановили.
— Документы.
Зина протянула справку — настоящая, из комендатуры, с печатями. Немцы проверили, вернули.
— Иди.
Она пошла, стараясь не ускорять шаг. Сердце колотилось так, что казалось, немцы слышат.
За следующим поворотом — снова пост. И снова проверка.
Так прошла четыре кордона. На пятом её задержали.
— Обыскать, — приказал офицер.
Зину обыскали. Ничего не нашли. Карта была в платке, но платок лежал в котомке, среди тряпок.
— Что в котомке?
— Еда, — Зина развязала. — Хлеб, сало, лук.
Немцы покопались, выбросили на землю. Карта выпала вместе с тряпками.
— Это что?
Зина замерла.
Офицер поднял карту, развернул. Посмотрел на Зину.
— Партизанка?
Зина молчала.
— Расстрелять, — приказал офицер.
Её отвели в лес. Поставили к дереву. Зина смотрела прямо перед собой.
— Прощайте, — сказала она.
Выстрелы прозвучали одновременно.
Зина упала. Немцы ушли, не проверив.
Она была ранена, но жива. Пуля прошла навылет, не задела жизненно важных органов. Ночью она очнулась, доползла до деревни.
Её выходили, вылечили. Карту она сохранила — прижала к груди, и пуля не пробила.
Через месяц снова пошла через линию фронта. Снова с картой.
На этот раз дошла.

Глава 10. Танковое сражение

1. Курск. Рассвет
Июль сорок третьего. Курская дуга. Тысячи танков, миллионы солдат, самое большое сражение в истории.
Семёнов, теперь уже старший лейтенант, командовал ротой Т-34. Стояли в обороне, ждали.
— Товарищ командир, — доложил связист, — приказ: быть готовыми к отражению атаки.
Семёнов кивнул. Посмотрел на поле перед собой. Рожь, перелески, балки. Идеальное место для танкового боя.
Ночь прошла тревожно. Немцы бомбили, обстреливали, но в атаку не шли.
На рассвете началось.
— Воздух! — закричали зенитчики.
Небо почернело от самолётов. Юнкерсы, хейнкели, мессершмитты — сотни. Бомбили позиции, поливали пулемётным огнём.
— Держаться, — крикнул Семёнов. — Скоро танки пойдут.
Танки пошли. Тысячи машин: «Тигры», «Пантеры», «Фердинанды». Тяжёлые, бронированные, страшные.
— Заряжай! — скомандовал Семёнов.
Танк вздрогнул от выстрела. Снаряд ударил в «Тигра», но тот продолжал идти — броня держала.
— Бей в гусеницу! — крикнул Семёнов.
Второй выстрел. «Тигр» дёрнулся, остановился. Из люка полезли немцы.
— Есть!
Но радоваться было некогда. Справа и слева уже шли другие. Танки сближались, стреляли, горели.
Семёнов маневрировал, уклонялся, бил. Вокруг рвались снаряды, горела техника, кричали люди.
— Командир, кончаются снаряды! — крикнул заряжающий.
— Экономь, — ответил Семёнов. — Бить только наверняка.
Он высунулся из люка, огляделся. Поле перед ним было покрыто дымом и огнём. Горели десятки машин — и наших, и немецких. В этом аду продолжали двигаться, стрелять, умирать.
— Справа "Тигр" заходит! — заорал механик-водитель.
Семёнов нырнул обратно, поймал в прицел силуэт. Выстрел. Попадание в башню. Немецкая машина дёрнулась и застыла.
Но в этот момент что-то тяжёлое ударило в борт. Танк тряхнуло, внутри всё зазвенело, запахло горелым.
— Горим! — закричал кто-то.
— Всем выходить! — скомандовал Семёнов.
Он выскочил первым, упал в воронку. Следом выпрыгнули механик и заряжающий. Стрелок не успел — танк взорвался, разметав башню в стороны.
— Лёха! — закричал Семёнов. — Лёха!
Но Лёха был мёртв. Четыре года вместе, от Сталинграда до Курска — и вот так.
— Назад! — крикнул кто-то. — Немцы!
Из дыма выходила пехота. Автоматчики в мышиного цвета мундирах, с закатанными рукавами. Шли цепью, стреляли на ходу.
Семёнов схватил автомат, открыл огонь. Рядом стреляли его товарищи. Немцы залегли, ответили.
— Патроны! — крикнул механик.
— Последний диск.
Семёнов понял: это конец. Немцев много, своих мало. Сзади никого — наши отошли на перегруппировку.
— Держаться, — сказал он. — Сколько сможем.
Они держались. Стреляли, пока были патроны. Потом достали гранаты.
И вдруг сзади заревело. Из-за бугра выскочили наши танки — свежие, небитые, с красными флагами на башнях.
— Ура! — закричал Семёнов. — Наши!
Танки прошли над ними, сминая немецкую пехоту. Семёнов смотрел и не верил своим глазам. Это было спасение.
К вечеру бой затих. Поле было усеяно горелой техникой. Тысячи машин, сотни тысяч людей.
— Сколько осталось? — спросил Семёнов у подошедшего комбата.
— Из роты — ты и двое. Остальные...
Семёнов кивнул. Сел на траву, достал кисет. Закурил.
— Лёха погиб, — сказал он. — Четыре года вместе.
— Война, — комбат вздохнул. — Здесь все погибают.
Ночью пришло пополнение. Молодые, необстрелянные, с горящими глазами. Семёнов смотрел на них и думал: сколько из них доживут до завтра?
На рассвете снова началось. Немцы не сдавались, лезли вперёд, но наши держались. Курская дуга стала могилой для немецких танковых дивизий.
После битвы Семёнова представили к ордену. Он получил его, но радости не было. Слишком много друзей осталось на том поле.
2. Экипаж Т-34
Тот самый Семёнов, который начинал войну под Гродно, теперь командовал экипажем тридцатьчетвёртки. С ним были механик-водитель Петро, украинец из-под Полтавы, и заряжающий Васька, восемнадцатилетний парень из Сибири.
— Хлопцы, — сказал Семёнов перед боем, — сегодня тяжёлый день. «Тигров» много, «Пантер» много. Бить будем в борт, в гусеницы, в смотровые щели. В лоб они нас не возьмут, но и мы их не возьмём.
Петро кивнул. Он был опытный, понимал.
— А если подожгут? — спросил Васька.
— Тогда выходим, — ответил Семёнов. — Не паникуем, не дёргаемся. Выходим и отбиваемся.
Бой начался в полдень. Немцы попёрли лавиной. Семёнов выбрал цель — «Тигр» справа, метров шестьсот.
— Огонь!
Снаряд ударил в броню, отскочил. «Тигр» даже не заметил.
— Бей под башню! — крикнул Семёнов.
Второй выстрел. Попадание в стык брони. «Тигр» дёрнулся и замер. Из люка повалил дым.
— Есть один! — заорал Васька.
— Не ори, заряжай.
Третий «Тигр» шёл прямо на них. Семёнов маневрировал, уходил. Немец стрелял, но мимо.
— Сейчас, сейчас... — Семёнов ловил момент.
Выстрел. Попадание в гусеницу. «Тигр» развернуло, он подставил борт.
— Ещё!
Второй снаряд вошёл в борт. Немецкая машина загорелась.
— Два!
Но радоваться было некогда. Слева появилась «Пантера», справа ещё один «Тигр». Семёнов крутился, уклонялся, бил.
Петро вёл машину как живую. Бросал в стороны, останавливался, разворачивался. Васька подавал снаряды, не разгибаясь.
— Кончаются! — крикнул он.
— Сколько?
— Три.
— Чёрт.
Семёнов принял решение. Надо выходить из боя, перезаряжаться. Но немцы не отпускали.
— Петро, к лесу!
Танк рванул к опушке. Немцы стреляли вдогонку, но не попадали.
В лесу остановились. Вылезли, отдышались.
— Живы, — сказал Петро.
— Пока да, — Семёнов смотрел на поле боя. — А вон там наши горят.
Он насчитал пять подбитых советских танков. И шесть немецких.
— Ничья пока, — сказал он. — Но мы их дожмём.
Перезарядились, заправились — подвезли с тыла. И снова в бой.
К вечеру на счету экипажа было три «Тигра» и две «Пантеры». Семёнов вымотался так, что еле стоял на ногах.
— Командир, — сказал Васька, — ты герой.
— Какой я герой, — Семёнов махнул рукой. — Я просто хочу, чтобы это кончилось. Чтобы домой, к жене, к детям.
— А дети есть?
— Дочка. Фотку показывал.
— Выживем, — сказал Петро. — Обязательно выживем.
Они сидели у костра, смотрели на огонь. Вокруг гремела канонада — бой не затихал даже ночью.
Наутро снова в бой.
И так — до самого Берлина.
3. Пилот штурмовика
Лётчик Илья Ильюшин воевал с сорок первого. Начал на И-16, потом пересел на Ил-2 — «летающий танк». Сотни вылетов, десятки сбитых, три ранения.
Под Курском его полк работал с утра до ночи. Штурмовики обрабатывали передний край, бомбили танки, обстреливали пехоту.
— Задание, — объявил командир. — Колонна танков в районе Прохоровки. Прикрытие — две пары «яков». Вылет через час.
Ильюшин проверил машину. Бомбы подвешены, пушки заряжены, броня цела. Можно работать.
Взлетели в полдень. Солнце палило нещадно, в кабине было жарко, как в печке.
— Вижу колонну, — доложил ведущий. — Атакуем с ходу.
Ильюшин перевёл штурмовик в пике. Земля стремительно приближалась. В прицеле — «Тигры», «Пантеры», бронетранспортёры.
— Огонь!
Он нажал на гашетку. Пушки застучали, снаряды пошли в цель. Один танк задымил, второй остановился.
— Есть!
Выход из пике. Набор высоты. И снова вниз.
Немцы открыли зенитный огонь. Трассеры летели со всех сторон, разрывы трясли машину.
— Командир, я подбит! — крикнул кто-то в эфире.
Ильюшин оглянулся. Штурмовик справа горел, из него выпрыгнул лётчик.
— Держись, — крикнул Ильюшин. — Прикрою.
Он зашёл на зенитки, ударил из пушек. Одна замолчала, вторая продолжала стрелять.
— Садись вон там, в поле! — показал он товарищу.
Тот планировал, тянул к полю. Сел, выскочил, побежал в лес.
— Жив, — доложил Ильюшин. — Я прикрою отход.
Он кружил над лесом, пока не кончилось горючее. Потом ушёл на базу.
— Молодец, Ильюшин, — сказал командир. — Товарища спас. Представлю к награде.Через два дня снова в бой. И снова атака, зенитки, манёвры.В одном из вылетов его подбили. Самолёт загорелся, потянул к своим.
— Прыгай! — кричали по радио.
— Не могу, — ответил Ильюшин. — Высоты мало.
Он тянул, сколько мог. Перетянул линию фронта, посадил машину на поле. Сам выскочил, отбежал — и штурмовик взорвался.
— Жив, — сказал он подбежавшим пехотинцам. — Дайте закурить.
После госпиталя вернулся в строй. Воевал до конца войны. Сбил ещё семь самолётов, уничтожил тридцать танков.
После войны стал лётчиком-испытателем. Разбился в пятьдесят четвёртом, испытывая новый реактивный истребитель.
Похоронили в Москве.
4. Поле боя
Когда бой закончился, наступила тишина. Страшная, неестественная тишина после многочасового грохота.
Поле под Прохоровкой было покрыто металлом. Танки, сгоревшие, искореженные, перевёрнутые, стояли вперемешку — наши и немецкие. Между ними лежали тела. Тысячи тел.
Сержант Маслов, тот самый, что переправлялся через Волгу, теперь шёл по этому полю. Искал своих. Или хотя бы живых.
Он нашёл троих. Раненых, контуженых, но живых. Перевязал, оттащил в укрытие.
Потом пошёл дальше.
Немец лежал у подбитого «Тигра». Молодой, светловолосый, с открытыми глазами. Смотрел в небо.
Маслов наклонился. Немец дышал. Жив.
— Воды, — прошептал по-русски.
Маслов достал флягу, дал напиться. Немец пил жадно, захлёбываясь.
— Данке, — сказал он.
Маслов кивнул. Перевязал ему рану, потащил к своим.
— Зачем ты его? — спросили потом. — Фрица?
— Человек же, — ответил Маслов. — Раненый.
Немец выжил. Попал в плен, потом вернулся в Германию. Через много лет написал письмо в советское посольство: ищу солдата, который спас меня под Прохоровкой.
Маслова нашли. Он жил в деревне под Воронежем. Получил письмо, прочитал и заплакал.
— Помню, — сказал он. — Молодой такой, светлый. Я ему воды дал.
Они переписывались до самой смерти Маслова. Немец приезжал в Россию, стоял на том поле, молчал.
— Война — это страшно, — сказал он в интервью. — Но люди остаются людьми.
5. Победа ценой
После Курской битвы командование подводило итоги. Цифры были страшными.
— Товарищ генерал, — докладывал начальник штаба, — мы потеряли восемьдесят процентов техники. Полки обескровлены, дивизии нуждаются в пополнении.
Генерал смотрел на карту. Немцы отступали, но цена была чудовищной.
— Люди? — спросил он.
— Потери... — штабист замялся. — Потери очень большие.
— Цифры.
— Двести пятьдесят тысяч убитыми, ранеными, пропавшими без вести.
Генерал закрыл глаза. Двести пятьдесят тысяч. Почти население небольшого города.
— Мы победили, — сказал он тихо. — Но не можем преследовать.
— Так точно. Немцы уходят, но у нас нет сил их догонять.
Генерал встал, подошёл к окну. За окном было поле, усеянное могилами.
— Напишите в донесении, — сказал он. — Победа. Ценой огромных потерь. Просим пополнения и резервов.
Он помолчал.
— И ещё напишите: мы сделали всё, что могли. Солдаты — герои. Каждый.
Штабист кивнул и вышел.
Генерал остался один. Достал фотографию сына, погибшего под Сталинградом. Посмотрел, спрятал.
— Прости, сынок, — сказал он. — Не уберёг.
Ночью он писал рапорт в Ставку. Слова давались тяжело.
«Одержана стратегическая победа. Противник разгромлен, отброшен на запад. Дальнейшее преследование невозможно из-за отсутствия резервов и потери боеспособности частей. Прошу пополнения».
Он отложил перо. Посмотрел на часы. Четыре утра.
Через три часа снова начнётся бой.

