Ключи и... гл 15. Переворот

Глава 15. Переворот
      Могла и сказала. Я проснулась, солнце протягивало тёплые золотые пальцы к моему лицу, нежно гладило мою кожу. Ещё не вполне очнувшись, я почувствовала кроме солнца присутствие… ни с чем я не могу сравнить присутствие ЕГО, моего Славы, моего милого, единственного человека на земле, единственного полностью моего. Так было всегда, я не помню, чтобы когда-нибудь было иначе, с тех пор, как я родилась, Слава всегда был со мной, он был мой, а я его, мы всегда были одним целым, и разлука убивала меня. И его. Я не сомневаюсь в этом.
      Ещё не в силах полностью владеть своим телом со сна, я протянула руку за спину, и… да, здесь ты, милый, мой милый, любимый, единственный, жизнь моя…
      — Ли… — Слава придвинулся, прижимаясь ко мне, обвивая меня своей рукой. — Милая… Очнулась.
     Он приподнялся надо мной, я, наконец, проснулась окончательно, повернулась к нему, вот ты, твоё лицо, ты бледен немного со сна ли или от недосыпа, под глазами тени. Я коснулась его чудесной кожи.
      — Слава…
      — Как ты? Как ты, Ли, милая?
      — Я? Я чудесно, теперь чудесно. Ты со мной… милый, мой милый. Я не хочу больше ничего… — я притянула его к себе, целуя. Целовать его, наконец-то целовать его, моего единственного, растворяться в нём, чувствовать его всем телом и всей моей душой…
      …Мы лежали рядом, переплетённые руками и ногами, скользкие от пота, не прикрытые ни покрывалом, ничем, солнце тянулось к нам сквозь портьеры.
        — Давай откроем их? — сказала Ли, посмотрев на меня, прекрасная сияющая.
        — Солнца хочешь? — улыбнулся я.
        — Хочу.
       Я поднялся и направился к окнам, обширным, смотрящим на парк и небо, вид из этих окон я знал, как и из моих до мелочей, с нашего детства только деревья стали пышнее и выше.
       — Не боишься, мы теперь вампиры? — сказал я, раздвигая портьеры.
       — Не-ет, — улыбнулась Ли, сладко потягиваясь, обнажённая, светящаяся своей атласной кожей.
       — "Нет», мы не вампиры или «нет», не боишься? — улыбаясь, спросил я, возвращаясь к ней.
       — «Нет» на всё. Иди сюда…
       Конечно, я пришёл к ней. Я пришёл бы к ней даже, если бы не звала, даже, если бы не хотела, я всегда нашёл бы её и пришёл бы за ней. Я склонился к её ножкам, целуя нежные белые пальчики с розовыми ноготками, мягкими подушечками, где вы ходили без меня, мои милые, нежные ножки, я целовал каждый пальчик, лаская губами и языком, нежно покусывая, а Ли, тихо смеялась, потягиваясь ко мне, то закрывала глаза сладко, то снова смотрела на меня. Я покрыл поцелуями её всю, я так давно мечтал это сделать, добрался до живота, остановился над лоном, над горяченьким холмом, поднимающимся под пупком.
        — Как ты думаешь, это девочка или мальчик? — спросил я, размышляя, что там, внутри её тёплого живота спрятан наш ребёнок. Наш ребёнок, наша общая вечность.
        — Ты хочешь, чтобы непременно был сын? — прошептала Ли, нежно ероша мои волосы, поглаживая кожу, шею, касаясь лба кончиками пальцев. Я таял от этих прикосновений, мне казалось, под её пальцами плавится моя плоть.
        — Не-ет, — искренне сказал я, поворачивая лицо к её ладони, вдохнуть запах её кожи, почувствовать её вкус на губах и целовал её ладонь, потом перехватил её в свои пальцы и посмотрел на Ли. — То есть, конечно, я хочу и сына тоже, само собой, мужчине положено хотеть сына, но… Ли, он же будет как я… а я ужасен…
       — Ты ужасен? Что ж ты говоришь? Да ты прекраснее всех на свете!
