Конечная

Было то самое раннее, неуютное утро, когда город еще не проснулся окончательно, но уже кашляет, дымит и торопится жить.

Вокзал тонул в густом, белесом паре. Казалось, что это не туман опустился на землю, а само небо, тяжелое и сырое, упало на крыши вагонов. Пахло мокрым железом, каменным углем и дешевым табаком — запахом дороги, которая для кого-то только началась, а для кого-то, слава богу, закончилась.

Иван Петрович, судебный следователь, человек грузный и уставший от бессонной ночи в купе, вышел на перрон и поёжился.

Слева, занимая собой, казалось, половину мира, стоял паровоз. Он был огромен, черен и горяч. Машина дышала тяжело, с присвистом, словно загнанный зверь, который только что совершил что-то великое и страшное, протащив сквозь ночь сотни спящих людей. Из его нутра вырывались клубы пара, окутывая фигурки прохожих, отчего те становились похожими на призраков.

— Поберегись! — крикнул кто-то сиплым голосом, и мимо прогрохотала тележка носильщика.

Люди спешили. Это была конечная станция, тупик, дальше рельсов не было, но толпа двигалась так, будто собиралась бежать еще верст сто, не меньше. Мелькали поднятые воротники, шляпы, чемоданы. Никто не смотрел друг на друга. Каждый был спрятан в свой футляр из забот, службы, утренней головной боли и мыслей о чае.

Иван Петрович смотрел на эти силуэты в дыму — черные, суетливые, маленькие на фоне исполинского паровоза — и думал о том, как странно устроена жизнь. Вот стоит эта махина из стали, сильная, покорная, выполнившая свой долг. А вокруг нее мечутся люди, которые считают себя хозяевами этой стали, но которые так слабы, что даже легкий сквозняк заставляет их прятать носы в воротники.

В толпе мелькнуло женское лицо — бледное, встревоженное. Дама что-то искала глазами, может быть, встречала мужа, а может, просто потерялась в этом хаосе. На секунду их взгляды встретились. В её глазах была та же усталость и тот же вопрос: «Зачем всё это?», который мучил и его. Но толпа тут же подхватила её и унесла в сторону выхода, в город.

Паровоз вдруг выпустил из клапана струю острого пара, зашипел громко, повелительно, заглушая шарканье сотен ног.

Иван Петрович вздохнул, поправил шляпу и шагнул в общий поток. Нужно было ехать в присутствие, разбирать бумаги, говорить слова, которые ничего не меняют, и делать вид, что это и есть жизнь.

Где-то наверху, сквозь дым и копоть, пыталось пробиться бледное солнце, но до земли доходил только ровный, серый свет.