Глава 11. Лагерь смерти

1. Ворота с надписью
Сержант Егоров попал в плен в сорок втором под Харьковом. Раненый, контуженый, он не мог сопротивляться. Немцы взяли его, погрузили в вагон и повезли.
Куда — он не знал.
Ехали долго. В вагоне было тесно, воняло, люди умирали от голода и ран. Егоров думал только об одном: выжить. Выжить и сбежать.
Когда поезд остановился, их выгрузили. Егоров увидел ворота. Над воротами — надпись: «Arbeit macht frei».
— Труд освобождает, — перевёл кто-то.
Егоров не понял, что это значит. Понял потом.
Освенцим.
Лагерь смерти.
Их раздели, обрили, выдали полосатую робу. Построили, пересчитали, распределили по баракам.
— Запомни, русский, — сказал капо, уголовник с нашивкой. — Здесь ты никто. Здесь ты умрёшь. Вопрос только когда.
Егоров молчал. Смотрел на трубы, из которых валил чёрный дым. Слышал запах гари. Понимал, что это горит не уголь.
В бараке было холодно, сыро, грязно. На нарах — в три яруса, по пять человек на одни дрова. Кормили баландой из брюквы и хлебом пополам с опилками.
— Долго не протянешь, — сказал сосед, пожилой поляк. — Здесь все доходят. Кто от голода, кто от работы, кого в газовую камеру.
— А сбежать?
— Сбежать? — поляк усмехнулся. — Отсюда не сбегают. Отсюда только на тот свет.
Егоров не верил. Он решил: будет ждать. Будет копить силы. И сбежит.
Но дни шли, силы таяли. Работа по двенадцать часов, баланда, холод, побои. Каждое утро — построение, отбор. Кого отправляют на работу, кого — в газовую камеру.
— Русские, выходи, — сказал однажды капо. — Особое задание.
Егоров вышел. Их построили, повели к бараку, где стояли люди в белых халатах.
— Раздевайтесь, — приказали.
Они разделись. Их осмотрели, что-то записали.
— Идите.
Егоров не понял, что это было. Потом узнал: отбирали для медицинских экспериментов. Ему повезло — не подошёл.
Через месяц он весил сорок килограммов. С трудом ходил, с трудом думал. Но мысль о побеге не оставляла.
Однажды в лагерь привезли новых. Среди них был офицер, майор. Егоров подошёл к нему:
— Товарищ майор, как там наши?
Майор посмотрел на него долгим взглядом.
— Наши дерутся, — сказал он. — Сталинград отстояли, немцев бьют.
Егоров заплакал. Впервые за много месяцев.
— Значит, не зря, — прошептал он. — Значит, есть надежда.
Майора через три дня отправили в газовую камеру. Егоров узнал, когда увидел дым из трубы.
Он поклялся: выживу. Расскажу.
2. Доктор Менгеле
В Освенциме был доктор. Молодой, красивый, в безупречной форме СС. Он улыбался, когда отбирал людей для экспериментов.
Йозеф Менгеле.
Егоров видел его однажды. Стоял в строю, когда Менгеле проходил вдоль шеренги, тыкал пальцем:
— Ты, ты и ты.
Трое вышли. Их увели в лазарет. Больше их никто не видел.
— Что он с ними делает? — спросил Егоров у старожилов.
— Эксперименты ставит, — ответили ему. — На живых. Режет, шьёт, смотрит, как долго умирают.
Егоров содрогнулся.
— А наши? Русские? Тоже?
— Всех. Ему всё равно. Он наукой занимается.
Однажды Менгеле пришёл в барак сам. Смотрел на заключённых, выбирал.
— Близнецы есть?
Никто не ответил.
— Я знаю, что есть. Выходите, не бойтесь. Вам будет хорошо.
Из угла вышли двое мальчишек, лет десяти. Близнецы, похожие как две капли воды.
— Вот и хорошо, — улыбнулся Менгеле. — Пойдёмте со мной.
Он взял их за руки и увёл.
Через неделю мальчиков принесли обратно. Мёртвых. Их тела были изрезаны, сшиты, перекроены. Менгеле пытался создать сиамских близнецов.
Егоров смотрел на маленькие трупики и не мог отвести взгляд.
— Звери, — прошептал он. — Звери в человеческом обличье.
После войны Менгеле бежал в Южную Америку. Жил там до самой смерти, никогда не был наказан.
Егоров искал его всю жизнь. Писал письма, требовал выдачи. Бесполезно.
Умер в девяносто первом, так и не дождавшись справедливости.
3. Последний день
В январе сорок пятого в лагере стало тревожно. Слышна была артиллерия. Наши приближались.
— Русские идут, — шептались заключённые. — Скоро освободят.
Но немцы не собирались сдаваться. Они готовились уничтожить лагерь вместе со всеми, кто в нём был.
— Эвакуация, — объявили. — Всех построить.
Заключённых выстроили в колонны. Начался марш смерти. Тех, кто не мог идти, расстреливали на месте.
Егоров шёл. Падал, вставал, снова шёл. Рядом падали люди, замерзали в снегу.
На третий день марша группа заключённых решилась на бунт.
— Всё равно умирать, — сказал пожилой поляк. — Лучше в бою, чем в снегу.
Ночью они напали на конвой. Отобрали оружие, убили нескольких эсэсовцев. Остальные разбежались.
— Свобода! — закричал кто-то.
Но свобода была далеко. Кругом лес, снег, немцы. Егоров с группой пошёл на восток, на звук канонады.
Шли пять дней. Ели кору, снег, мёрзлую траву. Немцы искали, но не нашли.
На шестой день вышли к нашим.
— Стой! Кто идёт? — окликнули из окопа.
— Свои, — закричал Егоров. — Заключённые из лагеря.
Их пропустили. Солдаты смотрели на них с ужасом: скелеты, обтянутые кожей, в полосатых робах, с безумными глазами.
— Вас... как вас кормить? — спросил молоденький лейтенант.
— По чуть-чуть, — ответил Егоров. — А то перемрём.
Их отправили в госпиталь. Егоров пролежал там три месяца. Восстанавливался медленно, тяжело.
После войны вернулся домой. В родной деревне его не узнали.
— Ты кто? — спросила мать, глядя на худого, седого человека.
— Мама, это я, Петя. Сын твой.
Она заплакала и упала в обморок.
Егоров прожил ещё сорок лет. Работал, растил детей, рассказывал правду о лагере. Многие не верили.
— Не может такого быть, — говорили. — Люди так не могут с людьми.
— Могут, — отвечал Егоров. — Ещё как могут.
4. Освобождение
Красная армия вошла в Освенцим 27 января 1945 года. Солдаты не были готовы к тому, что увидели.
Горы трупов. Люди-скелеты в полосатых робах. Дети с вытатуированными номерами на руках. Печи, в которых ещё не остыл пепел.
Сержант Кравченко шёл по лагерю и не верил глазам. Он воевал четвёртый год, видел смерть каждый день, но такого не видел никогда.
— Товарищ сержант, — подбежал солдат, — там... там горы волос. Женских. И обувь. Тысячи.
Кравченко пошёл смотреть. Склад был забит доверху. Волосы — русые, чёрные, седые, детские. Обувь — туфли, ботинки, сандалии. Очки, протезы, чемоданы.
— Зачем? — спросил он у переводчика, допрашивавшего эсэсовца.
— На нужды рейха, — ответил тот. — Волосы — на ткани, обувь — для переселенцев, золото — в банк.
Кравченко сжал кулаки. Ему хотелось убить этого немца прямо сейчас. Но приказ был — брать живьём, для суда.
Из бараков выходили люди. Смотрели на солдат, улыбались, плакали.
— Наши, — шептали они. — Наши пришли.
Кравченко подошёл к одному, протянул руку. Тот был лёгкий, как пушинка.
— Как зовут? — спросил Кравченко.
— Иван, — ответил тот. — Иван Петров, красноармеец.
— Держись, Иван, — Кравченко обнял его. — Домой поедем.
Иван заплакал. Плакал и смеялся одновременно.
— Я думал, не доживу, — говорил он. — Думал, здесь и останусь. А вы пришли.
Кравченко приказал накормить освобождённых, но осторожно, понемногу. Многие умирали от того, что ели слишком много после голода.
Вечером он писал письмо домой:
«Мама, я сегодня видел такое, что не могу описать. Лагерь смерти. Людей там убивали миллионами. Не верь, если будут говорить, что это пропаганда. Это правда. Я видел своими глазами».
Письмо это сохранилось. Сейчас оно в музее.
5. Свидетель
Выживший заключённый, тот самый Егоров, давал показания советским следователям. Говорил долго, подробно, не пропуская деталей.
— Расскажите о докторе Менгеле, — попросили его.
— Менгеле, — Егоров вздохнул. — Это был не человек. Дьявол в человеческом обличье. Он выбирал людей, как скот. Детей особенно любил. Близнецов. Ставил на них опыты. Резал живьём, без наркоза.
Следователи записывали.
— А газовые камеры? Вы видели?
— Видел. Как людей заводили, как закрывали двери, как потом вывозили трупы. Я работал в зондеркоманде, выносил мёртвых. Пока сам не стал скелетом.
Егоров замолчал, вытер слёзы.
— Простите, — сказал он. — Трудно вспоминать.
— Понимаем, — ответили следователи. — Отдохните.
Через месяц показания Егорова опубликовали в газетах. Многие не верили:
— Пропаганда, — говорили. — Не может такого быть.
Егоров читал и злился:
— Я сам там был! Я видел! Что значит «пропаганда»?
Он ездил по городам, выступал на собраниях, рассказывал. Люди слушали, плакали, но некоторые всё равно не верили.
— Война, — говорили они. — Мало ли что бывает. Наши тоже не ангелы.
Егоров спорил, доказывал. Иногда до хрипоты, до слёз.
— Поймите, — говорил он, — там не война была. Там фабрика смерти. Там людей убивали не за то, что они враги, а за то, что они родились евреями, цыганами, русскими. Просто за то, что родились.
После войны Егоров написал книгу воспоминаний. Её издали, но небольшим тиражом. В библиотеках она стояла в спецхране.
Умер он в девяносто третьем. Перед смертью попросил:
— Похороните меня в полосатой робе. Чтобы помнили.

Глава 12. Дипломатия

1. Тегеранская конференция
Ноябрь сорок третьего. Тегеран. Город, где встретились три лидера — Сталин, Рузвельт, Черчилль.
Советская делегация готовилась тщательно. Сталин знал: от этой встречи зависит многое. Второй фронт, поставки по ленд-лизу, послевоенное устройство мира.
— Товарищ Сталин, — докладывал Молотов, — Черчилль снова тянет. Говорит, что высадка во Франции невозможна раньше сорок пятого.
Сталин нахмурился:
— А что Рузвельт?
— Рузвельт колеблется. Ему нужен второй фронт, но он боится ссориться с Черчиллем.
— Значит, будем давить.
На заседании Сталин говорил жёстко:
— Господа, Советский Союз несёт основную тяжесть войны. Мы теряем миллионы людей. А вы обещали открыть второй фронт ещё в сорок втором. Где он?
Черчилль заёрзал в кресле:
— Мы готовимся, господин Сталин. Операция требует тщательной подготовки.
— Сколько можно готовиться? — Сталин повысил голос. — Немцы уже оправились после Сталинграда и Курска. Каждый день промедления стоит тысяч жизней.
Рузвельт вмешался:
— Я понимаю ваше нетерпение, маршал. Мы сделаем всё возможное, чтобы высадиться весной сорок четвёртого.
— Весной? — Сталин усмехнулся. — Обещаете?
— Обещаю.
Сталин кивнул:
— Хорошо. Мы запомним.
В перерыве Черчилль подошёл к Сталину:
— Вы очень жёстко говорили.
— А вы очень медленно действуете, — ответил Сталин. — Мои солдаты гибнут, пока вы совещаетесь.
Черчилль промолчал.
На следующий день подписали итоговые документы. Второй фронт — май сорок четвёртого. Послевоенные границы — по согласованию.
Сталин вернулся в посольство усталый.
— Товарищ Сталин, — спросил Молотов, — вы верите, что они выполнят?
— Нет, — ответил Сталин. — Но пусть попробуют не выполнить. Мы уже не те, что в сорок первом.
Через полгода союзники высадились в Нормандии. Второй фронт открылся.
2. Советский посол
В Лондоне советский посол Иван Майский работал круглосуточно. Встречи, приёмы, переговоры, шифровки в Москву.
Англичане относились к нему настороженно. Союзники, но с недоверием.
— Господин посол, — говорил министр иностранных дел Иден, — мы ценим ваш вклад в общую победу. Но у нас есть вопросы о послевоенном устройстве Польши.
Майский улыбался:
— Польша будет свободной, господин Иден. Но дружественной Советскому Союзу. Это наше условие.
— А как же лондонское правительство?
— Лондонское правительство не представляет польский народ. Народ с нами.
Споры длились часами. Иден настаивал, Майский не уступал. Оба понимали: за их словами стоят судьбы миллионов.
Вечером Майский писал донесение в Москву:
«Англичане продолжают саботаж. Они хотят сохранить довоенную Польшу, с антисоветским правительством. Мы настаиваем на своём. Пока держим оборону».
Он отправил шифровку и вышел прогуляться по ночному Лондону. Город жил своей жизнью — затемнённой, тревожной, но живой. Война почти не коснулась Британии так, как коснулась России.
— Господин посол, — окликнул его кто-то.
Майский обернулся. Перед ним стоял пожилой англичанин в военной форме.
— Я полковник Грей, — представился он. — Служил в Архангельске в восемнадцатом, в интервенции. Хочу извиниться.
Майский удивился:
— За что?
— За то, что мы тогда пришли к вам как враги. А теперь вы наши союзники. Война всё меняет.
Майский пожал ему руку:
— Война меняет, полковник. Главное, чтобы мы запомнили уроки.
Они разошлись. Майский долго смотрел вслед англичанину.
— Странный мир, — сказал он сам себе. — Вчера враги, сегодня союзники. А завтра?
Ответа не было.
В сорок третьем Майского отозвали в Москву. На его место назначили другого. Он уезжал с чувством выполненного долга и тяжёлым сердцем.
— Мы сделали всё, что могли, — сказал он на прощание коллегам. — Дальше — история рассудит.
3. Американский корреспондент
Генри Шапиро, корреспондент американского агентства, работал в Москве с тридцать девятого года. Видел начало войны, отступление, Сталинград, Курск. Писал репортажи, которые читала вся Америка.
После Сталинграда он написал статью о героизме советских солдат. О том, как держался дом Павлова, как рабочие стояли у станков под бомбёжками, как женщины таскали раненых с поля боя.
Статья вышла в «Нью-Йорк Таймс» на первой полосе. Шапиро ждал реакции.
Через три дня его вызвали в цензуру.
— Господин Шапиро, — сказал цензор, — ваша статья... э-э-э... слишком эмоциональна.
— В каком смысле? — удивился Шапиро.
— Вы описываете страдания. Голод, холод, смерть. Это... не совсем соответствует линии.
— Но это правда. Я сам это видел.
Цензор покачал головой:
— Правда правдой, но американцы должны видеть не страдания, а силу. Победу. Героизм.
Шапиро спорить не стал. Он знал правила игры. Заменил несколько абзацев, смягчил формулировки.
Статья вышла. Читатели в США плакали. Шапиро получил сотни писем.
В сорок четвёртом он поехал на фронт, под Ленинград. Увидел город, переживший блокаду. Написал репортаж, который никто не опубликовал — слишком страшным он был.
После войны Шапиро остался в Москве. Женился на русской, работал корреспондентом до самой смерти.
В его архиве нашли неопубликованные статьи. О блокаде, о лагерях, о правде, которую нельзя было писать при жизни.
4. Письмо Рузвельту
Сталин писал письмо Рузвельту редко, но каждое письмо было выверено до запятой. Сейчас речь шла о главном — о высадке в Нормандии.
«Уважаемый господин Рузвельт, — писал Сталин, — Советское правительство с удовлетворением отмечает подготовку к операции «Оверлорд». Однако нас беспокоят задержки. Противник перебрасывает войска на восток, наши потери растут. Прошу вас ускорить высадку».
Он отложил перо, перечитал. Позвал Молотова.
— Как тебе?
— Жёстко, товарищ Сталин. Но справедливо.
— Отправляй.
Письмо ушло шифровкой через посольство. Ответ пришёл через две недели.
«Уважаемый маршал Сталин, — писал Рузвельт, — операция готовится в соответствии с планом. Мы понимаем вашу озабоченность и делаем всё возможное. Высадка состоится в июне. Верьте нам».
Сталин усмехнулся:
— Верьте нам. Они всё тянут.
— Может, действительно готовятся? — осторожно спросил Молотов.
— Может, и готовятся. Но если бы не наши миллионы жертв, они бы готовились до пятидесятого.
В июне сорок четвёртого союзники высадились в Нормандии. Сталин получил телеграмму от Рузвельта:
«Операция началась. Желаю успеха».
Сталин ответил коротко:
«Благодарю. Желаю того же».
Он знал: теперь война пойдёт быстрее. Германия зажата с двух сторон. Конец близок.
5. Пакт в тени
Секретные соглашения подписывались ночью, в Кремле, без свидетелей. Только Сталин, Молотов и приехавший тайно представитель польского правительства.
Речь шла о границах.
— Польша получает земли на западе, — говорил Сталин. — За счёт Германии. А мы оставляем за собой Западную Украину и Западную Белоруссию. Это справедливо.
Поляк молчал. Он понимал, что спорить бесполезно. Сталин уже всё решил.
— Мы согласны, — сказал он наконец. — При условии, что Польша будет независимой.
— Будет, — пообещал Сталин. — Дружественной Советскому Союзу, но независимой.
Поляк кивнул. Подписал документ.
— Об этом никто не узнает, — сказал Молотов. — До окончания войны.
— Почему?
— Потому что союзники будут недовольны. А нам сейчас нужны союзники.
Документ спрятали в сейф. О нём знали пятеро.
После войны, когда устанавливали новые границы, многие удивлялись: как так ловко всё вышло? А это был тот самый секретный пакт.
Поляк, подписавший его, после войны уехал в Лондон. Молчал до самой смерти. Только перед смертью рассказал сыну:
— Я подписал то, что должен был подписать. Иного выбора не было. Война диктует свои условия.
Сын запомнил. Но рассказал только через много лет, когда уже никого из участников не было в живых.

Глава 13. Женщина на фронте

1. Лётчица ночных ведьм
Командир эскадрильи Марина Чечнева вела своё звено на бомбёжку. Ночь, тишина, только гул моторов. Внизу — немецкие позиции, зенитки, прожектора.
— Девочки, — сказала она по радио, — работаем по плану. Заход с севера, сброс с пятисот метров. Удачи.
Её полк называли «ночными ведьмами». Летали на По-2, тихоходных фанерных бипланах. Немцы боялись их как огня.
Марина шла первой. В кабине холодно, ветер продувает насквозь, но она не чувствовала. Только цель, только бомбы, только задание.
— Зенитки справа, — доложила штурман.
— Вижу.
Она маневрировала, уклонялась. Снаряды рвались рядом, но самолёт держался.
— Пошла!
Бомбы отделились, полетели вниз. Вспышки, взрывы, огонь. Цель поражена.
— Уходим!
Она развернулась, пошла на выход. В этот момент снаряд ударил в крыло. Самолёт клюнул, загорелся.
— Марина, прыгай! — закричали по радио.
Она отстегнула ремни, вывалилась из кабины. Рванула кольцо парашюта. Купол раскрылся, её рвануло вверх.
Внизу горел её самолёт. Штурман не успел выпрыгнуть.
Марина приземлилась в лес. Немцы искали, но не нашли. Три дня она пробиралась к своим. Голодная, замёрзшая, но живая.
В полку её встретили слёзами.
— Марина, жива!
— Жива, — ответила она. — А Лена погибла.
Лена была её штурманом, подругой, сестрой. Вместе воевали два года.
— Я отомщу, — сказала Марина. — За Лену, за всех.
Она воевала до конца войны. Совершила девятьсот вылетов, сбросила сотни тонн бомб. Получила звезду Героя.
После войны вышла замуж, родила детей. Но каждую ночь ей снился тот полёт, огонь, и Лена, которая не успела.
2. Санитарка
Зинаида Туснолобова была санитаркой. Выносила раненых с поля боя, перевязывала, тащила в укрытие. Маленькая, худенькая, но сильная духом.
Под Воронежем в сорок третьем она вынесла сорок бойцов за один день. Ползла под пулями, тащила на себе, не останавливалась.
— Зина, отдохни, — говорили ей.
— Потом, — отвечала она. — Раненые ждут.
В очередной атаке её ранило. Пуля попала в ногу, потом в руку. Она упала, но продолжала ползти к раненому.
— Сейчас, миленький, сейчас...
Немцы заметили, открыли огонь. Ещё одна пуля, ещё. Она потеряла сознание.
Очнулась в госпитале. Врачи смотрели на неё с ужасом.
— Зина, — сказал хирург, — у тебя тяжёлые ранения. Ногу придётся ампутировать.
— Делайте, — ответила она. — Лишь бы жить.
Ампутировали ногу, потом руку. Она перенесла десять операций, но выжила.
— Я ещё пригожусь, — говорила она врачам. — Я ещё танцевать буду.
На протезах она научилась ходить. Потом танцевать. Вышла замуж за того самого бойца, которого спасла под Воронежем.
После войны работала на заводе, растила детей. Каждый год девятого мая надевала ордена и выходила на парад.
Люди смотрели на неё и плакали.
— Как вы смогли? — спрашивали.
— А как иначе? — отвечала она. — Родина позвала — я пошла.
3. Политрук
Анна Тимофеева была политруком роты. Женщина на такой должности — редкость, но она заслужила. Воевала с сорок первого, прошла отступление, окружение, ранение.
Её рота держала оборону на важной высоте. Немцы атаковали пятый раз за день. Солдаты устали, падали духом.
— Товарищи, — сказала Анна, — смотрите на меня. Я женщина, а я не сдаюсь. Неужели вы, мужики, слабее?
Солдаты засмеялись, подтянулись.
— В атаку! — скомандовала Анна.
Она бежала первой, с пистолетом в руке. Солдаты за ней. Немцы дрогнули, побежали.
Высоту взяли.
После боя командир полка написал представление к ордену. Но из штаба пришла резолюция: «Политрука Тимофееву снять с должности за чрезмерную эмоциональность. Женщина не должна командовать в бою».
Анну перевели в тыл, в политотдел. Она плакала, просилась обратно, но приказ есть приказ.
— Я им покажу эмоциональность, — говорила она подругам. — Я столько лет воевала, а они...
В тылу она работала с ранеными, поднимала дух, писала письма на фронт. Солдаты её любили, называли матерью.
После войны вернулась домой, в Саратов. Работала в школе, учила детей истории. Рассказывала им о войне правду, без прикрас.
— Вы должны помнить, — говорила она. — Не для мести, а чтобы больше не повторилось.
Умерла в восемьдесят пятом, за месяц до Парада.
4. Танкистка
Александра Ращупкина воевала в танковых войсках. Командовала Т-34, била немцев под Харьковом, на Курской дуге, в Белоруссии.
Мужики сначала не принимали: баба в танке? Но она быстро доказала, что воюет не хуже.
— Сашка, — говорили ей, — ты откуда такая смелая?
— Из деревни, — отвечала она. — У нас там бабы сильные.
В бою под Харьковом её танк подбили. Прямое попадание в моторное отделение. Машина загорелась.
— Выходим! — скомандовала она.
Экипаж выскочил, отбежал. Саша выпрыгнула последней, и в этот момент взорвался бензобак.
Она потеряла сознание. Очнулась в госпитале. Врачи смотрели мрачно.
— Нога, — сказал хирург. — Тяжёлое ранение. Спасти не удастся.
— Режьте, — ответила она. — Мне и на одной жить.
Ногу ампутировали. Саша научилась ходить на протезе, потом водить машину. Вернуться в строй не смогла, но приехала в родной полк на встречу.
— Сашка! — кричали танкисты. — Живая!
— Живая, — улыбалась она. — И вас бить буду, если плохо воюете.
После войны работала на заводе, проверяла танки. Говорила: «Я в них знаю толк. Сама горела».
Умерла в девяносто первом. Похоронили с воинскими почестями.
5. Последнее письмо
Перед гибелью она писала мужу:
«Родной мой, если это письмо дойдёт до тебя, значит, меня уже нет. Не скорби. Я сделала своё дело. Я защищала Родину, защищала тебя, защищала нашу будущую жизнь.
Мы столько лет мечтали о доме, о детях, о тихой старости. Не получилось. Война забрала нашу мечту.
Но ты живи. Живи за нас двоих. Найди другую, будь счастлив. Я не ревную. Я хочу, чтобы ты был счастлив.
Я люблю тебя. Люблю так, как не любила никого. И буду любить всегда, даже оттуда, откуда не возвращаются.
Твоя Таня».
Она погибла на следующий день. Осколок мины, прямо в сердце.
Письмо пришло через месяц. Муж читал и плакал. Плакал и не мог остановиться.
Он не женился больше. Прожил один, растил детей, которых она не успела родить — взял из детдома.
Каждый год, девятого мая, он приходил на могилу, читал это письмо вслух.
— Я помню, — говорил он. — Я всегда помню.