       — Ну конечно… — засмеялся я, и потянулся к ней. — Сначала я хочу девочку, как ты. Потом уж можно и о сыне подумать. Но вначале дочку, чтобы была полностью моя, тогда я буду полностью счастлив.
        — Я тоже полностью твоя, — прошептала Ли.
       Я поднялся к её лицу.
        — Тебя забрали у меня, — прошептал я, касаясь пальцами её лица, поцеловал её, но остановил сам себя, зная, как легко я тону в ней, а я хотел договорить, я чувствовал потребность сказать ей всё, поэтому я выпрямился и сел рядом с ней, взъерошил волосы, отворачиваясь, в этот миг я ненавидел и себя, и Ли. — Забрали и отдали другому. Этому… чёртову Исландцу…
       У меня будто угли горели под языком, мне хотелось выплюнуть их, необходимо избавиться от них, иначе они так и будут меня жечь.
        — И ты… была его. Жила с ним, спала ним, смотрела на него… была его… Его женой почти целый год. А я… Боже, Ли… я чуть не умер в этот год.  Я хотел умереть. Я всё делал для этого… Ты… — я посмотрел на неё. — Ты знала?
        Ли села, взяла в ладони моё лицо, близко глядя в мои глаза, её глаза горели, горели красные пятна на щеках, засверкали слёзы в глубине глаз, но она не выпустила их, удержала…
        — Нет. Нет… нет. Не смей, не говори так! Не смей никогда! Никогда не говори о смерти! Что мне делать на этой планете без тебя?!.. Нет-нет!.. Я училась… я так старалась жить без тебя…
        — Жить с другим.
        — С другим… — выдохнула Ли, отпуская меня и отворачиваясь. — Но… ничего не вышло. Ничего не могло выйти. Никогда. Как я ни уговаривала себя, что Генрих ни в чём не виноват, как ни пыталась…
        — Я виноват, — сказал я.
        Она была женой Исландца, женой… И этому я позволил происходить. Я не женился на ней сам раньше, я не уберег её, я не уберёг нас, и после, вместо того, чтобы, когда я увидел её с ним в Исландии, вместо того, чтобы просто отбить Ли у него и увезти, я, как капризный ребёнок, просто разозлился и уехал, упиваясь своей обидой и надеясь умереть и этим уколоть её…
       Всё из-за меня, я мог всё изменить, мог, если бы сразу не поверил лжи, если бы был уверен в Ли, как уверен теперь. Точнее, не в Ли, в самом себе, если бы я просто был взрослее. И теперь мне предстояло снова заставить Ли верить мне, не закрывать глаза от любви, а осознанно выбрать меня.
       Ли заплакала, прячась в ладони, я обнял, развернул её к себе, целуя мокрое лицо, волосы, нежно прижимая к себе…
        — Послушай меня… послушай меня, Ли, я… должен ещё кое-что рассказать тебе, чтобы ты знала… знала, какой я… Ли… — сказал я, отпуская её, сел по-турецки складывая ноги, стиснув их руками, не хотел, чтобы Ли увидела, как я сейчас нервничаю. — Я… кое-что расскажу тебе…
        Это было непросто, но необходимо исповедаться перед Ли в той грязи, в которой я провёл почти год без неё, но я должен был, чтобы этого не рассказал кто-то другой, но главное, чтобы сломалась, упала стена, которую я чувствовал между нами из-за нашей разлуки, из-за всего, что было, пока мы были не вместе.