Глава 14. Контрнаступление

1. Зима 1942 года. Начало операции «Малый Сатурн»
Декабрь сорок второго. Сталинград. Немцы окружены, но ещё сильны. Командование готовит операцию «Малый Сатурн» — удар по флангам, чтобы не дать немцам деблокировать армию Паулюса.
Генерал Ватутин докладывал Сталину по телефону:
— Товарищ Сталин, войска готовы. Ударим через два дня.
— Уверены? — спросил Сталин.
— Уверен. Немцы не ждут удара в такую погоду.
— Действуйте.
Мороз стоял под тридцать. Снег, ветер, метель. Лётная погода — никакая. Но наступать надо.
В ночь на шестнадцатое декабря артиллерия открыла огонь. Тысячи орудий били по немецким позициям. Земля дрожала, небо полыхало.
— Вперёд! — скомандовал Ватутин.
Танки пошли. Т-34, Т-70, «Валентайны» — всё, что могло двигаться. За танками — пехота в белых маскхалатах.
Немцы не ожидали. Их оборона трещала по швам. Первые линии смяли, вторые прорвали, третьи обошли.
— Связь с корпусом! — кричал Ватутин. — Докладывайте!
— Прорвались, товарищ генерал! Углубляемся!
Операция шла успешно. Немцы отступали, бросая технику. Манштейн, который шёл на выручку Паулюсу, остановился. Понял: не пробиться.
Через неделю кольцо окружения стало плотнее. Паулюс оказался в ловушке.
Ватутин докладывал в Москву:
— Задача выполнена. Фланги прикрыты, немцы отброшены.
Сталин ответил коротко:
— Молодцы. Продолжайте.
Операция «Малый Сатурн» вошла в историю как образец зимнего наступления. Удар в лютый мороз, по глубокому снегу, без авиационной поддержки — и победа.
Цена была высокой. Тысячи погибших, замёрзших, раненых. Но цель достигнута.
2. Танковая атака на Калач
Экипаж Семёнова участвовал в штурме Калача-на-Дону. Город был ключом к Сталинграду, немцы держали его крепко.
— Задача, — объявил комбат, — прорваться к мосту, не дать немцам взорвать. Вперёд пойдут танки, за ними пехота.
Семёнов осмотрел свою тридцатьчетвёрку. Машина старая, но надёжная. Экипаж — Петро за рычагами, Васька на заряжании, сам он — командир и наводчик.
— Пошли.
Танки двинулись к городу. Немцы открыли огонь сразу. Снаряды рвались рядом, но пока не попадали.
— Вижу «Тигра»! — крикнул Петро.
Семёнов поймал в прицел тяжёлую машину. Выстрел. Снаряд отскочил от брони.
— Бей под башню!
Второй выстрел. «Тигр» дёрнулся, задымил.
— Есть!
Но радоваться некогда. Справа появился ещё один, слева — самоходка.
— Петро, маневрируй!
Петро крутил танк как мог. Снаряды свистели мимо, но один ударил в борт. Хорошо, что скользом — не пробил.
— К мосту! — крикнул Семёнов.
Они выскочили к реке. Мост был цел, но немцы уже закладывали взрывчатку.
— Огонь по сапёрам!
Пулемёт ударил, разметал немцев. Танк выскочил на мост, переехал на тот берег.
— Мы первые! — заорал Васька.
Следом шли другие. Мост был наш.
За этот бой Семёнов получил орден Красного Знамени. Но главной наградой было то, что экипаж остался жив.
— Петро, Васька, — сказал он вечером, — спасибо, мужики. Без вас бы не справился.
— Ладно тебе, командир, — ответил Петро. — Мы ж вместе. До конца.
До конца было ещё далеко.
3. Пехота в снегу
Пехота наступала по пояс в снегу. Мороз, ветер, пули. Солдаты шли молча, только хриплое дыхание и скрип снега.
Рядовой Степан Нестеренко шёл в первой цепи. Винтовка наперевес, автоматчики справа и слева. Немецкие пулемёты били не переставая.
— Ложись! — крикнул сержант.
Все упали в снег. Пули свистели над головой.
— Ползком, к оврагу!
Поползли. Снег забивался в рукава, за воротник, таял от тепла тела. Холод пробирал до костей.
Степан полз и думал: только бы не замёрзнуть. Только бы добраться.
Добрались. Овраг укрывал от пуль. Сержант пересчитал людей.
— Двоих нет, — сказал он. — Видно, остались там.
Степан оглянулся. Там, в снегу, лежали двое. Не шевелились.
— Вперёд, — скомандовал сержант. — Не останавливаться.
Вылезли из оврага, снова побежали. Немцы били из миномётов. Мины рвались, вздымая снег и землю.
Рядом со Степаном упал солдат. Степан наклонился: жив, ранен в ногу.
— Помоги, — прошептал солдат.
Степан поднял его, потащил. Тяжело, неудобно, но тащил.
— Бросай, — крикнул сержант. — Сам погибнешь.
— Не брошу.
Тащил, пока не упал сам. Подбежали санитары, подхватили раненого.
— Спасибо, — сказал тот. — Спасибо, брат.
Степан кивнул и побежал догонять своих.
К вечеру взяли деревню. Немцев выбили, закрепились. Степан сел у печки, горевшей в разбитом доме, и заплакал.
— Ты чего? — спросил сосед.
— Замёрз, — ответил Степан. — И страшно.
— Всем страшно. Ты держись.
Степан держался. Воевал до самого Берлина. Вернулся домой без ноги, но живой.
Каждый год в День Победы он вспоминал тот бой, тот снег, того раненого солдата, которого спас.
— Не зря, — говорил он внукам. — Всё было не зря.
4. Немецкий дневник
Ганс Вайс, лейтенант вермахта, воевал с первого дня. Брест, Смоленск, Москва, Сталинград. Теперь он был в окружении, в котле под Сталинградом.
Он вёл дневник каждый день. Записывал всё, что видел и чувствовал.
«15 декабря 1942 года. Мы окружены. Холод, голод, нет патронов. Русские кричат "ура" и идут на нас, как призраки. Вчера потерял половину роты. Замёрзших хоронить некому — земля мёрзлая».
«18 декабря. Сегодня видел, как русские танки пошли в атаку. Их Т-34 — отличные машины. Наши "Тигры" лучше, но их мало. А у русских — сотни. Они лезут, как будто не боятся смерти».
«20 декабря. Поймал себя на мысли, что завидую русским. Они знают, за что воюют. За свою землю, за свои дома. А мы? За фюрера? За великую Германию? Здесь, в этом аду, все эти слова кажутся пустыми».
«23 декабря. Еды нет совсем. Едим лошадей, которые уже пали. Пьём снег. Солдаты болеют, умирают. Мораль на нуле. Офицеры пьют шнапс, чтобы забыться».
«25 декабря. Рождество. Вспомнил дом, мать, сестру. Они, наверное, думают, что я скоро вернусь. Я не вернусь. Я это знаю».
«28 декабря. Русские прорвались в город. Мы отступаем к универмагу. Паулюс приказал держаться до последнего. До какого последнего? Уже всё кончено».
«31 декабря. Новый год. Русские стреляют из всех орудий. Наверное, празднуют. А мы сидим в подвале и ждём конца. Кто-то застрелился. Я думаю: может, тоже? Но не могу. Хочу жить».
Последняя запись в дневнике датирована 10 января 1943 года:
«Русские пошли в последнюю атаку. Мы не выдержим. Прощайте все, кого я любил. Простите меня».
Дневник нашли наши солдаты, когда брали в плен остатки немецкой армии. Ганс Вайс погиб в тот же день, застреленный снайпером.
Дневник передали в штаб, перевели, изучили. Он стал одним из свидетельств того, что немецкие солдаты тоже были людьми. Только на другой стороне.
5. Пленный генерал
31 января 1943 года фельдмаршал Паулюс сдался в плен. Его привели в штаб Рокоссовского, в подвал универмага.
— Генерал-фельдмаршал Паулюс, — представился он через переводчика.
Рокоссовский кивнул:
— Садитесь. Хотите есть?
Паулюс кивнул. Ему принесли суп, хлеб, чай. Он ел жадно, не скрывая голода.
— Ваша армия разгромлена, — сказал Рокоссовский. — Что вы думаете?
Паулюс молчал долго. Потом сказал:
— Я выполнял приказ.
— Все выполняли приказы. Но вы — командующий. Вы могли сдаться раньше, спасти тысячи жизней.
Паулюс опустил голову:
— Я думал, что Гитлер пришлёт помощь.
— Не прислал. И не собирался.
Паулюс молчал. Потом попросил:
— Дайте сигарету.
Ему дали. Он закурил, закашлялся.
— Русские сигареты крепкие, — сказал он.
— Наши, — ответил Рокоссовский. — «Пролетарии». Немецких нет.
Паулюс усмехнулся:
— Понимаю.
Его увезли в Москву. В плену он пробыл до пятьдесят третьего. Потом вернулся в Германию, жил в ГДР, работал в военной истории.
На вопрос журналистов, что он думает о Сталинграде, отвечал:
— Это была катастрофа. Не только военная, но и моральная. Мы проиграли не потому, что у русских было больше танков. Мы проиграли потому, что они были правы.

Глава 15. Сталинград. Освобождение

1. Последний бункер
Остатки 6-й армии держались в подвале универмага. Голодные, замёрзшие, обречённые. Офицеры жгли документы, солдаты стрелялись.
— Господин фельдмаршал, — докладывал адъютант, — русские в соседнем здании. Нам не продержаться и часа.
Паулюс сидел за столом, смотрел в одну точку. Перед ним лежал пистолет. Он думал: застрелиться или сдаться?
— Господин фельдмаршал, — повторил адъютант.
Паулюс поднял голову:
— Передайте, что мы сдаёмся.
Адъютант вышел. Паулюс убрал пистолет в кобуру.
Через час его вывели из подвала. Солдаты Красной армии смотрели на него без ненависти. Скорее с любопытством.
— Фельдмаршал, — сказал кто-то. — А наш, советский, ни одного не было. Только генералы.
Паулюса увезли. А в подвале остались тела тех, кто не захотел сдаваться. Кто предпочёл смерть плену.
Их похоронили в братской могиле, без имён.
2. Знамя над заводом
Сержант Яковлев, тот самый, что держал дом Павлова, получил приказ: водрузить знамя над заводом «Красный Октябрь».
Завод был разрушен до основания. Стены стояли, но без крыш, без перекрытий, с зияющими дырами от снарядов. Но он нашёл место — уцелевшую трубу, самую высокую точку.
— Лезу, — сказал он товарищам.
— Осторожно, Яков. Там ещё могут быть немцы.
— Нет там немцев. Бежали.
Он полез по лестнице, держа знамя в зубах. Внизу собрались солдаты, смотрели.
— Давай, Яков! — кричали. — Выше!
Он долез до верха. Привязал знамя, расправил. Красное полотнище взметнулось на ветру.
— Ура! — закричали внизу. — Ура!
В этот момент подошёл фотограф. Щёлкнул кадр. Этот снимок облетел потом все газеты.
Яковлев спустился, его качали, обнимали.
— Герой! — кричали. — Герой Сталинграда!
Он улыбался, но в глазах была грусть. Слишком много друзей осталось лежать под этими руинами.
После войны он вернулся в Сталинград, работал на том же заводе. Каждый год поднимался на ту трубу, чтобы проверить, цело ли знамя.
Умер в восемьдесят седьмом. Похоронили на Мамаевом кургане, среди героев.
3. Письмо из Москвы
Жена Семёнова, Анна, получила извещение в феврале сорок третьего:
«Ваш муж, старший лейтенант Семёнов Алексей Петрович, в боях под Сталинградом пропал без вести».
Она прочитала и уронила бумагу на пол. Пропал без вести — это не убит. Это значит, может быть жив. Но где? Как найти?
Она писала письма каждый день. В часть, в госпитали, в Москву. Ответы приходили стандартные: «Сведений не имеем», «Розыск продолжается», «Ожидайте».
Анна ждала. Работала на заводе, растила дочь, верила.
В мае пришло письмо. Не извещение, а письмо, написанное знакомым почерком.
«Аня, родная, я жив. Был ранен, контужен, лежал в госпитале под Саратовом. Не мог писать — руки не слушались. Сейчас поправляюсь. Скоро вернусь. Люблю. Твой Алёша».
Анна прочитала, перечитала, закричала от радости. Дочь проснулась, испугалась.
— Мама, что?
— Папа жив, доченька! Папа жив!
Она плясала по комнате, обнимала дочь, смеялась и плакала одновременно.
Через месяц Семёнов вернулся. Худой, седой, с палочкой, но живой.
— Аня, — сказал он, обнимая жену, — прости, что заставил ждать.
— Главное, что вернулся.
Они сидели на кухне, пили чай, говорили до утра. О войне, о смерти, о жизни. О том, что будет дальше.
— Я на завод пойду, — сказал Семёнов. — Танки делать. Там я нужнее.
— А нога?
— Ничего, научимся.
Он пошёл на завод. Работал мастером, учил молодых. Иногда, по ночам, кричал во сне. Анна будила, гладила по голове.
— Всё хорошо, — шептала. — Война кончилась.
— Кончилась, — отвечал он. — А память осталась.
4. Девочка в руинах
Лизе было одиннадцать лет, когда началась война. В Сталинграде она жила с мамой и бабушкой. Папа ушёл на фронт в первые дни.
В августе сорок второго началась бомбёжка. Их дом разбомбили. Мама и бабушка погибли. Лиза осталась одна.
Она спряталась в подвале разрушенного дома. Там было темно, холодно, страшно. Но Лиза не выходила.
— Нельзя, — говорила она себе. — Немцы убьют.
Она ела то, что находила в развалинах. Сухари, консервы, иногда сырую картошку. Воду собирала с подоконников после дождя.
Так прошло сорок дней.
В октябре в подвал спустились наши солдаты. Увидели Лизу, замерли.
— Девочка, ты живая? — спросил сержант.
Лиза молчала. Смотрела на него большими глазами и молчала.
— Ты что, немая?
Она покачала головой. Но говорить не могла. Разучилась за сорок дней одиночества.
Солдаты забрали её, накормили, обогрели. Она сидела у печки и смотрела на огонь. В руках держала куклу — старую, без головы.
— Как зовут? — спросили её.
— Лиза, — прошептала она впервые за много дней.
Солдаты переглянулись.
— Лиза, поедем с нами. Мы тебя в тыл отправим, к хорошим людям.
Она кивнула.
Лизу эвакуировали в Саратов, в детдом. Там она отогрелась, отъелась, заговорила. Но куклу хранила всю жизнь.
После войны нашёлся её отец. Вернулся с фронта, искал дочь два года. Нашёл в детдоме, забрал домой.
— Папа, — сказала Лиза, — а мама с бабушкой где?
Отец заплакал:
— Нет их, доченька. Погибли.
Лиза кивнула. Она знала.
Они жили вдвоём, растили сад, ходили на могилу. Каждый год девятого мая Лиза приносила туда цветы и свою куклу.
5. Разговор у костра
Ночь. Костер. Солдаты греются, курят, говорят.
— Мужики, — сказал молодой сержант Коля, — а что после войны делать будем?
Все задумались.
— Я домой поеду, — сказал пожилой ефрейтор Дорохов. — В деревню. Там у меня хата, хозяйство. Буду землю пахать.
— А немцы же сожгли всё, — заметил кто-то.
— Отстрою. Не впервой.
— А я в Ленинград вернусь, — сказал ленинградец Вася. — Посмотрю, что осталось от города. Говорят, там ничего не осталось.
— Восстановят, — сказал Дорохов. — Люди восстановят.
— А я женюсь, — засмеялся Коля. — Невеста ждёт. Письма пишет каждый день.
— А если разлюбила? — спросил кто-то.
— Не разлюбила. Я знаю.
Семёнов слушал и молчал. Потом сказал:
— А я домой поеду, к жене и дочке. Буду с ними жить, детей растить. Чтобы они войны не знали.
— Не узнают, — сказал Дорохов. — Мы для них постарались.
Все замолчали. Смотрели на огонь. Каждый думал о своём.
— А если я не вернусь? — вдруг спросил Коля. — Если убьют?
— Не каркай, — оборвал Дорохов. — Вернёшься.
Коля вздохнул:
— Ладно. Давайте спать.
Улеглись. Костер догорал. Ночь была тихая, звёздная.
Коля не вернулся. Погиб через неделю, под Орлом.
А разговор у костра запомнился всем, кто его слышал.

Глава 16. Эвакуация и труд

1. Завод в Сибири
Эвакуированный завод работал в Сибири круглосуточно. Мороз за сорок, станки на улице под навесами, люди в валенках и телогрейках, но работали.
Инженер Кузнецов, тот самый, что в начале войны модернизировал Т-34, теперь руководил цехом. Приходил затемно, уходил затемно.
— Алексей Иваныч, — докладывал мастер, — план горит. Люди сутками не выходят.
— Знаю, — отвечал Кузнецов. — А фронт ждёт. Каждый танк на счету.
Он придумал новую технологию сварки. Упростил процесс, сократил время. Танки пошли быстрее.
— Молодец, Кузнецов, — сказал директор. — Орден дадим.
— Не надо ордена, — ответил Кузнецов. — Дайте лучше резину для сапог. Люди мёрзнут.
Резину дали. Сапоги сшили. Люди работали дальше.
В сорок третьем Кузнецов получил письмо от жены: «Лёша, наш Коля погиб под Минском. В сорок первом ещё. Мы только сейчас узнали».
Он прочитал и сел на ящик. Посидел, встал, пошёл в цех.
— Что случилось, Алексей Иваныч? — спросил мастер.
— Сын погиб, — ответил Кузнецов. — Работать надо.
Он работал. Ещё больше, ещё упорнее. Каждый танк, который выходил из цеха, он проверял лично.
— Этот, — говорил он, — за Колю. Этот за Петю. Этот за всех.
После войны вернулся в Сталинград. Восстанавливал завод, на котором работал до войны. Жил в общежитии, потом дали квартиру.
Каждый год девятого мая приходил к памятнику погибшим. Стоял молча, клал цветы.
2. Женщины за станками
На заводе работали женщины. Девчонки, вчерашние школьницы, стояли у станков по двенадцать часов. Учились у старых мастеров, заменяли ушедших на фронт мужчин.
Тоня пришла на завод в сорок втором, семнадцати лет. Никогда не видела станка, но научилась быстро.
— Тоня, — говорил мастер, — ты молодец. План перевыполняешь.
— Стараюсь, — отвечала она. — Для фронта стараюсь.
Однажды к ней подошла пожилая женщина. Посмотрела, заплакала.
— Ты чья будешь? — спросила.
— Розенбаум, — ответила Тоня. — А что?
— Розенбаум? — женщина всплеснула руками. — Так я ж твою маму знала. Мы в одном городе жили, до войны.
Тоня замерла. Мама погибла в гетто, отец — на фронте. Она осталась одна.
— Расскажите, — попросила она. — Расскажите про маму.
Женщина рассказывала долго. Какая мама была красивая, какая добрая, как хорошо пела. Тоня слушала и плакала.
— Не плачь, — сказала женщина. — Мама бы гордилась тобой. Танки делаешь, фронту помогаешь.
Тоня вытерла слёзы и пошла к станку. Работала до ночи.
После войны она стала инженером. Работала на том же заводе, учила молодых. Никогда не рассказывала, что пережила. Только внукам, под старость.
— Я за станком стояла, — говорила она. — Для Победы стояла.
3. Письмо с фронта
Семёнов писал жене редко. Некогда было. Но каждое письмо было событием.
«Аня, здравствуй. Я жив, здоров, воюю. Сейчас под Курском, готовимся к большому бою. Говорят, немцы танков много подогнали. Но мы не боимся. У нас тоже танки есть, и люди надёжные.
Как там дочка? Растёт? Учится? Передай ей, что папа её любит и скоро вернётся. Как только разобьём фашистов — сразу домой.
Ты береги себя. Не болей. Я вернусь, обязательно вернусь.
Целую. Твой Алёша».
Письмо шло три месяца. Пришло, когда Семёнов уже был в госпитале после Курской дуги. Анна прочитала, заплакала.
— Жив, — шептала она. — Жив, мой родной.
Она хранила все его письма. В шкатулке, перевязанные ленточкой. Перечитывала иногда, когда становилось тяжело.
После войны, когда Семёнов вернулся, она показала ему эту шкатулку.
— Смотри, — сказала. — Все твои письма. Каждое слово помню.
Он обнял её:
— Спасибо, что ждала.
— А кто ж ещё? — ответила она. — Я же жена.
4. Хлеб для фронта
В колхозе под Новосибирском бабы пахали, сеяли, убирали. Мужиков не было — все на фронте. Оставались старики, женщины, дети.
Трактористка Анна Ковалёва работала от темна до темна. Днём в поле, ночью в мастерской. Спала по три часа.
— Аня, — говорила ей мать, — убьёшься ведь.
— Не убьюсь, — отвечала Анна. — Надо для фронта хлеб растить. Солдатам есть надо.
В сорок третьем собрали рекордный урожай. Анна получила орден Ленина.
— За что? — удивилась она. — Я ж просто работала.
— За труд, — сказали ей. — За то, что фронт кормила.
Она приколола орден к телогрейке и пошла дальше работать.
После войны вышла замуж, родила детей. Но каждое лето выходила в поле, садилась на трактор.
— Привычка, — говорила. — Без земли не могу.
Умерла в девяносто пятом, на девятом десятке. Похоронили с орденами.
5. Детский сад в цеху
На заводе был детский сад. Прямо в цеху, в углу, отгороженном фанерой. Там сидели дети рабочих, пока матери стояли у станков.
Воспитательница тётя Даша учила их петь, считать, рисовать. Иногда выводила погулять между станками.
— Дети, — говорила она, — это станки. На них ваши мамы делают танки. Танки наши солдаты бьют фашистов.
Дети слушали, кивали.
Маленький Петя спросил однажды:
— А мой папа тоже фашистов бьёт?
— Бьёт, Петенька, — отвечала тётя Даша. — Он на фронте, герой.
Петя гордился. Папа был герой.
В сорок четвёртом пришла похоронка на Петькиного отца. Тётя Даша не знала, как сказать. А Петя сам догадался.
— Папа погиб? — спросил он.
— Погиб, сынок, — тётя Даша заплакала.
Петя молчал долго. Потом сказал:
— Значит, теперь я за папу буду. За станок встану, когда вырасту.
И встал. После войны выучился, пришёл на тот же завод. Работал до пенсии.
А детский сад в цеху работал до самого конца войны.

Глава 17. Разведка-2: «Кольцо»

1. Агент в Берлине
Полковник Александр Белов работал в Берлине под видом дипломата. Немецкий язык — как родной, манеры — арийские, документы — безупречные.
Его задача была — добыть информацию о немецких ракетах Фау-2. Гитлер делал на них ставку, надеясь изменить ход войны.
Белов втирался в доверие к немецким офицерам, посещал приёмы, собирал информацию по крупицам.
— Герр Белов, — сказал ему однажды знакомый инженер, — вы не представляете, что мы создаём. Ракеты, которые долетят до Лондона, до Нью-Йорка. Война будет выиграна.
— Очень интересно, — ответил Белов. — Расскажите подробнее.
Инженер рассказал. Не всё, конечно, но достаточно.
Ночью Белов передал шифровку в Москву. Утром его арестовали.
— Герр Белов, — сказал гестаповец, — вы работаете на русских. Мы знаем.
Белов молчал. Его пытали, но он не сказал ни слова.
Через неделю его расстреляли. Но информация уже ушла в Москву. Наши знали о Фау-2 и готовились.
После войны Белову дали звание Героя посмертно.
2. Шифровальщица возвращается
Зина Петрова, та самая шифровальщица из Главы 7, получила повышение. Теперь она руководила группой дешифровки.
— Зинаида Павловна, — докладывали ей, — перехвачено сообщение. Код сложный.
— Давайте, — говорила она. — Разберёмся.
Она сидела в комнате, заваленной картами, схемами, радиограммами. Работала по шестнадцать часов, спала урывками.
— Зина, отдохни, — говорили коллеги.
— Успею, — отвечала она. — Война кончится — отдохну.
В сорок четвёртом она расшифровала сообщение о подготовке немецкого наступления в Арденнах. Передала союзникам. Те успели подготовиться.
— Спасибо, — сказал американский атташе. — Вы спасли тысячи жизней.
— Не за что, — ответила Зина. — Мы же союзники.
После войны она вышла замуж, родила детей. Работала в архивах, разбирала трофейные документы.
Умерла в две тысячи пятом, в возрасте восьмидесяти трёх лет.
3. Операция «Молния»
Группа диверсантов под командованием капитана Гришина получила задание: взорвать стратегический мост в Белоруссии. Мост охранялся, минировать надо было скрытно.
В группе был боец по фамилии Ковальчук. Тот самый, что когда-то служил в полиции у немцев, потом ушёл к партизанам, искупал вину кровью.
— Ковальчук, — сказал Гришин, — пойдёшь в разведку. Ты местный, знаешь подходы.
— Есть, — ответил Ковальчук.
Он ушёл ночью, вернулся под утро.
— Товарищ капитан, — доложил он, — мост охраняют рота пехоты, два пулемёта, прожектора. Можно подобраться с востока, там овраг.
— Действуем, — решил Гришин.
Ночью они поползли к мосту. Ковальчук впереди, показывал путь. Добрались до опор, заложили взрывчатку.
— Готово, — прошептал подрывник. — Минус тридцать минут.
— Отходим.
Немцы заметили, открыли огонь. Ковальчук упал, раненый.
— Уходите, — крикнул он. — Я задержу.
Он отстреливался, пока были патроны. Потом рванул гранату.
Мост взлетел на воздух. Группа ушла.
Ковальчука похоронили в лесу, без имени. Но товарищи помнили: он искупил.
4. Допрос пленного офицера
В штаб армии доставили немецкого офицера. Майор, разведчик, важная птица.
Допрашивал его полковник Соколов, опытный контрразведчик.
— Имя? — спросил он.
— Ганс Штольц, — ответил пленный.
— Звание?
— Майор.
— Часть?
Пленный молчал.
Соколов не торопил. Такие не сдаются сразу. Надо выждать.
— Вы понимаете, — сказал он, — что ваша армия разбита? Война проиграна?
— Я выполнял приказ, — ответил Штольц.
— Все вы выполняли приказы. Но приказы бывают разные.
Соколов раскрыл папку:
— Мы знаем о вас многое. Ваша группа работала под Смоленском. Передавала данные о наших частях. Мы перехватили несколько ваших радиограмм.
Штольц побледнел:
— Это ложь.
— Это факты. Можете не сознаваться, мы и так знаем. Но если поможете, смягчим участь.
Штольц молчал долго. Потом заговорил.
Он рассказал о явках, о связях, о планах. Часть была правдой, часть — ложью. Соколов проверял, перепроверял.
— Он врёт, — сказал он коллегам. — Но в его вранье есть система. Он вводит нас в заблуждение, чтобы мы пошли по ложному следу.
— Что делать?
— Работать. Проверять каждое слово.
Через месяц установили: три явки, которые назвал Штольц, были ложными. А одну, которую он скрыл, нашли.
Штольца расстреляли как шпиона. Перед смертью он сказал:
— Я сделал всё, чтобы спасти своих. Жаль, не получилось.
Соколов запомнил эти слова. Уважение к врагу, но долг есть долг.
5. Код «Весна»
Зина Петрова дежурила в ту ночь одна. Аппаратура работала, шифровки приходили одна за другой.
Вдруг сигнал. Особый, срочный.
Она принялась расшифровывать. Руки дрожали — такие сигналы всегда означали что-то важное.
Через час перед ней лежал текст:
«Весна началась. Повторяю: весна началась. Группа "Юг" подтверждает готовность. Ждите сигнала "Багратион"».
Зина перечитала три раза. Код «Весна» означал начало операции «Багратион» — грандиозного наступления в Белоруссии.
Она набрала номер прямого провода:
— Товарищ генерал, срочное сообщение. Код «Весна».
На том конце помолчали. Потом коротко:
— Ждите. Сейчас приедем.
Через полчаса в подвал спустились люди в штатском. Забрали расшифровку, уехали.
Зина сидела и думала: неужели скоро конец? Неужели доживём?
Через месяц началась операция «Багратион». Немцев разгромили, Белоруссию освободили.
Зина получила благодарность от командования. Спрятала в ящик стола и продолжила работать.

Глава 18. Белоруссия. Освобождение

1. Лесные братья
Партизаны Белоусова ждали Красную армию в лесах. Связь с командованием была, знали: скоро.
— Товарищ капитан, — докладывал разведчик, — наши в десяти километрах. Танки, артиллерия, пехота.
— Встречаем, — приказал Белоусов.
Партизаны построились. Кто в чём — в немецком, в нашем, в гражданском. Но все с оружием, все готовы.
Когда показались первые танки, партизаны закричали «ура». Выбежали навстречу, обнимали танкистов, плакали.
— Дождались! — кричали. — Наши пришли!
Командир танковой бригады, полковник Громов, пожал руку Белоусову:
— Спасибо, капитан. Много нам помогли. Дороги минировали, мосты взрывали, связь нарушали.
— Мы своё дело делали, — ответил Белоусов. — За Родину.
— Теперь вместе пойдём. На Берлин.
— Пойдём.
Партизаны влились в регулярные части. Кто-то остался воевать, кто-то вернулся к мирной жизни.
Белоусов ушёл с армией. Прошёл Польшу, Германию, дошёл до Берлина.
После войны вернулся в Белоруссию, работал в лесничестве. Лес он любил больше всего.
2. Город-призрак
Минск лежал в руинах. Немцы, отступая, взрывали всё, что могли. Центр города был уничтожен, окраины горели.
Жители выходили из подвалов. Худые, грязные, в лохмотьях. Смотрели на солдат и плакали.
— Наши, — шептали они. — Наши пришли.
Один старик подошёл к танку, постучал по броне:
— Сынки, спасибо вам. Спасибо, что освободили.
Танкист высунулся из люка:
— Дедушка, вы не плачьте. Теперь всё хорошо будет.
Старик кивнул, но плакал.
По улице шла женщина. В руках — фотография. Она показывала её каждому встречному:
— Сына моего не видели? Петю? Он на фронте был, в сорок первом ушёл.
Солдаты молчали. Кто знает, где этот Петя?
Женщина села на обочину и заплакала. К ней подошла девушка в военной форме.
— Мама? — спросила она.
Женщина подняла голову. Смотрела непонимающе.
— Надя? — прошептала она. — Наденька?
— Мама!
Они обнялись. Это была та самая Надя из Главы 1, дочь Семёна Петровича. Она искала мать три года. И нашла.
Солдаты вокруг улыбались. Кто-то вытирал слёзы.
— Вот это встреча, — сказал танкист. — Ради такого стоит воевать.
3. Победное письмо
Надя нашла мать. А ещё она нашла письмо, которое ждала три года.
Оно лежало в старом почтовом ящике, чудом уцелевшем в разбомблённом доме. Конверт пожелтел, чернила выцвели, но адрес был виден.
«Наде Семёновне, город Минск...»
Она вскрыла дрожащими руками. Внутри — треугольник, сложенный по-солдатски.
«Здравствуй, Надя! Пишу тебе из госпиталя под Горьким. Я жив, ранен, но поправляюсь. Помнишь, мы прощались на хуторе? Я обещал вернуться. Я вернусь.
Только не знаю, где ты сейчас. Письма возвращаются. Но я буду писать. Буду верить, что ты жива.
Люблю. Твой Ваня».
Надя прочитала и заплакала. Ваня жив! Её Ваня жив!
Она бросилась к матери:
— Мама, он жив! Ваня жив!
Мать обняла её:
— Дождалась, доченька. Дождалась.
Через месяц они встретились. На вокзале, среди толпы, он увидел её сразу. Подбежал, обнял.
— Надя, — шептал он. — Наденька.
— Ваня, ты жив. Ты живой.
Он был без ноги, на костылях. Но живой.
— Я обещал вернуться, — сказал он. — И вернулся.
Они поженились через неделю. Прожили вместе пятьдесят лет, вырастили детей и внуков.
Каждый год, девятого мая, Ваня надевал ордена, и они шли на парад. Держась за руки, как тогда, на вокзале.
4. Суд над бургомистром
Бывшего бургомистра, Петра Ильича Соболева, привезли в Минск в сорок четвёртом. Судили открыто, в здании театра, при полном зале.
— Подсудимый, — спросил судья, — признаёте ли вы себя виновным в сотрудничестве с оккупантами?
Соболев поднял голову:
— Признаю.
— В выдаче евреев на расстрел?
— Признаю.
Зал ахнул.
— Почему вы это делали?
Соболев молчал долго. Потом заговорил:
— Я думал, что смогу спасти хоть кого-то. Что если я буду бургомистром, то смягчу приказы, помогу людям. А вместо этого стал палачом.
— Вы понимаете, что приговорили к смерти две тысячи человек?
— Понимаю. И не ищу оправданий.
В зале кричали:
— Расстрелять! Смерть!
Судья поднял руку:
— Тишина в зале.
Он зачитал приговор:
— Высшая мера наказания — расстрел, с конфискацией имущества.
Соболев выслушал спокойно. Только когда его уводили, обернулся к залу:
— Простите меня, люди. Простите, если сможете.
Его расстреляли на рассвете.
Многие потом говорили: правильно. Другие молчали. А третьи думали: а как бы я сам поступил на его месте?
5. Колокола
В Минске уцелела церковь. Немцы превратили её в склад, но не разрушили. Когда вошли наши, колокола молчали три года.
Священник, отец Николай, переживший оккупацию в подвале, вышел на паперть. Посмотрел на солдат, на танки, на дымящиеся руины.
— Сыны мои, — сказал он, — помолимся за павших.
Солдаты снимали шапки. Кто крестился, кто просто стоял молча.
Отец Николай поднялся на колокольню. Взял верёвки. Ударил в колокол.
Звук поплыл над разрушенным городом. Гулкий, печальный, торжественный.
Люди останавливались, слушали. Плакали.
— Звонят, — шептали они. — Колокола звонят. Значит, жизнь продолжается.
После службы к отцу Николаю подошёл офицер:
— Батюшка, можно я тоже позвоню? За родителя своего, погибшего.
— Звони, сынок.
Офицер поднялся, дёрнул верёвку. Колокол ответил.
Потом подходили другие. Солдаты, жители, дети. Каждый хотел ударить в колокол. Словно это могло вернуть погибших.
Колокола звонили до вечера.
А наутро армия ушла дальше, на запад.