        — Пока… Пока мы были врозь, пока ты была женой Исландца, я… кем я только не был. Бродягой, воришкой, да-да, воровал булки и колбасу из лавок… пиво… и дрянной алкоголь. Пил, жёстко торчал на всех возможных наркотиках… Работал музыкантом в забулдыжном ночном клубе и продавался всякой, кому приглянулся… любым, молодым, старым, страшным, жирным, потным, в бородавках… всем. Как самая последняя, самая низкая дешевая проститутка… Ну только что мужчинам не продавался, хотя… полагаю, и до этого мог бы дойти. Так что я… грязный и низкий, вывалявшийся во всех видах самого вонючего дерьма, какое только можно вообразить… Да и какого нельзя вообразить тоже…
        — Замолчи… ну, хватит! Забудь, забудь об этом навсегда!.. — горячо зашептала Ли, хватая меня пальцами за плечи. — И… Не говори так. Не говори так никогда! Ты самый чистый человек на свете! Единственный…
        — Ли, если бы не Никитин, я умер бы в луже собственного дерьма и блевотины! — воскликнул я.
        — Замолчи… — у неё задрожало лицо.
        — Я это к тому говорю, что, во-первых, что бы ты ни сделала, тебе нечего стыдиться передо мной, а во-вторых, я понял только одно: врозь с тобой я не могу существовать. Не только жить, но даже существовать. Я разлагаюсь заживо… Без тебя меня просто не существует. Слышишь?!.. — я сжал её плечи, я хотел увидеть её глаза сейчас. И она подняла их на меня, огромные, тёмные, полные слёз. — Пожалуйста, Ли, я только об одном тебя прошу: не выбирай его, не выбирай Исландца!
       Огромные слёзы как градины потекли из её глаз и снова наполнили их, делая прозрачными, синими, и снова потекли на щёки, закапали с подбородка.
       Она покачала головой, задыхаясь, беззвучно зашевелила сухими губами:
        — Когда ж ты замолчишь… Слава… Болтает и болтает…
       Она обхватила мою шею, дрожа и плача, её горячие слёзы мочили мои волосы, а мои потекли на её кожу.
      Так что на этой встрече с Исландцами я не мандражировал, я знал, что скажет Ли, я не сомневался больше. А Генриха я убью за то, что он касался её…
      Исландцы не явились в тронный зал на объявление воли правительницы Севера и это, я уверен, повлияло на окончательное решение бабушки. После она подтвердила это.
       — Хотела объявить расторжение, чтобы не втаптывать Генриха окончательно в грязь, но… они посмели разорвать с нами отношения. А стало быть, я считаю, и весь мир отныне будет считать, что никакого брака между Ли и Исландцем никогда не было.   
        — Исландцы не останутся в долгу, — сказал Всеволод каким-то хрипловатым голосом. — Можно считать Исландию потерянной частью Севера.
      Он пробурчал это, как мне показалось, из угла, хотя он уже встал со своего трона, который вовсе не стоял в углу, нет, он вровень с моим по левую руку, ошую, бабушкиного.
       Бабушка медленно обернулась на него.
        — Ничего похожего, — произнесла она. — Отныне, с… — она взглянула на большущие старинные часы, большой тёмной деревянной колонной с длинным гирями и медным маятником, размером с немаленькую сковороду. — С двадцати одного часа остров Исландия считается вотчиной Вернигоров. Твоей, Всеволод, землёй. Отправляйся и изгони узурпаторов.
        Всеволод подошёл к нам, и спросил, сверкая яркими голубыми глазами:
        — Полагаешь, они подчинятся?
        — Полагаешь, меня это интересует? Теперь это твоя земля, дорогой племянник, за порядок там я спрошу с тебя. Отправляйся сейчас же. Возьми людей, сколько понадобится.
        — Тогда мне придётся убить их, — сказал Всеволод, демонстративно глядя на Ли. — Исландцев.
        Бабушка несколько удивлённо посмотрела на него.
        — Не поняла, Всеволод, ты спрашиваешь моего совета или предупреждаешь? За свою вотчину ответишь сам, будет беспорядок и неподчинение, будет и наказание, — и пожала плечами.
        — Если я поеду исполнять твой приказ, это… война. Ты понимаешь? Земля не знала войн почти триста лет.
        — Не преувеличивай, чуть больше двухсот семидесяти. И ни к чему хорошему это не привело, как я вижу, расплодились бессильные и капризные бабы вместо решительных и сильных мужчин,— невозмутимо ответила бабушка, качнув серьгами. — И никакой войны, уборка в доме это не ремонт. Всё, отправляйся, надоел.