Глава 19. Украина. Возвращение

1. Хутор Петровича
Семён Петрович вернулся в свой хутор под Харьковом в сорок четвёртом. Шёл пешком от самой станции, двадцать километров. Ноги гудели, сердце колотилось.
Он подошёл к тому месту, где стояла его хата. Там был пустырь. Пепелище, заросшее бурьяном.
— Нет хаты, — сказал он вслух. — Нет.
Он сел на землю и заплакал. Впервые за всю войну.
Рядом с пепелищем стояла старая яблоня. Та самая, под которой они с Марфой Ильиничной сиживали вечерами. Яблоня уцелела.
Семён Петрович подошёл к ней, погладил кору.
— Здравствуй, — сказал он. — Я вернулся.
Яблоня молчала.
Он решил строить заново. Нанялся в соседнем колхозе, заработал денег, купил лес. За лето срубил новую хату. Маленькую, но свою.
Осенью пришло письмо от дочери. Надя писала, что жива, что нашла мать, что Ваня вернулся.
— Живы, — прошептал Семён Петрович. — Все живы.
Он сел писать ответ. Долго подбирал слова, потом написал просто:
«Дочка, я тоже жив. Хату новую поставил. Приезжайте. Отец».
Надя приехала через месяц. С Ваней, с матерью. Обнимались, плакали, смеялись.
— Батя, — сказала Надя, — а где Марья Ильинична?
— Тут, — Семён Петрович показал на холмик за хатой. — Похоронил я её. В сорок втором, от тифа.
Надя заплакала. Встала на колени перед холмиком.
— Мама, прости, что не успела. Прости.
Ваня стоял рядом, молчал. Потом сказал:
— Мы её не забудем.
Жизнь потихоньку налаживалась. Весной вспахали огород, посадили картошку. Ваня, несмотря на раненую ногу, работал наравне со всеми.
— Ничего, — говорил он. — Я на одной ноге не хуже, чем другие на двух.
К осени собрали урожай. Семён Петрович смотрел на полные закрома и улыбался.
— Теперь не пропадём, — говорил он. — Теперь жить будем.
2. Надя и курсант
Они встретились на вокзале в Харькове. Надя приехала за продуктами, а он стоял у касс, с костылём и вещмешком.
— Ваня! — закричала она.
Он обернулся. Увидел её и замер.
— Надя?
Они бросились друг к другу. Обнялись, забыв про всё на свете.
— Я думала, ты погиб, — шептала она. — Три года ни слуху ни духу.
— В плену был, — ответил он. — Бежал, потом к партизанам, потом снова в строй. Ногу вот потерял.
— Ничего, — она гладила его по лицу. — Главное, что живой.
Они стояли посреди вокзала, и люди смотрели на них с улыбкой. Такие встречи были редкостью в то время.
— Поехали со мной, — сказала Надя. — На хутор, к бате. Отдохнёшь, поправишься.
— А ты?
— Я с тобой.
Они поехали. Ваня сидел в телеге, смотрел на поля, на сожжённые деревни, на восстанавливающиеся хаты.
— Всё заново, — сказал он. — Как после потопа.
— Зато живые, — ответила Надя. — А остальное наживём.
На хуторе его встретили как родного. Семён Петрович обнял, похлопал по плечу:
— Молодец, что вернулся. Теперь вместе хозяйствовать будем.
Ваня кивнул. Он не умел ничего, кроме как воевать. Но научился.
Через год они поженились. На свадьбе гулял весь хутор — человек десять. Пили самогон, пели песни, плясали.
— Горько! — кричали гости.
Ваня целовал Надю, и ему казалось, что счастье возможно. Даже после всего.
3. Могила сына
Мать Кузнецова, Анна Михайловна, всю войну искала могилу сына. Коля погиб под Минском в сорок первом, но где похоронен — никто не знал.
В сорок четвёртом, когда Минск освободили, она поехала туда. Добиралась неделю, на попутках, на поездах, пешком.
На месте боёв сорок первого всё заросло травой. Воронки, окопы, остатки техники. Анна Михайловна ходила по полю, спрашивала местных.
— Не знаем, — отвечали ей. — Тут много наших лежит. Братские могилы есть, но кто в них — неизвестно.
Она пошла на кладбище. Большое, военное, с рядами холмиков и звёздочками.
— Коля, — шептала она. — Где ты, сынок?
Она обошла все могилы. Читала фамилии. Колиной не было.
Уже собралась уходить, как увидела старушку, сидевшую на скамейке.
— Бабушка, — спросила Анна Михайловна, — не знаете, где здесь похоронены бойцы сорок первого?
— А ты ищешь кого?
— Сына. Колю Кузнецова.
Старушка задумалась.
— Кузнецова? Был тут один, в братской могиле. За околицей, у леса. Там наших много лежит.
Анна Михайловна побежала туда. За околицей, у леса, стоял обелиск. Простой, деревянный, с красной звездой.
«Здесь похоронены воины Красной армии, погибшие в боях с немецко-фашистскими захватчиками в июне-июле 1941 года».
Фамилий не было.
Анна Михайловна упала на колени. Прижалась лицом к земле.
— Коля, — шептала она. — Сынок. Прости, что не уберегла. Прости.
Она положила на могилу письмо, которое писала ему всю войну. Сто пятьдесят семь писем, сложенных в стопку.
— Это тебе, — сказала она. — Читай, сынок.
И уехала.
После войны она приезжала сюда каждый год. Сажала цветы, поправляла оградку. А когда состарилась, завещала похоронить себя рядом.
Так и лежат они теперь вместе. Мать и сын.
4. Суд над коллаборантом
Сын бургомистра, Павел Карась, вернулся в родной город в сорок пятом. Пришёл пешком из Германии, где был на принудительных работах.
В городе его не ждали. Карась-старший сбежал с немцами, мать умерла в оккупацию. Павел остался один.
Он пошёл в военкомат. Рассказал всё: как служил в полиции, как охранял склады, как помог партизанам.
— Проверим, — сказали ему. — Жди.
Через месяц его арестовали.
— Карась Павел Петрович, — зачитали обвинение, — обвиняется в сотрудничестве с оккупационными властями, службе в полиции, пособничестве врагу.
Павел молчал. Что он мог сказать?
На суде вызвали свидетелей. Партизаны, которых он предупредил о засаде, дали показания в его пользу.
— Он помогал нам, — сказал один. — Рисковал жизнью, передавал сведения.
— Но он служил в полиции, — возражал судья. — Носил немецкую форму.
— По принуждению, — ответил свидетель. — Другого выхода у него не было.
Суд длился три дня. Приговорили к десяти годам лагерей.
Павел выслушал приговор спокойно. Только когда его уводили, обернулся к матери, сидевшей в зале. Она плакала.
— Мама, не плачь, — сказал он. — Я выдержу.
Он отсидел восемь лет. Вышел по амнистии, уехал в другой город, работал на заводе. Никому не рассказывал о прошлом.
Только перед смертью, в девяносто первом, написал письмо в совет ветеранов:
«Я не герой и не предатель. Я просто хотел выжить. И помогал, чем мог. Простите, если виноват».
Письмо это хранится в музее.
5. Новое поле
В сорок пятом крестьяне вышли на поля. Весна, пахота, сев. Но земля была нашпигована минами.
Тракторист Степан Кузьмич вёл трактор по полю и думал о своём. Сын погиб, жена умерла, один остался.
Вдруг взрыв. Трактор подбросило, Степана выбросило из кабины.
Он очнулся в госпитале. Руки, ноги целы, контузия.
— Повезло, — сказал врач. — Мина была старая, слабая. А могли и убить.
Степан вернулся в колхоз. Теперь перед пахотой поле проверяли сапёры. Медленно, осторожно, метр за метром.
Сапёр лейтенант Петренко шёл с миноискателем. Вдруг прибор запищал.
— Мина, — сказал он. — Отойдите.
Он обезвредил её. Потом ещё одну. Потом ещё.
За день собрали двадцать мин. А поле большое, на всю жизнь хватит.
— Когда же это кончится? — спросил кто-то.
— Никогда не кончится, — ответил Петренко. — Мины будут находить и через сто лет.
Он ошибся. Через пятьдесят лет поле было чистым. Но тогда, в сорок пятом, никто в это не верил.
Степан Кузьмич дожил до шестидесятого. Каждую весну выходил в поле, крестился и начинал пахать.
— Земля, — говорил он. — Она кормилица. Она не виновата.

Глава 20. Берлин. Штурм

1. Рейхстаг. 30 апреля
Сержант Яковлев, тот самый, что держал дом Павлова и водружал знамя над заводом, теперь штурмовал Рейхстаг.
— Вперёд! — крикнул он. — За мной!
Солдаты ворвались в здание. Немцы стреляли из окон, с лестниц, из подвалов. Бой шёл за каждую комнату.
Яковлев бежал по коридору, стреляя на ходу. Рядом падали товарищи, но он не останавливался.
— Наверх! — крикнул он. — К куполу!
Они пробивались к крыше. Немцы отстреливались отчаянно, но наши напирали.
На лестнице Яковлева ранило. Пуля попала в плечо, рука повисла плетью.
— Командир, назад! — закричали солдаты.
— Не назад, — ответил он. — Вперёд!
Он бежал, истекая кровью, но бежал. За ним — остальные.
Прорвались. На крыше уже были свои. Знамя готовили к водружению.
— Давай, — сказал Яковлев. — Я прикрою.
Сержант Меликов взял знамя, полез на купол. Немцы стреляли, но он лез.
Вот оно, красное полотнище, взметнулось над Берлином.
— Ура! — закричали внизу. — Ура!
Яковлев смотрел и улыбался. Потом потерял сознание.
Очнулся в госпитале. Руку спасли, но она плохо работала.
— Ничего, — сказал он врачу. — Главное, что Рейхстаг взяли.
2. Знамя над Рейхстагом
Сержант Меликов водружал знамя под огнём. Немцы стреляли с соседних зданий, пули свистели рядом, но он лез.
— Давай, Меликов! — кричали снизу. — Ещё немного!
Он долез. Привязал знамя к фигуре коня, расправил. Красное полотнище затрепетало на ветру.
В этот момент его сфотографировал военный корреспондент. Снимок облетел весь мир.
Меликов спустился, его обнимали, качали.
— Герой! — кричали. — Герой!
Он улыбался, но думал о тех, кто остался лежать на лестницах Рейхстага.
После войны он вернулся домой, в Киргизию. Работал в колхозе, растил детей. О войне рассказывал редко.
— Там много было героев, — говорил он. — Я просто оказался в нужном месте.
Умер в две тысячи первом. Похоронили с воинскими почестями.
3. Последний приказ
В бункере под рейхсканцелярией Гитлер отдавал последние приказы. Карты, телефонные трубки, адъютанты.
— Где Венк? — кричал он. — Где его армия?
— Мой фюрер, — отвечали ему, — Венк не пробивается. Русские замкнули кольцо.
Гитлер смотрел на карту. Красные флажки окружали Берлин со всех сторон.
— Предательство, — прошептал он. — Всё предательство.
Он сел в кресло. Рядом стояла Ева Браун, бледная, с остановившимся взглядом.
— Ева, — сказал Гитлер, — ты готова?
— Да, мой фюрер.
Он достал пистолет. Она взяла ампулу с ядом.
В соседней комнате Геббельс писал завещание. Борман жёг документы.
— Через час, — сказал Гитлер. — Всё кончится через час.
Выстрел прозвучал глухо. Адъютант вошёл через несколько минут. Фюрер был мёртв.
— Сжечь, — приказал он. — Сжечь тела.
Трупы облили бензином и подожгли.
Война для Германии закончилась.
4. Ганс Вайс
Бывший лейтенант Ганс Вайс, тот самый, что вёл дневник под Брестом и Сталинградом, дожил до Берлина. Он был уже не лейтенантом — простым солдатом фольксштурма, без ноги, с костылём.
Когда наши вошли в город, он сидел в подвале разрушенного дома. Рядом — такие же старики и калеки, последняя надежда Гитлера.
— Русские близко, — сказал кто-то. — Надо сдаваться.
— Не сдаваться, — ответил другой. — Драться до конца.
Ганс молчал. Он давно понял, что война проиграна. И что он не хочет умирать.
Он выполз из подвала с белой тряпкой. Поднял руки.
— Не стреляйте, — крикнул он по-русски. — Я сдаюсь.
Солдат, увидевший его, поднял автомат. Но другой остановил:
— Погоди. Он же без ноги.
Ганс подошёл ближе. Солдат смотрел на него с ненавистью.
— Ты немец? — спросил он.
— Да.
— Фашист?
— Я солдат. Просто солдат.
Солдат замахнулся прикладом. Ганс закрыл лицо руками.
— Не надо, — раздался голос. — Он сдался.
Подошёл офицер. Посмотрел на Ганса, на его костыль, на белый флаг.
— Отведите в штаб, — приказал он. — Пусть допросят.
Ганса увели. По дороге тот самый солдат, что хотел ударить, вдруг заплакал.
— У меня семья в Освенциме погибла, — сказал он. — Все. А я его пожалел.
Ганс молчал. Что он мог сказать?
В плену он пробыл до сорок седьмого. Вернулся в Германию, в свою деревню под Мюнхеном. Дом был цел, мать жива.
— Сынок, — сказала она, обнимая его. — Ты вернулся.
— Вернулся, мама.
Он прожил ещё тридцать лет. Никогда не рассказывал о войне. Только дневник свой хранил, как память.
5. Письмо в бутылке
Семёнов стоял на берегу Шпрее. Берлин горел, дымился, но бой уже затихал. Победа.
Он достал из кармана бумагу и карандаш. Написал:
«Аня, я в Берлине. Война кончается. Я жив. Скоро буду дома. Люблю тебя и дочку. Алёша».
Сложил письмо, засунул в пустую бутылку. Закупорил и бросил в реку.
— Ты чего? — спросил подошедший Петро.
— Письмо жене, — ответил Семёнов. — Пусть плывёт.
— Доплывёт?
— Не знаю. Но попытка не пытка.
Они стояли на берегу, смотрели на воду. Бутылка покачивалась на волнах, потом скрылась из виду.
Через сорок лет, в восьмидесятых, её нашли в Шпрее. Реставрировали, прочитали. Передали в музей.
Дочь Семёнова, уже взрослая женщина, приехала в Берлин, держала это письмо в руках.
— Папа, — сказала она. — Ты доплыл.

Глава 21. Победа

1. 9 мая. Москва
В ночь на девятое мая Москва не спала. По радио объявили: война кончилась. Германия капитулировала.
Люди выходили на улицы. Обнимались, целовались, плакали. Незнакомые становились родными.
— Победа! — кричали. — Победа!
На Красной площади собрались тысячи. Салют, огни, песни. Кто-то плясал, кто-то молился.
Старушка в платочке стояла у Кремлёвской стены и крестилась.
— Спасибо тебе, Господи, — шептала она. — Спасибо, что дожила.
Рядом молодой солдат, весь в орденах, обнимал девушку.
— Вернулся, — говорил он. — Вернулся, любимая.
Она плакала и смеялась одновременно.
Где-то в толпе потерялся ребёнок. Его искали, нашли, несли на руках.
— Сынок, — кричала мать, — сынок!
Весь город гудел. Казалось, сама земля радуется.
А на рассвете на Красную площадь вышел старик. Седой, с палочкой, в старой шинели. Посмотрел на Кремль, на звезду, и сказал:
— Я дожил, сынок. Ты не дожил, а я дожил. Прости.
Он положил на брусчатку солдатский треугольник — письмо с фронта от погибшего сына.
И ушёл.
2. Телеграмма
Жена Семёнова, Анна, узнала о Победе по радио. Сидела на кухне, пила чай, и вдруг — голос Левитана.
— Говорит Москва! Акт о безоговорочной капитуляции Германии подписан...
Она замерла. Потом закричала:
— Лена! Лена, иди сюда!
Дочь прибежала:
— Мама, что?
— Война кончилась! Победа!
Они обнялись и заплакали. Плакали долго, не могли остановиться.
А через три дня пришла телеграмма:
«Аня, я жив. Возвращаюсь. Люблю. Алёша».
Она прочитала и упала на колени.
— Спасибо, Господи, — шептала она. — Спасибо.
Дочь подняла её:
— Мама, папа едет! Надо встречать!
Они побежали на вокзал. Стояли в толпе, смотрели на прибывающие поезда.
— Не пропустим? — волновалась Лена.
— Не пропустим, — отвечала Анна. — Я его узнаю из тысячи.
И узнала. Когда поезд остановился и из вагона вышел худой, седой человек с палочкой, она бросилась к нему.
— Алёша!
— Аня!
Они обнялись и замерли. Люди вокруг улыбались, кто-то вытирал слёзы.
— Папа, — сказала Лена, — а ты какой-то старый.
— Старый, дочка, — ответил Семёнов. — Четыре года войны — это не шутка.
Они пошли домой. По улицам Москвы, по которым когда-то шли на фронт. Теперь возвращались.
— Жить будем, — сказал Семёнов. — Обязательно будем.
3. Девочка с куклой
Лиза, та самая девочка из Сталинграда, что сорок дней просидела в подвале, теперь жила в детдоме. Ей было четырнадцать.
В день Победы воспитательница собрала всех в зале.
— Дети, — сказала она, — война кончилась. Мы победили.
Дети молчали. Они не очень понимали, что такое победа. Они знали только голод, холод и смерть.
— Будет салют, — продолжала воспитательница. — Пойдём смотреть.
Лиза взяла свою куклу — старую, без головы — и пошла со всеми.
На площади было много народу. Все кричали, смеялись, обнимались. Лиза смотрела и не понимала: почему они радуются?
К ней подошла женщина:
— Девочка, ты чья?
— Ничья, — ответила Лиза. — Я из детдома.
Женщина заплакала:
— Доченька, пойдём со мной. Я тебя удочерю.
Лиза посмотрела на неё. Женщина была добрая, с тёплыми глазами.
— А куклу можно взять? — спросила Лиза.
— Можно, доченька. Всё можно.
Так у Лизы появилась новая мама.
Через год она впервые заговорила. Не односложно, а полными фразами. Мама плакала от радости.
— Мама, — сказала Лиза, — а почему ты меня взяла?
— Потому что я тебя люблю, доченька.
Лиза улыбнулась. Впервые за много лет.
4. Памятник павшим
В каждом городе, в каждом селе ставили памятники погибшим. Обелиски, стелы, просто камни с именами.
Учительница Анна Семёновна, та самая, что учила детей в партизанском лагере, теперь ходила по домам и собирала имена.
— Кто у вас погиб? — спрашивала она. — Назовите, запишем.
Люди называли. Отцы, сыновья, дочери, братья. Слёзы, крики, молитвы.
Она записывала в тетрадь. Сто, двести, пятьсот имён.
— Не всех найдём, — говорила она. — Многие без вести пропали. Но мы их тоже запишем. Пусть знают.
В День Победы на площади открывали памятник. Обелиск из гранита, с красной звездой и списком фамилий.
Анна Семёновна стояла в первом ряду и читала:
— Иванов, Петров, Сидоров, Кузнецов...
Список был длинный. Люди плакали.
— Вечная память, — сказала она, когда закончила. — Вечная слава.
Залп салюта. Тишина. И снова слёзы.
После митинга к ней подошла женщина:
— Анна Семёновна, а моего мужа нет в списке.
— Как фамилия?
— Кравчук. Пётр Кравчук.
Анна Семёновна заглянула в тетрадь. Не было.
— Запишем, — сказала она. — Обязательно запишем. Я добавлю.
Она добавляла всю жизнь. Всё новые и новые имена. Пока могла ходить.
Умерла в восемьдесят шестом. Похоронили рядом с памятником, как завещала.
5. Последняя глава дневника
Та самая школьница из Ленинграда, что вела дневник во время блокады, выжила. Лена Ивлева вернулась в родной город в сорок пятом.
Город был страшным. Руины, шрамы от снарядов, пустые глазницы окон. Но он жил.
Лена пошла на Пискарёвское кладбище. Там лежали её мама, бабушка, брат.
Она стояла у братской могилы и молчала. Потом достала дневник.
«9 мая 1945 года, — написала она. — Голод кончился. Я выжила. Мама, бабушка, брат — вы не выжили. Но я буду жить за вас. Я буду помнить каждый день, каждую минуту этой страшной войны. Я расскажу детям и внукам, чтобы знали. Чтобы никогда больше не повторилось.
Спасибо вам, кто погиб. Спасибо вам, кто выжил. Спасибо вам, солдаты, освободившие нас.
Я закрываю этот дневник. Но память останется навсегда».
Она спрятала дневник в шкатулку и пошла домой.
Через пятьдесят лет его нашли и опубликовали. Прочитали миллионы людей. И заплакали.

Глава 22. Демобилизация

1. Вокзал в Москве
Московский вокзал встречал демобилизованных. Поезда приходили один за другим, и из каждого выходили солдаты. Кто на костылях, кто без руки, кто просто усталый и седой.
Их встречали с цветами. Женщины, дети, старики бросались обнимать.
— Сынок! — кричала мать, увидев своего. — Сынок!
Он падал в её объятия и плакал. Взрослый мужик, прошедший войну, плакал как ребёнок.
Сержант Маслов, тот самый, что переправлялся через Волгу, тоже приехал. Его никто не встречал. Мать умерла в оккупации, жена погибла при бомбёжке.
Он стоял на перроне с вещмешком и смотрел на чужие встречи.
— Товарищ, — окликнул его кто-то. — Ты один?
Он обернулся. Девушка, молоденькая, с цветами.
— Один, — ответил он.
— Возьми. — Она протянула ему букет. — С Победой.
Он взял цветы и улыбнулся. Впервые за много месяцев.
— Спасибо, — сказал он. — Спасибо тебе.
Она кивнула и побежала к своему. А он пошёл в город. Искать новую жизнь.
2. Семёнов дома
Семёнов вошёл в свою квартиру. Маленькую, тесную, но свою.
— Аня, — сказал он. — Я дома.
Жена стояла в коридоре и смотрела на него. Потом бросилась на шею.
— Алёша, — шептала она. — Родной мой.
Из комнаты вышла дочь. Смотрела на него большими глазами.
— Папа? — спросила она.
— Я, дочка. Я вернулся.
Она подошла ближе, потрогала его ордена, его седые волосы.
— А ты какой-то не такой, — сказала она. — В фотографии ты молодой.
— Я постарел, дочка. Война постарила.
Она кивнула:
— А спать со мной будешь? Рассказывать про войну?
— Буду, — ответил он. — Обязательно буду.
Он сел на стул, снял сапоги. Нога болела, но это была привычная боль.
— Аня, — сказал он, — я так устал. Четыре года без дома, без семьи. Теперь я никуда не уйду.
— Никуда и не отпущу, — ответила она.
Вечером они сидели на кухне, пили чай и говорили. Обо всём, что было. О том, что будет.
— Жить будем, — сказал Семёнов. — Дочку вырастим, внуков дождёмся.
— Дождёмся, — улыбнулась Анна.
Они дождались.
3. Яковлев в госпитале
Яковлев лежал в госпитале. Раны заживали медленно, рука не слушалась, нога болела.
— Сержант, — говорил врач, — вам бы протез поставить. Легче будет.
— Не надо, — отвечал Яковлев. — Я и так дойду.
Он вставал каждый день, ходил по палате, тренировался. Падал, вставал, снова шёл.
— Упрямый, — говорили медсёстры.
— Другой бы не выжил, — отвечал врач.
В мае его выписали. Он вышел из госпиталя с палочкой, но сам.
На вокзале сел в поезд. Ехал домой, в деревню под Смоленском.
Деревня была сожжена. На месте его хаты — пустырь.
Он постоял, посмотрел. Потом пошёл к соседям, кто уцелел.
— Яков, ты? — удивились они. — Живой?
— Живой, — ответил он. — Помогите хату поставить.
Помогли. За лето срубили новую избу. Маленькую, но свою.
Осенью Яковлев женился на вдове, у которой муж погиб на фронте. Взял её с тремя детьми.
— Теперь мы одна семья, — сказал он. — Вместе и горе, и радость.
Они прожили вместе сорок лет. Вырастили детей, дождались внуков.
Яковлев умер в восемьдесят пятом. Перед смертью сказал:
— Я не зря прожил жизнь. Я Родину защищал.
4. Кузнецов на заводе
Кузнецов вернулся в Сталинград в сорок шестом. Город восстанавливался. На месте руин строили новые дома, заводы, школы.
Он пришёл на свой завод. Тот самый, где делали танки.
— Алексей Иваныч! — встретили его рабочие. — Вернулись!
— Вернулся, — ответил он. — Работать буду.
— А где работать? Завода же нет. Одни стены.
— Стены есть — значит, будет завод.
Он взялся за восстановление. Чертил, рассчитывал, строил. Через два года завод заработал.
— Молодец, Кузнецов, — сказал директор. — Орден дадим.
— Не надо ордена, — ответил Кузнецов. — Дайте лучше квартиры рабочим. Люди в землянках живут.
Квартиры дали. Люди переехали.
Кузнецов работал на заводе до самой пенсии. Учил молодых, передавал опыт. К нему приходили за советом, за помощью.
— Дядя Лёша, — говорили ему, — как лучше сделать?
Он объяснял, показывал, помогал.
В семьдесят лет ушёл на пенсию. Сидел дома, читал книги, смотрел телевизор. Иногда приходил на завод, просто посидеть в цеху.
— Помню, — говорил он, — как мы здесь танки делали. Днём и ночью, без отдыха. Для фронта.
Умер в девяносто первом. Похоронили на аллее Героев.
5. Белоусов в лесу
Капитан Белоусов после войны не мог жить в городе. Душно, тесно, людно. Он вернулся в лес.
— Ты куда? — спрашивали его.
— В лес, — отвечал он. — Там моё место.
Он устроился лесником. Жил в сторожке, ходил по лесу, следил за порядком.
Иногда к нему приезжали бывшие партизаны. Сидели у костра, вспоминали войну.
— Помнишь, как мост взрывали? — говорил один.
— Помню, — отвечал Белоусов. — Как сейчас помню.
— А Кравчука помнишь? Как он гранатой...
— Помню. Всех помню.
Они сидели молча, смотрели на огонь.
— Тяжело без них, — говорил кто-то.
— Тяжело, — соглашался Белоусов. — Но мы за них живём.
Он прожил в лесу тридцать лет. Ни разу не выезжал в город. Только в райцентр за продуктами.
Умер в семьдесят пятом. Нашли его грибники, у сторожки. Сидел на лавочке, смотрел на лес.
Похоронили там же, в лесу. На могиле поставили простой деревянный крест.
Партизаны приезжали к нему каждый год. Помнили.

Глава 23. Суды

1. Нюрнберг
Нюрнбергский процесс начался в ноябре сорок пятого. Главные преступники сидели на скамье подсудимых. Геринг, Риббентроп, Кейтель, Йодль...
Советские прокуроры выступали с утра до вечера. Представляли доказательства, документы, свидетельства.
— Ваша честь, — говорил прокурор, — позвольте представить доказательства преступлений против человечности.
Показывали кадры из Освенцима. Горы трупов, печи, горы волос и обуви. Зал замер.
Подсудимые отворачивались. Кто-то закрывал лицо руками.
— Это ложь! — крикнул Гесс. — Советская пропаганда!
— Это правда, — ответил прокурор. — И вы это знаете.
Процесс длился почти год. Двенадцать подсудимых приговорили к смертной казни.
Геринг отравился в ночь перед казнью. Остальных повесили.
— Это справедливость, — сказал советский судья. — Суровая, но справедливая.
После процесса мир узнал правду о лагерях смерти. О том, что нацисты делали с людьми.
Многие не верили. Говорили: пропаганда. Но документы и свидетельства говорили сами за себя.
2. Суд над предателем
В сорок шестом судили бывшего солдата, служившего в вермахте. Он попал в плен в сорок первом, согласился служить немцам, воевал против своих.
— Подсудимый, — спросил судья, — признаёте ли вы себя виновным?
— Признаю, — ответил тот тихо.
— Почему вы пошли служить врагу?
Он молчал. Потом сказал:
— Страшно было. В плену голод, холод, смерть. А они предложили: будешь служить — будешь сыт. Я и согласился.
— Вы стреляли в своих?
— Стрелял.
— Убивали?
— Убивал.
В зале кричали:
— Расстрелять! Смерть!
Судья поднял руку:
— Тишина.
Приговорили к двадцати пяти годам лагерей.
— Это слишком мало! — кричали люди.
— Это по закону, — ответил судья.
Мать подсудимого поднялась с места:
— Сынок, — закричала она, — прости! Я не уберегла!
— Мама, — ответил он, — не плачь. Я заслужил.
Его увели. Мать упала в обморок.
Через десять лет он вышел по амнистии. Вернулся в родную деревню. Там его никто не принял.
— Предатель, — говорили люди. — Уходи.
Он ушёл. Жил один в лесной сторожке, ни с кем не общался. Повесился через год.
3. Дело врача
В том же сорок шестом судили бывшего полицейского. Того самого, что работал в оккупации. Но в его деле было много свидетелей защиты.
— Он спасал людей, — говорили партизаны. — Предупреждал об облавах, помогал бежать.
— Но он служил немцам, — возражал судья.
— По принуждению. У него семья была, дети. Если бы отказался — расстреляли бы всех.
Свидетелей было много. Десять, двадцать, тридцать человек.
— Он мою дочь спас, — сказала пожилая женщина. — Увёл из облавы, спрятал в подвале.
— И моего сына, — добавил другой.
— И меня, — сказал молодой парень. — Я в партизаны ушёл благодаря ему.
Судья слушал, записывал.
— Подсудимый, — спросил он, — что вы скажете в своё оправдание?
— Я не оправдываюсь, — ответил тот. — Я служил врагу. Но я старался помогать людям. Сколько мог.
Суд присяжных длился три дня. Вердикт: оправдан.
— Свободен, — объявил судья.
Люди в зале зааплодировали. Кто-то плакал.
Он вышел на свободу. Прожил ещё тридцать лет, работал врачом в той же деревне. Люди его уважали.
Умер в семьдесят пятом. На похороны пришла вся деревня.
4. Письмо от Ганса
В сорок седьмом году Семёнов получил письмо из Германии. Конверт был мятый, с чужими штампами.
— Кто это? — удивилась Анна.
— Не знаю.
Он открыл. Внутри — фотография и письмо на русском, корявым почерком.
«Уважаемый товарищ Семёнов, — писали. — Я сестра Ганса Вайса, лейтенанта вермахта. Вы нашли его дневник под Сталинградом и передали в штаб. Через пленных мы узнали, что дневник у вас. Спасибо, что похоронили его. Спасибо, что написали нам. Мы знаем теперь, где он лежит.
Мама каждый день плачет. Но она благодарна вам за то, что вы сделали. Вы враг, но вы человек.
Если будете в Германии, приезжайте к нам. Мы примем вас как родного.
С уважением, Эльза Вайс».
Семёнов перечитал письмо три раза. Посмотрел на фотографию — женщина с детьми, мать и сестра Ганса.
— Аня, — сказал он, — посмотри.
Аня прочитала, заплакала:
— А он мог убить тебя.
— Мог. Но не убил. И я его не убил. Так получилось.
Он спрятал письмо в шкатулку, где лежали все его награды.
— Что будешь делать? — спросила Аня.
— Не знаю. Может, когда-нибудь съезжу.
Он не съездил. Но письмо хранил всю жизнь.
5. Молчание
Многие преступления не были наказаны. Слишком много было виновных, слишком мало времени.
Кто-то бежал в Южную Америку, кто-то сменил имя и жил тихо, кто-то просто растворился в толпе.
Общество хотело забыть. Люди устали от крови, от смертей, от ненависти. Хотелось мира, покоя, нормальной жизни.
— Хватит, — говорили они. — Война кончилась. Надо жить дальше.
Но память не отпускала. Те, кто потерял близких, не могли забыть. Они искали убийц, писали письма, требовали справедливости.
Часто их не слушали.
— Что толку? — говорили чиновники. — Война всё списала.
— Не всё, — отвечали они. — Не всё.
Прошли годы, десятилетия. Преступники умирали своей смертью, в тепле и сытости. А их жертвы лежали в братских могилах, без имён.
Только в девяностых, когда открылись архивы, люди узнали правду. О многих преступлениях, о многих палачах.
— Почему молчали? — спрашивали молодые.
— Боялись, — отвечали старики. — И устали.

Глава 24. Память

1. Книга воспоминаний
Профессор Лебедев, тот самый, что спорил с сыном в начале войны, выжил. Вернулся из эвакуации, восстановил кафедру, начал писать мемуары.
Он писал каждый день, по многу часов. Вспоминал всё: детство, юность, войну, гибель сына.
— Иван Петрович, — говорили коллеги, — зачем вы это пишете? Кому это нужно?
— Нужно, — отвечал он. — Истории нужно. Правде нужно.
Когда рукопись была готова, он отнёс её в издательство. Через месяц пришёл ответ:
«Уважаемый профессор, ваши воспоминания содержат факты, не соответствующие официальной линии. Просим исправить следующие моменты...»
Список был длинный. Лебедев прочитал и усмехнулся.
— Они хотят, чтобы я врал, — сказал он жене.
— Что будешь делать?
— Ничего. Оставлю как есть. Пусть лежит.
Рукопись пролежала в столе двадцать лет. После смерти Лебедева её нашли, издали. Стала бестселлером.
— Почему вы не издали при жизни? — спросили вдову.
— Не разрешали, — ответила она. — А он не умел врать.
2. Фотоальбом
Семья Семёновых собирала фотографии. С войны осталось немного, но каждую берегли.
— Вот это я в Сталинграде, — показывал Семёнов внукам. — А это под Курском. А это в Берлине.
Внуки смотрели, удивлялись:
— Деда, а ты был молодой?
— Был, — улыбался он. — И даже красивый.
— А это кто? — спрашивали они, показывая на незнакомые лица.
— Это друзья мои. Погибли.
Внуки замолкали. Не знали, что сказать.
— Ничего, — говорил дед. — Они погибли, чтобы вы жили. Помните их.
Фотоальбом хранился в шкафу. Каждый год девятого мая Семёнов доставал его, перелистывал, вспоминал.
Анна сидела рядом, молчала. Она тоже помнила.
Когда Семёнов умер, альбом перешёл к дочери. Потом к внукам. Так и хранится до сих пор.
3. Песня матери
Мать погибшего курсанта, того самого, что писал письма из училища, дожила до старости. Каждый вечер она садилась у окна и пела.
Пела колыбельную, которую пела сыну в детстве.
— Баю-баюшки-баю, не ложися на краю...
Соседи привыкли. Знали: это она о сыне.
— Анна Михайловна, — спрашивали её, — зачем вы поёте? Он же не слышит.
— Слышит, — отвечала она. — Душа слышит.
Она пела до самой смерти. Даже когда голос сел, даже когда сил не было.
Перед смертью попросила:
— Похороните меня рядом с ним. Я хочу слышать его.
Её похоронили на кладбище, где лежал сын. Теперь они рядом.
Каждую весну на могиле расцветают цветы. Их сажают местные жители. Помнят.
4. Дерево в парке
В каждом городе, в каждом селе сажали деревья в память о погибших. Липы, берёзы, клёны. Аллеи памяти.
В парке города N посадили сто лип. По числу погибших.
— Сажайте, — сказал старый солдат. — Пусть растут. Как память.
Люди копали ямы, сажали саженцы, поливали. Кто-то плакал.
— Это за моего брата, — сказала женщина, сажая дерево.
— Это за отца, — сказал парень.
— Это за сына, — прошептала старуха.
К вечеру аллея была готова. Сто молодых деревьев, сто надежд.
Через десять лет они выросли. Стали большими, красивыми. Люди приходили сюда отдыхать, гулять, вспоминать.
А через пятьдесят лет аллея стала парком. Главным парком города.
И никто не забыл, почему здесь растут эти деревья.
5. Дневник шифровальщицы
Зина Петрова, та самая шифровальщица, всю жизнь хранила свои записи. Тетради, блокноты, расшифровки. Всё, что осталось от войны.
— Зачем тебе это? — спрашивал муж.
— Память, — отвечала она. — Чтобы не забыть.
В восемьдесят пятом она решила опубликовать дневник. Отнесла в издательство.
— Интересно, — сказали там. — Но много секретного. Надо вырезать.
— Вырезайте, — согласилась она.
Дневник вышел маленьким тиражом. В нём были коды, имена, страхи. И правда о войне, какой её видела шифровальщица.
Книгу быстро раскупили. Пришлось допечатывать.
— Зачем вы это написали? — спросил её журналист.
— Чтобы знали, — ответила она. — Чтобы помнили, какой ценой далась Победа.
Зина умерла в две тысячи пятом. Дневник её хранится в музее.