       Бабушка посмотрела на меня, точнее, на нас с Ли.
        — А вы решите, как быть с подковёрным миром.
        — Ты позволишь мне сжечь его?
        Бабушка смотрела на меня, сверкая серыми глазами.
        — Ради тебя, дорогой мой внук, я сегодня разрушила весь послевоенный миропорядок. Надеюсь, ты понимаешь степень своей ответственности. А потому насчёт подковёрных мокриц… Это ваши счёты, не мои, считаете, что должны отомстить, действуйте. Но вначале обдумайте всё, сгоряча ничего нельзя делать, чувства правитель должен запирать в сокровищнице и владеть ключами в неё могут только самые близкие люди. Эмоции же и вовсе нам не положены. Действовать надо всегда с пользой. Да… и обвенчайтесь, как положено, сколько можно грешить…

      …Мы ещё не знали о решении Агнессы Вернигор и о том, что вслед за нами летит Всеволод Вернигор, чтобы присвоить наш остров, когда сходили с трапа самолёта в нашей столице. Мой родной город, такой красивый, такой гармоничный, показался мне сейчас провинциальной дырой, маленькой деревенькой после великолепия Вернигора, наш дворец смотрелся замком обедневших рыцарей после великолепия дворца Вернигоров. Их сада и парка, и города внизу под скалой. Мне казалось, у нас пыльно и серо, хотя, видят Боги, нет на Земле места красивее нашего острова. Но… теперь он был тюрьмой. Весь мир тюрьма без Ли. Такая вот банальность…
       Однако в замке нас догнала новость о признании нашего с Ли брака аннулированным. То есть, я никогда не был на Ли женат…
      Эта новость ударила меня под дых. Холлдора, неожиданно оказавшаяся в замке, бестолково топталась за мной туда-сюда по комнатам в наших покоях, причитая, всплескивая руками и пытаясь поймать и успокоить в своих объятиях, но я сейчас был опасен, я отлично это осознавал, потому я обернулся и, взяв её за плечи, усадил на диван.
        — Дора, пожалуйста, — я старался говорить как можно мягче, в конце концов, Холлдора не виновата в моих разочарованиях, она моя рабыня, была и осталась игрушкой капризного принца, давно надоела, давно отставлена, но чья в том вина? Разве её? — Дора, сейчас лучше уйди отсюда и оставь меня одного.
        — Как же я могу тебя оставить… ты…
        — Можешь. И должна. Иди к нашему сыну, — ещё тише сказал я, чувствуя, что остатки самообладания вот-вот иссякнут.
      Я сделал знак рабам, чтобы помогли мне деликатно выдворить Холлдору.
         — Но ты же придёшь? — одними губами произнесла она.
         — Конечно. Конечно, не волнуйся… — почти скрежеща зубами, ответил я.
       Едва она вышла, я расшвырял всё, что было здесь, даже тяжёлую старинную мебель из пропитанного тёмной морилкой и лаком дуба, которую обычно человеку и не сдвинуть. И только появление отца, окрикнувшего меня, и в бессильной ярости иссякшие силы остановили меня.
        — Что здесь за бедлам? — удивлённо озираясь, спросил отец. — Это ты всё устроил? Полагаю, мой внук пока не способен так бушевать.
        — Твой внук, ты впервые назвал внуком сына Холлдоры, — сказал я, злобно отшвыривая ногой меховую подушку.
        — Ну что поделать, за неимением лучшего мне придётся считать наследником сына рабыни.
        — Холлдора не рабыня, — произнёс я, без сил опускаясь на сдвинутый диван.
       — Вот и отлично. Холлдора, твоя любимая и единственная жена, венчанная тебе по нашим обычаям и в нашей религии, родила тебе законного сына, наша династия жива и процветает, ты должен быть счастлив, не очень понимаю, чего тебе ещё, Генрих, сын мой.
      — Убить её! Убить!.. Придушить своими руками, пальцами чувствовать, как хрустнет её горло, услышать, как она захрипит, как расширятся от ужаса её зрачки… — мои руки сжались сами собой, даже хрустнули суставы.