Глава 25. Новые раны

1. Возвращение в лагерь
Бывший заключённый Освенцима, Егоров, приехал в лагерь в шестидесятом. Через пятнадцать лет после освобождения.
Он шёл по пустым баракам, по плацу, по тому месту, где строили на расстрел. Всё было как тогда. Только людей не было.
Он подошёл к воротам с надписью «Arbeit macht frei». Постоял, посмотрел.
— Вот я и вернулся, — сказал он вслух.
Потом пошёл к бараку, где жил. Дверь была открыта. Внутри — пустые нары, холод, тишина.
Егоров сел на нары, закрыл глаза. Перед ним встали лица. Товарищи, погибшие здесь. Мать, отец, сестра.
Он заплакал. Впервые за много лет.
— Простите, — шептал он. — Простите, что выжил.
Он вышел из барака и пошёл к месту расстрела. Там стоял памятник. Простой камень с надписью: «Жертвам фашизма».
Егоров положил цветы и ушёл.
Больше он никогда не приезжал. Не мог.
2. Сын палача
В Германии, в маленьком городке, жил мальчик по имени Фриц. Ему было десять лет, когда война кончилась. Он не помнил войны, не знал, что делал его отец.
Отец вернулся с фронта в сорок пятом. Молчаливый, мрачный, с пустыми глазами. Никогда не рассказывал о войне.
— Папа, — спрашивал Фриц, — а ты был на войне?
— Был, — отвечал отец.
— А кого ты убивал?
— Врагов.
Больше ничего не говорил.
В шестьдесят пятом отец умер. Разбирая его вещи, Фриц нашёл документы. Старые, пожелтевшие, со свастикой.
Он прочитал и ужаснулся. Отец был в СС. Служил в концлагере. Участвовал в расстрелах.
Фриц сидел на полу и смотрел на эти бумаги. Перед глазами стоял отец — тихий, добрый, любящий.
— Как? — шептал Фриц. — Как ты мог?
Он пошёл к матери. Спросил:
— Ты знала?
Мать заплакала:
— Знала. Но молчала.
— Почему?
— Потому что любила. И потому что стыдно.
Фриц вышел из дома и долго бродил по городу. Он не знал, что делать с этим знанием.
Через год он уехал в Израиль. Работал на стройке, учил иврит, женился. Никогда не рассказывал об отце.
Только перед смертью, в две тысячи десятом, написал письмо в музей Яд ва-Шем:
«Мой отец был палачом. Я не знал. Но я чувствую вину. За него, за Германию, за всех. Простите».
3. Бессонница
емёнов просыпался по ночам. Кричал во сне, метался, просыпался в холодном поту.
— Алёша, — будила его Анна. — Алёша, проснись. Это сон.
Он открывал глаза, смотрел на неё непонимающе.
— Опять? — спрашивал он.
— Опять.
Он садился на кровати, закуривал. Смотрел в темноту.
— Снится мне, — говорил он. — Сталинград снится. Курск снится. Танки горят, люди кричат.
— Это война, — говорила Анна. — Она не отпускает.
— Не отпускает, — соглашался он.
Они сидели так до утра. Молчали, курили, думали.
Утром Семёнов вставал, шёл на работу. Делал вид, что всё нормально.
Но ночью снова кричал.
Так продолжалось годы. Лечили, помогали. Не помогало.
— Память, — говорил врач. — Она сильнее лекарств.
Семёнов дожил до восьмидесяти. Умер во сне. Впервые за много лет спал спокойно.
4. Памятник, которого нет
В городе N во время войны расстреляли сто одного еврея. Стариков, женщин, детей. Просто за то, что они евреи.
После войны выжившие хотели поставить памятник. Обратились в горсовет.
— Не надо, — сказали им. — Зачем ворошить прошлое? Люди хотят забыть.
— Мы не хотим забывать, — ответили они. — Это наши родные.
— Всё равно не надо. Денег нет.
Памятник не поставили.
Через двадцать лет снова попытались. Опять отказали.
Через пятьдесят лет на месте расстрела построили рынок. Торгуют мясом, овощами, фруктами.
Выживших уже почти не осталось. Их дети и внуки живут в других странах. Иногда приезжают, стоят у рынка, молчат.
— Здесь, — говорят они. — Здесь расстреляли.
Памятника нет до сих пор.
5. Письмо, которое не ответили
Девушка из Главы 4, Таня, которая любила немецкого солдата, после войны жила одна. Работала на заводе, ни с кем не дружила.
В пятидесятом она написала письмо в Германию. На адрес, который помнила. Фрицу Мюллеру, обер-ефрейтору.
«Фриц, если ты жив, отзовись. Я жива. Работаю на заводе. Помню тебя. Таня».
Ответа не было.
Она написала ещё раз. Через год. Потом ещё.
Молчание.
В шестидесятом она поехала в Германию. Нашла его деревню. Вошла в дом, где жила его мать.
— Фриц? — переспросила старуха. — Фриц погиб в сорок третьем. Под Орлом.
Таня села на стул и заплакала.
— Он часто говорил о вас, — сказала мать. — Показывал вашу фотографию. Говорил, что любит.
Таня прожила в Германии неделю. Сходила на могилу Фрица. Положила цветы.
Вернулась домой и больше никогда не говорила о нём.
Только перед смертью, в девяносто пятом, сказала внучке:
— Я его любила. Он был хороший. Просто война...

Глава 26. Строительство

1. Новый Сталинград
Сталинград восстанавливали всем миром. Люди ехали со всей страны: строить, работать, жить.
Город лежал в руинах. Ни одного целого дома. Но люди не унывали.
— Отстроим, — говорили они. — Будет ещё краше.
Первыми восстанавливали заводы. Танковые, тракторные, металлургические. Они нужны были стране.
Потом — жильё. Дома, школы, больницы.
Семёнов приезжал в Сталинград каждый год. Смотрел, как растёт город.
— Не узнать, — говорил он. — Были руины, а теперь — красота.
На месте дома Павлова построили мемориал. Люди приходили, смотрели, плакали.
На Мамаевом кургане воздвигли памятник. Родина-мать зовёт. Огромная женщина с мечом.
Семёнов стоял у подножия и смотрел вверх.
— Сколько же вы тут лежите, — шептал он. — Сколько вас.
Он кланялся и уходил.
2. Мост через Волгу
Мост через Волгу заложили в день Победы. Строили пять лет.
Тысячи людей работали на стройке. Инженеры, рабочие, солдаты.
— Мост нужен, — говорил главный инженер. — Чтобы соединить берега. Чтобы люди могли ездить.
Когда мост достроили, открыли движение. Первым прошёл поезд с ветеранами.
Семёнов ехал в том поезде. Смотрел в окно на Волгу, на берега, на город.
— Красиво, — сказал он. — Очень красиво.
На мосту установили мемориальную доску: «Построен в память о погибших в Сталинградской битве».
Семёнов долго стоял у доски, читал имена. Потом перекрестился и пошёл дальше.
3. Школа № 42
В Сталинграде построили новую школу. № 42.
Учительницей там работала бывшая партизанка, Анна Семёновна. Та самая, что учила детей в лесу.
Она вела историю. Рассказывала детям о войне, о блокаде, о партизанах.
— А вы сами воевали? — спрашивали дети.
— Воевала, — отвечала она. — В лесу, с партизанами.
— Страшно было?
— Страшно. Но мы победили.
На стене в классе висели портреты. Погибших одноклассников Анны Семёновны, тех, с кем она училась до войны.
— Это они, — говорила она. — Они не вернулись. Помните их.
Дети помнили. Каждый год девятого мая приносили цветы к этим портретам.
Школа № 42 работает до сих пор. И портреты висят.
4. Завод Кузнецова
Завод Кузнецова, тот самый, что делал танки, теперь выпускал мирную продукцию. Тракторы, комбайны, детали для машин.
Кузнецов работал главным инженером. Приходил на завод рано утром, уходил поздно вечером.
— Алексей Иваныч, — говорили ему, — вы бы отдыхали. Пенсия же.
— Успею, — отвечал он. — Работать надо.
Он любил свой завод. Каждый цех, каждый станок.
— Здесь каждый болт помню, — говорил он. — Каждую гайку.
В семьдесят лет ушёл на пенсию. Но часто приходил, сидел в цеху, смотрел.
— Помню, — говорил он. — Как мы здесь танки делали. Днём и ночью. Для фронта.
Умер в девяносто первом. Завод назвали его именем.
5. Парк Победы
В каждом городе разбивали парки Победы. С аллеями героев, фонтанами, детскими площадками.
В парке города N поставили памятник. Солдат с автоматом и женщина с ребёнком.
— Мама, кто это? — спросил мальчик.
— Это солдат, который нас защищал, — ответила мать. — И женщина, которая ждала.
— А мы их знаем?
— Нет, сынок. Но они погибли за нас.
Мальчик подошёл, положил цветы.
Люди гуляли по парку, отдыхали, радовались жизни. А вечером зажигались огни, играла музыка.
— Хорошо, — говорили старики. — Мирно.
Они садились на скамейки, смотрели на детей, вспоминали войну.
— А помнишь, как мы...
— Помню. Всё помню.

Глава 27. Семья

1. Свадьба Нади
Надя и Ваня поженились в сорок шестом. Свадьба была скромная. Гостей — человек десять.
— Горько! — кричали гости.
Ваня целовал Надю. Она смеялась и плакала.
— Ты чего? — спрашивал он.
— Счастливая, — отвечала она. — Очень счастливая.
Отец Нади, Семён Петрович, сидел во главе стола, улыбался.
— Хорошая пара, — говорил он. — Дай им Бог.
Мать Нади, Марфа Ильинична, не дожила. Но Надя знала: она бы радовалась.
После свадьбы молодые уехали в город. Ваня устроился на завод, Надя пошла учиться на учительницу.
Через год родился сын. Назвали Петром, в честь деда.
— Растёт, — радовался Ваня. — Наш сын.
Жили трудно, но весело. Вместе.
2. Рождение ребёнка
У Семёновых родился сын. Поздний, долгожданный.
— Мальчик, — сказала Анна, выходя из роддома. — Назвали Митей.
Семёнов взял сына на руки и заплакал.
— Ты чего? — удивилась Анна.
— Вспомнил, — ответил он. — Брата моего, Митю. Он под Москвой погиб. В сорок первом.
— Теперь у нас свой Митя будет, — сказала Анна.
Митя рос, крепчал. В три года уже бегал, в пять читал, в семь пошёл в школу.
— Папа, — спрашивал он, — а ты на войне был?
— Был, сынок.
— Страшно?
— Страшно. Но мы победили.
— А меня бы взяли?
— Не дай Бог, — отвечал Семёнов. — Не дай Бог.
Митя вырос, стал инженером. Женился, родил детей. Семёнов дождался внуков.
3. Старость Лебедева
Профессор Лебедев старел. Ходил с палочкой, плохо видел, плохо слышал. Но ум оставался острым.
Он сидел в саду, читал газеты, смотрел на внуков.
— Деда, — подбегали они, — расскажи про войну.
— Что рассказывать? — отвечал он. — Война — это страшно. Люди убивали друг друга. Не надо войны.
— А ты воевал?
— Нет, я в тылу был. Учил студентов. Тоже нужное дело.
Внуки слушали, кивали. Потом убегали играть.
Лебедев смотрел на них и думал о сыне. О Коле, который погиб под Сталинградом.
— Эх, Коля, — шептал он. — Как бы ты радовался этим детям.
Умер Лебедев в семьдесят третьем. Тихо, во сне.
Похоронили рядом с сыном.
4. Письмо в архив
Яковлев, тот самый, что держал дом Павлова, писал воспоминания. Каждый вечер садился за стол и писал.
О боях, о товарищах, о Победе.
— Зачем тебе? — спрашивала жена.
— Чтобы помнили, — отвечал он. — Чтобы дети знали.
Он писал долго, несколько лет. Когда закончил, отнёс в архив.
— Сохраните, — попросил он. — Для истории.
— Сохраним, — пообещали ему.
Воспоминания Яковлева до сих пор хранятся в архиве. Историки читают, изучают.
— Интересно, — говорят они. — Живой голос эпохи.
Сам Яковлев умер в восемьдесят пятом. Не дожил до юбилея Победы несколько месяцев.
Но память о нём осталась. В книгах, в фильмах, в сердцах людей.
5. Фотография на стене
В каждом доме, в каждой квартире висела фотография. Солдат, ушедший на фронт и не вернувшийся.
У кого-то — отец, у кого-то — сын, у кого-то — брат. Смотрели с пожелтевших снимков молодые лица. Вечно молодые.
— Это мой папа, — показывала девочка подружке. — Он погиб под Берлином.
— Красивый, — говорила подружка.
— Красивый. Мама говорит, я на него похожа.
Они стояли перед фотографией и молчали.
А вечером зажигали свечи. Маленькие огоньки в память о тех, кто не вернулся.
— Помним, — шептали люди. — Помним всех.
Фотографии эти хранят до сих пор. Передают из поколения в поколение.
Их лица смотрят на нас. Напоминают. Предупреждают.

Глава 28. Поколение

1. Урок истории
В школе шёл урок истории. Учительница рассказывала о войне.
— Дети, — говорила она, — двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года началась Великая Отечественная война. Она длилась четыре года. Погибло двадцать семь миллионов советских людей.
Дети слушали, но не понимали. Двадцать семь миллионов — это сколько? Это много?
— А вы видели войну? — спросил мальчик с первой парты.
— Нет, — ответила учительница. — Я родилась после войны. Но моя бабушка пережила блокаду.
— А что такое блокада?
Учительница вздохнула. Как объяснить детям, что такое голод, холод, смерть? Они этого не знали.
— Это когда город окружили враги, и люди умирали от голода, — сказала она просто.
Дети замолчали. Кто-то заплакал.
— Не надо плакать, — сказала учительница. — Надо помнить. Чтобы такого больше не повторилось.
После урока дети подходили к ней:
— А мы можем сходить к памятнику? Положить цветы?
— Можете, — улыбнулась она. — Обязательно сходите.
Они пошли. Положили цветы. Постояли молча.
Память жила.
2. Кинотеатр
В кинотеатре показывали фильм о войне. «Летят журавли», «Баллада о солдате», «Они сражались за Родину».
Зрители сидели в темноте и смотрели на экран. Кто-то плакал, кто-то сжимал кулаки.
— Мама, — спросила девочка, — а это правда было?
— Правда, доченька. Всё правда.
— А почему они стреляют? Почему убивают?
— Потому что война. Потому что фашисты напали.
Девочка не понимала. Но запоминала.
После фильма зрители выходили молча. Долго не расходились, стояли у входа.
— Хороший фильм, — говорили они. — Правдивый.
Фильмы о войне снимают до сих пор. И люди смотрят. И плачут.
Память жива.
3. Песня на дискотеке
На дискотеке в сельском клубе играла музыка. Современная, громкая, с ритмичным битом. Молодёжь танцевала, веселилась.
Вдруг диджей объявил:
— А теперь — минута тишины. Девятое мая. День Победы.
Музыка стихла. Все замерли.
Потом заиграла песня. «День Победы» Давида Тухманова.
— День Победы, как он был от нас далёк... — запели все.
Молодые парни и девушки, родившиеся через сорок лет после войны, пели эту песню. Знали слова, чувствовали душой.
Кто-то плакал. Кто-то обнимался.
— За деда, — сказал парень в кожаной куртке. — Он под Сталинградом погиб.
— За моего, — ответила девушка. — Он в Берлин дошел, но раненый умер после войны.
Они стояли и слушали. И пели.
Песня кончилась. Снова заиграла современная музыка. Но настроение было другим. Серьёзным.
— Давай завтра к памятнику сходим, — предложил кто-то.
— Пошли.
Память живёт даже на дискотеках.
4. Книга в библиотеке
В библиотеке на полке стояла книга. «Вторжение». Роман о войне.
Читатели брали её часто. Листали, читали, плакали.
— Это про моего деда, — сказал парень, возвращая книгу. — Он тоже воевал.
— А он жив? — спросила библиотекарь.
— Нет, умер в прошлом году. Но я его помню.
Библиотекарь кивнула:
— Приходите ещё. У нас много книг о войне.
Книга «Вторжение» стала учебником для многих. Школьники писали по ней сочинения, студенты — курсовые, взрослые просто читали.
— Правда написана, — говорили они. — Не приукрашено.
Книгу переиздавали много раз. Тысячи экземпляров разошлись по стране.
И каждый читатель находил в ней что-то своё.
5. Музей памяти
В центре города открыли музей памяти. Большое здание, много залов, тысячи экспонатов.
Письма с фронта, фотографии, ордена, оружие. Всё, что осталось от войны.
Экскурсовод водил школьников по залам:
— Это письмо с фронта. Солдат писал его за час до гибели. Вот его фотография.
Дети смотрели, слушали, запоминали.
— А это что? — спросил мальчик, показывая на витрину с игрушками.
— Это игрушки детей блокадного Ленинграда. Они играли в них, когда умирали от голода.
Мальчик замолчал. Потом тихо сказал:
— Я свою игрушку берегу. Теперь буду ещё больше беречь.
В музее была книга отзывов. Люди писали:
«Спасибо за память». «Мы помним». «Никто не забыт, ничто не забыто».
Музей работает до сих пор. Каждый день приходят люди. Смотрят, помнят, плачут.

Глава 29. Старость

1. Семёнов в парке
Семёнов сидел на скамейке в центре Волгограда. Ему было восемьдесят лет. Седая голова, морщинистое лицо, но глаза всё те же — живые, молодые.
Рядом бегали внуки. Мальчик и девочка, лет семи и девяти.
— Деда, — подбежали они, — расскажи про войну!
— Что рассказывать? — улыбнулся он. — Война — это страшно.
— А ты воевал?
— Воевал. Танкистом был.
— А сколько танков подбил?
— Много. Не считал.
Внуки смотрели на него с восхищением. Их дед — герой.
Семёнов достал из кармана старую фотографию. Экипаж Т-34, 1943 год. Четверо молодых парней улыбаются в камеру.
— Вот это я, — показал он. — Молодой, красивый.
— А это кто? — спросила внучка, показывая на других.
— Это друзья мои. Петро, Васька, Лёха. Все погибли. Я один остался.
Внуки замолчали. Потом мальчик сказал:
— Деда, ты герой.
— Какой я герой, — вздохнул Семёнов. — Я просто делал своё дело. Родину защищал.
Он посмотрел на Волгу, на город, на небо.
— Хорошо тут, — сказал он. — Мирно. Ради этого и воевали.
2. Последний салют
Девятое мая. Центральная площадь. Шествие «Бессмертного полка».
Тысячи людей с портретами своих родных, воевавших на фронте. Река лиц, имён, судеб.
Семёнов шёл в первых рядах. В руках — портрет командира взвода, капитана Григорьева, погибшего под Курском.
— За тех, кто не смог, — говорил он. — За них идём.
Люди кланялись ему. Ветеранов оставалось мало, каждого знали в лицо.
— Семёнов! — кричали. — Живи долго!
Он кивал, улыбался. Но внимание было не нужно. Он шёл за тех, кто не дошёл.
Колонна дошла до Вечного огня. Семёнов положил цветы, постоял, поклонился.
— Ребята, — прошептал он. — Я помню. Мы все помним.
Салют гремел над городом. Красный, зелёный, жёлтый. Люди смотрели в небо и плакали.
Семёнов стоял и смотрел. Думал о своём.
Это был его последний салют. Через месяц он умер.
3. Болезнь Яковлева
Яковлев лежал в больнице. Рак лёгких. Врачи сказали — безнадёжно.
— Сколько осталось? — спросил он.
— Месяц, может, два.
Он кивнул. Спокойно, без паники.
— Хочу на Мамаев курган, — сказал он. — Проститься.
— Вам нельзя, — сказал врач. — Тяжело.
— Можно, — ответил Яковлев. — Я должен.
Его повезли. На носилках, с капельницей, но повезли.
Он лежал на носилках и смотрел на «Родину-мать». Огромная женщина с мечом, символ Сталинграда.
— Красивая, — прошептал он. — Как тогда.
Его подняли, поставили на ноги. Он стоял, опираясь на костыли, и смотрел.
— Я выполнил приказ, — сказал он. — Дом Павлова удержал, знамя водрузил, Берлин взял. Всё выполнил.
Он постоял ещё немного, потом попросил:
— Отвезите обратно.
Через две недели он умер. Похоронили на Мамаевом кургане, как он и просил.
4. Дневник Кузнецова
Кузнецов написал книгу. Воспоминания о заводе, о войне, о товарищах.
— Зачем ты это пишешь? — спрашивали его.
— Чтобы знали, — отвечал он. — Как мы танки делали, как для фронта работали.
Книга вышла маленьким тиражом. Но её заметили историки.
— Ценный источник, — говорили они. — Технические детали, имена рабочих, распоряжения Сталина.
Кузнецов стал знаменит. Его приглашали на встречи, на радио, на телевидение.
— Расскажите, Алексей Иванович, как вы модернизировали Т-34?
Он рассказывал. Подробно, с чертежами, с цифрами.
Молодые инженеры слушали, записывали, учились.
— Спасибо, — говорили они. — Вы нам очень помогли.
Кузнецов улыбался:
— Я всегда помогал. Сначала танками, теперь знаниями.
Умер он в девяносто третьем. Книга его до сих пор в библиотеках.
5. Письмо, найденное в стене
В девяностых годах в Ленинграде реставрировали старый дом. Разбирали стены, меняли перекрытия.
В одной из стен нашли тайник. Старая тетрадь, исписанная карандашом.
— Смотрите, — сказал рабочий. — Тут что-то есть.
Позвали историков. Те прочитали и ахнули.
Дневник школьницы. Той самой, из Главы 6. Лены Ивлевой.
«15 ноября 1941 года. Сегодня получили по карточкам 125 граммов хлеба...»
«10 января 1942 года. Сегодня видела, как везли трупы на санках...»
«20 января. Мама умерла. Я осталась одна...»
Дневник опубликовали. Его прочитали миллионы. Люди плакали.
Нашли и внуков Лены Ивлевой. Они пришли в музей, держали дневник в руках.
— Бабушка никогда не рассказывала, — сказали они. — Молчала. А это вот написала.
— Теперь знаете, — сказал историк. — Помните.
Дневник хранится в музее блокады. Каждый может прийти и прочитать.
И помнить.

Глава 30. Наследие

1. Музей «Сталинградская битва»
Экскурсовод в музее «Сталинградская битва» был молодой парень, лет тридцати. Внук Семёнова.
— Здравствуйте, — сказал он группе школьников. — Меня зовут Алексей. Сегодня я расскажу вам о Сталинградской битве.
Он водил их по залам, показывал экспонаты, рассказывал.
— Вот это орудие, — показал он. — Из него стреляли наши солдаты. Вот здесь, на реке Мышкове.
Школьники слушали, раскрыв рты.
— А правда, что танки шли по льду Волги? — спросил один.
— Правда, — ответил Алексей. — Шли. И люди шли за ними. Под пулями, под снарядами.
— А ваш дед воевал?
— Воевал. Танкистом. Прошёл всю войну. Дошёл до Берлина.
— Он жив?
— Нет, умер. Но я его помню. И вам советую помнить.
После экскурсии школьники долго не расходились. Стояли у витрин, читали письма, смотрели фотографии.
— Я тоже буду помнить, — сказал мальчик. — Обещаю.
2. Книга «Вторжение в СССР» в школе
Учительница литературы дала классу задание: прочитать главу из книги «Вторжение в СССР». О Брестской крепости.
— Это очень тяжёлая глава, — предупредила она. — Но её нужно прочитать.
Дети читали. Кто дома, кто в классе. Читали и плакали.
— Не может быть, — сказала девочка. — Чтобы люди так умирали?
— Может, — ответила учительница. — Так и было.
На следующий день обсуждали.
— Я бы не выдержал и часа, — сказал один мальчик. — А они держались месяцами.
— Они защищали Родину, — ответила учительница. — Для них это было святое.
— А мы бы так смогли?
Все задумались.
— Не знаю, — сказал кто-то. — Наверное, смогли бы. Если бы надо было.
— Надо, чтобы не надо было, — сказала учительница. — Для этого мы и помним.
3. Памятник в Берлине
В Берлине, на территории, где когда-то был Рейхстаг, стоит памятник. Скромная плита из серого камня.
«Солдатам Красной армии, освободившим Европу от нацизма».
Каждое утро к плите приходят люди. Кладут цветы, стоят молча.
Иногда приходят школьники. Из России, из Германии, из других стран.
— Что здесь было? — спрашивают они.
— Здесь была война, — отвечают учителя. — Здесь наши деды победили фашизм.
Дети слушают, кивают. Потом подходят к плите, кладут цветы.
— Я за своего деда, — говорит русский мальчик.
— Я за мир, — говорит немецкий.
Они стоят рядом. Внуки тех, кто когда-то стрелял друг в друга. Теперь они вместе.
Плиту моют каждую неделю. Школьники из России и Германии. Вместе.
4. Фильм о шифровальщице
В две тысячи десятом году сняли фильм о Зине Петровой, шифровальщице. О её работе, о её жизни, о её подвиге.
Фильм назывался «Код "Зима"».
Актриса, игравшая Зину, получила премию за лучшую женскую роль.
— Я старалась, — сказала она. — Чтобы зритель поверил.
В финале фильма звучал настоящий голос Зины. Запись семидесятых годов:
— Код «Весна» получен. Операция начинается.
Зал замер. Потом зааплодировал.
После фильма к режиссёру подошла пожилая женщина.
— Я дочь Зины Петровой, — сказала она. — Спасибо вам. Мама бы гордилась.
Фильм показывали по телевидению каждый год, девятого мая. Люди смотрели и плакали.
Память о Зине осталась. В фильме, в книгах, в сердцах.
5. Посадка лип
В день восьмидесятилетия Победы в каждом городе сажали по восемьдесят лип. В память о погибших.
Волонтёры, школьники, ветераны вышли на улицы с лопатами.
— Копайте глубже, — учил старый садовод. — Чтобы дерево крепко стояло.
Внуки ветеранов держали лопаты, копали, сажали.
— Это за моего прадеда, — говорил один.
— Это за моего, — отвечал другой.
Липы выстроились в ряд. Молодые, зелёные, живые.
— Будут расти, — сказал мэр города. — Как наша память.
Люди разошлись. А липы остались.
Через десять лет они станут большими. Через двадцать — огромными. Люди будут гулять в их тени, вспоминать, думать.
И помнить.

Глава 31. Смерть героя

1. Последний день Семёнова
Семёнов умер в своей квартире в Волгограде. Утром встал, позавтракал, сел в кресло смотреть телевизор.
По телевизору шла передача о Сталинградской битве. Старые кадры, интервью с ветеранами.
Он смотрел и вспоминал. Всю жизнь вспоминал.
— Папа, — позвала дочь из кухни, — чай будешь?
Он не ответил. Она зашла в комнату и увидела: он сидит в кресле с закрытыми глазами. На лице — улыбка.
— Папа! — закричала она.
Но он уже не слышал.
Врачи сказали: сердце. Остановилось во сне.
— Легкая смерть, — сказали они. — Хорошая.
На похороны пришли сотни людей. Ветераны, школьники, чиновники, простые горожане.
Гроб несли на руках. За ним шли с цветами, с венками, с портретами.
Оркестр играл «Священную войну». Люди плакали.
Похоронили на Мамаевом кургане, рядом с другими героями. На могиле написали: «Семёнов Алексей Петрович, танкист, защитник Сталинграда. 1920–2023».
Вечная память.
2. Прощание
На похороны Семёнова пришли все, кто мог. Ветераны, еле стоявшие на ногах, шли, опираясь на палочки. Школьники с цветами. Молодые офицеры в парадной форме.
— Он был последним из нашего полка, — сказал седой старик в пиджаке с орденами. — Теперь никого не осталось.
— Мы помним, — ответили ему.
Гроб опустили в землю. Оркестр заиграл траурный марш. Люди бросали горсти земли, цветы.
Дочь Семёнова стояла у могилы, держала в руках его фотографию. Ту самую, с экипажем Т-34, 1943 года.
— Папа, — шептала она. — Ты теперь с ними. С Петро, с Васькой, с Лёхой.
Внуки плакали, уткнувшись в мамины плечи.
— Не плачьте, — сказал кто-то из ветеранов. — Он хорошо прожил жизнь. Честно.
После похорон был поминальный обед. Говорили тосты, вспоминали, пели военные песни.
— За Семёнова! — поднимали рюмки. — Вечная память!
Вечером дочь пришла домой, села в его кресло. Включила телевизор. Там снова шла передача о войне.
— Папа, — сказала она. — Я тебя никогда не забуду.
3. Архив погибших
В Центральном архиве Министерства обороны работали историки. Разбирали старые дела, искали неучтённых.
И нашли. Тысячи имён, которые не попали в книги памяти. Солдаты, погибшие в первые месяцы войны, пропавшие без вести, забытые.
— Смотрите, — сказал архивист. — Здесь целый список. Нигде не числятся.
Началась работа. Проверяли, уточняли, добавляли.
Через год вышло дополнение к книге памяти. Тысячи новых имён.
Родственники погибших узнавали, плакали, благодарили.
— Мы думали, он пропал без вести, — говорили они. — А он, оказывается, погиб под Смоленском. Теперь знаем где.
Имена добавили на мемориалы. Везде, где только можно.
— Никто не забыт, — сказал министр обороны. — Ничто не забыто.
4. Письмо, которое дошло
В две тысячи двадцать третьем году в Шпрее нашли бутылку. Старую, заросшую тиной, с пробкой, залитой воском.
Рыбак, нашедший её, передал в музей.
В музее бутылку открыли. Внутри лежало письмо, написанное карандашом на пожелтевшей бумаге.
«Аня, я в Берлине. Война кончается. Я жив. Скоро буду дома. Люблю тебя и дочку. Алёша».
Сотрудники музея ахнули. Они знали эту историю. Семёнов, легендарный танкист, бросивший письмо в реку в день Победы.
Нашли дочь Семёнова. Она приехала в Берлин, держала письмо в руках.
— Папа, — сказала она. — Ты доплыл. Через восемьдесят лет, но доплыл.
Письмо теперь хранится в музее. Рядом с фотографией Семёнова и его экипажа.
Каждый может прийти и прочитать.
И вспомнить.
5. Имя на мемориале
На Мамаевом кургане, среди тысяч имён, высекли новое. «Семёнов Алексей Петрович, командир танкового взвода, 1920–2023».
Рядом — его друзья. Петро, Васька, Лёха. Теперь они вместе.
Дочь Семёнова пришла к мемориалу, провела рукой по буквам.
— Папа, — сказала она. — Ты дома.
Внуки стояли рядом, молчали.
— Деда, — прошептал старший. — Я никогда тебя не забуду.
Они положили цветы и ушли.
А на мемориале горел Вечный огонь. Как память. Как напоминание. Как благодарность.

Глава 32. Вечная память

1. День Победы, 2045 год
Сто лет со Дня Победы. Девятое мая 2045 года.
Ветеранов уже не осталось. Ни одного. Последний умер за год до этого.
Но люди вышли на улицы. Тысячи, миллионы людей.
— Бессмертный полк! — гремело над городами.
Люди несли портреты. Бумажные, деревянные, пластиковые. И голографические.
Волга, 3D-изображения погибших плыли над толпой. Улыбались, махали руками, говорили.
— Я ваш дед, — говорило одно изображение. — Я погиб под Сталинградом. Но я с вами.
Люди плакали и улыбались одновременно.
— Помним, — шептали они. — Помним всех.
Колонны шли по главным улицам. Москва, Волгоград, Ленинград, Минск, Киев. Все города-герои.
У Вечного огня останавливались, клали цветы, стояли молча.
— Спасибо, — говорили люди. — Спасибо за жизнь.
2. Искусственный интеллект «Память»
В музее истории войны установили новую систему. Искусственный интеллект «Память».
Он воссоздавал голоса, манеру речи, воспоминания погибших. На основе писем, дневников, фотографий.
Посетитель подходил к экрану, выбирал имя. И на экране появлялось лицо. Солдат сорок второго года.
— Здравствуй, — говорил он. — Я Иван Петров, рядовой. Погиб под Ржевом. Спрашивай, что хочешь.
Люди спрашивали. О войне, о жизни, о смерти.
— Страшно было? — спрашивал мальчик.
— Страшно, — отвечал солдат. — Но мы победили.
— А ты бы хотел вернуться?
— Хотел. Домой, к маме, к невесте. Но не вернулся. Зато вы живёте.
Дети выходили из музея задумчивые. Они разговаривали с мёртвыми. И понимали: они живы благодаря им.
3. Космическая станция «Сталинград»
В две тысячи пятидесятом году запустили космическую станцию. Орбитальную лабораторию для изучения дальнего космоса.
Назвали «Сталинград». В честь великой битвы.
На борту — копия знамени, водружённого над Рейхстагом. Та самая, с фотографии 1945 года.
— Пусть летит, — сказал президент. — Напоминает всем, какой ценой досталась Победа.
Космонавты на станции каждый год девятого мая выходили в открытый космос. Разворачивали знамя. Салютовали Земле.
— С Победой, — говорили они. — С Днём Победы, Земля!
Их видели миллионы. По телевизору, в интернете, в новостях.
Красное знамя реяло в чёрном космосе. Символ памяти, живущей вечно.
4. Последняя строчка дневника
В две тысячи шестидесятом году в архиве нашли дневник профессора Лебедева. Тот самый, что он писал в эвакуации.
Дневник был почти весь. Не хватало только последней страницы.
На предпоследней было написано:
«Мы должны помнить не для мести, а для того, чтобы больше не было войны. Это наша священная обязанность. Потому что те, кто забывает прошлое, обречены повторять его. Я хочу, чтобы мои внуки жили в мире. Я хочу, чтобы они никогда не знали, что такое голод, холод, смерть. Я хочу, чтобы они помнили нас, стариков, которые прошли через это. И чтобы берегли мир.
Коля, сынок, я тебя никогда не забуду. Ты погиб за то, чтобы другие жили. Спи спокойно.
Я закрываю этот дневник. Но память останется навсегда».
Последняя страница была пустой. Только внизу приписка:
«Эту страницу пишет каждый, кто помнит».
5. Финал
Книга закончена. Но история не кончается.
Каждый день кто-то узнаёт о войне новое. Читает книги, смотрит фильмы, слушает рассказы. И помнит.
Каждый год девятого мая люди выходят на улицы с портретами своих героев. Идут в Бессмертном полку, несут цветы к мемориалам, зажигают свечи.
Каждую минуту где-то звучат песни военных лет. Дети учат стихи о войне. Старики рассказывают внукам.
Память живёт. Передаётся из поколения в поколение.
— Помните! — говорят ветераны. — Помните нас.
— Помним, — отвечают потомки. — Вечно помним.
И пока мы помним — они живы. Солдаты Великой войны. Защитники Отечества. Герои.
Никто не забыт. Ничто не забыто.