        Отец, как всегда, немного с прищуром, смотрел на меня, кивая.
        — Это страсть, мой мальчик, это безумная страсть, ты во власти вожделения, а не ненависти.
        — Что?!.. — взорвался я, ударяя кулаком в спинку, на следующий день я обнаружил на руке болезненный синяк и долго не мог вспомнить, откуда он. — Какая чушь!
       Отец только слегка покивал в ответ.
        — А этого её братца я избил бы до полусмерти, превратил бы в кровавое месиво его самовольную рожу, а после повесил бы. Как и этого садовника, её проклятого любовника, теперь не сомневаюсь, что эта чёртова шлюха спала и с ним тоже!.. Шлюха! Проклятая шлюха!.. Поганые извращенцы…
        — Ну, выкричался немного? — спросил отец.
        — Немного…
        — Тогда идём со мной.
        — Зачем? Я думал напиться…
        — Успеется, — отец двинулся к двери. И скомандовал, обернувшись к рабам: — Убрать здесь всё, чтобы был порядок как всегда. Цветы свежие принести. Всё поняли? Наложниц красивых, вина и яств. Особенно сваренных в меду орехов и ягод. Ну и свежих фруктов. И вина побольше. Мяса не надо. Музыкантов сладкоголосых позовите, певиц. Мне учить вас?! Где главный, где распорядитель? Сейчас за работу, чтобы господин ни о какой тоске не вспоминал даже!
       Я всё это слышал, но, признаться, меня пока мало волновало то, как станут развлекать меня мои рабы, когда я вернусь в свои покои, сейчас я хотел одного, только одного — задушить Ли. Хотя, нет, вначале я бы её трахнул, а после… Я бы так её трахнул… Или одновременно…
       Я весь горел…
       Войдя в покои отца, я сразу увидел его, Всеволода Вернигора, и первым моим порывом было наброситься на него, для меня все Вернигоры сейчас были ненавистное племя. Меня жгло само имя, само это короткое слово «Ли». За ним я видел её черные глаза, эти яркие брови, красные губы, эту атласную нежную кожу, краснеющую так легко, какое наслаждение было целовать, лизать, покусывать её, как и кто посмел лишить меня этого?!..
       Отец остановил мой порыв броситься на него, на Всеволода, на этого проклятого Вернигора, её дядюшку…
       — Должен отметить, я не родня Ли, по крови я ей никто, — тихо пророкотал Всеволод. — Так что остынь, Генрих. Даже Всеславу… Я вообще не уверен, что его родила моя кузина…
      — То есть? — спросил мой отец, садясь.
      Всеволод спокойно переложил стакан с погромыхивающим льдом, наверное, джин или водка, из руки в руку, мерзавец громадного роста с громадными руками умел всё делать удивительно изящно.
        — Это и есть, — Всеволод поднял на нас свои яркие синие глаза. — Я не уверен, что эти дети вообще имеют ко мне хоть что-то родственное. — Впрочем, это сейчас не важно. Помнится, Генрих, ты сказал мне, что вы, Исландцы, хотели бы видеть меня во главе Севера. Я ничего не путаю?
       Он посмотрел в глаза мне, смотрел исподлобья, а глаза у него огромные яркие, прямо как лампы, у Ли яркие глаза, но чёрные, а у этого чёрта как небо, не такие как наши тут, размытые талой водой.
        — Ты… решился? — спросил я.
        — Чего мне решаться? Это место моё по праву, не этих искусственных ублюдков. А Агнесса засиделась на троне.
       Он помолчал и снова посмотрел на отца и опять на меня.
        — Агнесса сама начала это, не я. Она послала меня сюда убить вас и забрать остров себе, чтобы весь Север навеки был един. Вы мои союзники?
        — Бесспорно, — ответил отец, и я знаю, почему он сказал так, Запад далеко, тысячи километров, чужая цивилизация, да, отец всё время заигрывал с ними, но чёртовы индейцы были хитры и себе на уме, я уверен, продали бы нас Агнессе на раз. Другое дело этот чёрт… У него свой интерес, и мы, правда, ему нужны…
        — Я привёл с собой целую армию, Агнесса мне отдала столько, сколько я хотел, чтобы уничтожить вас, — Всеволод снова посмотрел на нас, вначале на отца, потом на меня. — Как вы думаете, сколько времени мне понадобилось бы, чтобы стереть с лица земли ваш остров со всеми его жителями? 
       Краем глаза я увидел, как отец побледнел. Всеволод кивнул:
        — Да, именно так, пара минут, которые ушли бы на нажатие кнопок. Так что… считайте себя уже на небесах. Я доложу об этом Агнессе. А пока уничтожьте сеть наших шпионов, списки я вам дам. После этого мы выступим на Вернигор, они не готовы, людей нет, средств нет, половина отправится громить этот дурацкий «подковёрный мир», который пригрезился Всеславу и его девчонке в их наркоманских видениях. Вот пусть и летят. А мы пока займёмся важными вещами.
       Я посмотрел на отца.
        — Мы должны ему верить? — сказал я. 
       Отец посмотрел на меня, подошёл к столику с напитками, налил себе виски, посмотрел на меня. За отца ответил Всеволод:
        — Не надо мне верить, я не Бог. И я вам не верю. В политике никто никому не верит, никто никого не любит, есть интересы, иногда они совпадают, мои сейчас совпадают с вашими. В противном случае между нами не было никаких разговоров. Странно, что мне нужно об этом говорить. Ольгерд, ты вообще не занимался образованием сына?
        — Ещё слово и я дам тебе в морду! — прорычал я, говорить я не мог, я задыхался от ненависти ко всему заносчивому Вернигорскому отродью.
       Всеволод лишь покачал головой, сделал какой-то красивый небрежный жест и едва слышно проговорил:
        — Нет, не занимался… — так, будто меня вовсе нет здесь.
       Я рванулся к нему, но отец остановил меня, оттолкнув.
        — Уймись, наконец, Генрих! Мир запылал прямо под нашими ногами, а ты не можешь справиться с гневом обиженного мальчишки. Если не способен справиться с собой, я отошлю тебя к младшим чинам, а важным займусь сам, полагаю, мне хватит моих лет, чтобы дождаться, пока мой внук станет взрослым и…
       Мне предлагалось или выйти вон и остаться дурачком при собственном доме, или повзрослеть. Повзрослеть и встать рядом с отцом и Всеволодом Вернигором, вровень со всеми Вернигорами, с самой Агнессой, с Всеславом, и, наконец, с Ли. Я налил себе в большой стакан воды и жадно и шумно выпил.
        — Сейчас Агнесса готовится к полной переделке мира, она уверена, что я  займу ваше место в Исландии, не слишком следит за этим, она намного больше занята другим, уверен, что сейчас одно за другим в Вернигоре идут совещания, и пока она, воруя у сна, настраивает Север на противостояние со всем миром, мы так изменим весь мир, что она не успеет не только принять новых условий войны, но даже понять их, как война поглотит её.
        — Как ты хочешь сделать это? — спросил мой отец.
        — Я уже кое-что сделал, с тех пор как Ли сбежала с вашего острова, а Всеслав оказался жив, я знал, что мы придём к этой точке. Вот и пришли… Пока мобилизуйте ваши силы, все вооружение, особенно, то, о котором не известно Агнессе. Нам лучше опередить их. Но первое: тайно передушить всех агентов, вот списки, — Всеволод передал отцу лист, сложенный в четыре раза, мы, как и все правители в мире знали, что электронным записям доверять нельзя, только бумаге.
      А я подумал, сколько он уже обдумывал и готовил то, что разворачивалось сейчас, такие решения не принимают в один день и даже в один месяц, думаю, он готовился не один год. И ведь ничем никогда не выдал себя, ну человек… Впрочем, иначе и не устраивают перевороты. Не то, что я, всё на поверхности…