А помнишь?

Я рву это письмо уже в третий раз. И в четвёртый начинаю заново. За окном снова осень, и дождь стучит по карнизу так же, как стучал тогда — в тот вечер, когда всё началось. Только годы другие. Мне девятнадцать, но кажется, что с тех пор прошла целая жизнь. Или не жизнь, а так — одно длинное эхо.

Вот и прошло всё то, что было. Ушло в небытие, в года. Как странно звучит это слово — «небытие». Туда, где ничего нет. Где нас с тобой больше не существует. Только иногда, когда я закрываю глаза, я вижу нас — тех, прежних, которые ещё не знали, что любовь может закончиться.

А помнишь, как мы с тобой любили друг друга?

Я пишу и улыбаюсь. Потому что помню всё. Помню твои руки — они всегда были тёплыми, даже зимой, когда мы гуляли на крещенские морозы, а ты прятал мои ладони в карманах своего старого пуховика. Помню, как пахло от тебя — табаком, мятной жвачкой и чуть-чуть бензином, потому что ты тогда работал на заправке. Помню твой смех — хрипловатый, немного смущённый, когда я говорила какие-нибудь глупости.

А помнишь гирлянду? Ту, с новогодней ёлки на площади? Ты залез за ней ночью, пока все смотрели «Иронию судьбы», а я держала тебя за ноги, чтобы ты не упал. Ветки хрустели, снег сыпался за шиворот, а ты шептал: «Тише, тише, нас сейчас увидят!» — и смеялся тем самым хрипловатым смехом. Мы повесили её у меня в комнате, и она горела всю зиму — синими, красными, жёлтыми огоньками. Мама делала вид, что не замечает, хотя гирлянда была явно не из магазина. Мы расстались - и  оказалось, что она перегорела, когда я захотела не включить в этот новый год после нашего осеннего расставания. А  я до сих пор храню её в коробке, хотя знаю: чинить бесполезно. И, наверное, не нужно.

Мы не хотели расставаться никогда. Это правда. Помнишь, мы даже боялись засыпать по ночам, потому что сон — это маленькая разлука? Ты смеялся, называл меня глупой, а потом мы всё равно не спали до трёх, говорили, говорили, пока голоса не садились, и за окном не начинал брезжить серый, холодный рассвет.

Мы так боялись других жизней, где мы друг с другом были лишь друзьями...

Я помню этот страх. Он просыпался во мне внезапно — посреди учебной пары, в автобусе, за ужином. Мысль: а вдруг мы когда-нибудь станем чужими? Вдруг будем просто здороваться при встрече, спрашивать «как дела» равнодушными голосами? Мне становилось физически больно от одной этой картинки. Я сжимала твою руку так, будто ты мог исчезнуть прямо сейчас.

Такую жизнь с тобою мы познали. Такой вот нам сюрприз судьба преподнесла.

Глупое слово — «сюрприз». Как будто кто-то подложил нам эту реальность под ёлку, перевязав ленточкой. А мы открыли — и не знаем теперь, куда её деть. Мы друзья теперь? Мы почти никто. Мы — люди, у которых есть общее прошлое и никакого будущего.

Я часто возвращаюсь в тот вечер. Он снится мне до сих пор.

Горит свеча. Я сижу на подоконнике в своей старой комнате, у мамы. За окном — тот самый тихий вечер, осень. Листья падают так медленно, будто не хотят касаться земли. И ты здесь. Молодой, испуганный, прекрасный.

Свеча горит неровно — пламя вздрагивает от каждого моего вздоха. Воск стекает по стенкам, застывает причудливыми наплывами, и мне всегда казалось, что это застывшее время. Что если смотреть на огонь достаточно долго, можно увидеть в нём всё, что было. И всё, что уже никогда не случится.

Ты говоришь что-то, я не слышу слов, но знаю — ты признаёшься в любви. Тихо, робко, как будто боишься спугнуть этот момент. И я верю. Я верю каждому твоему слову. Потому что тогда слова ещё что-то значили.

И была осень. Она пахла прелыми листьями, дымом из соседних труб и нами. Она была нашей. А потом пришла зима — с пургой, с морозами, с твоим шарфом, в который я зарывалась носом. Потом лето — жаркое, душное, с поездками на речку и комарами, которые кусали только меня. И разлука — долгая, выматывающая, когда ты уезжал к родителям на юг, а я считала дни до твоего возвращения по календарику на холодильнике. Я зачёркивала их красным фломастером, и с каждым зачёркнутым днём ты становился ближе.

И всё это была любовь. Она цвела. Правда цвела.

А теперь... Теперь у тебя другие друзья. Я вижу иногда фотографии в соцсетях — мельком, случайно, когда чей-то лайк выкидывает их в ленту. Вы смеётесь за большим столом, у тебя новое кепи, новая куртка. Ты обнимаешь каких-то девчонок, и они мне совсем незнакомы. Ты выглядишь счастливым. Взрослым. Другим.

Я тоже стала другой. Я научилась не плакать под грустные песни. Научилась засыпать одна, без звонка на ночь. Научилась не искать твоё лицо в толпе. Я даже научилась улыбаться, когда кто-то произносит твоё имя. Почти научилась.

Лишь одного не понимаю я: была любовь — и вдруг её не стало.

Не стало — как не становится воздуха в комнате, если закрыть все окна. Сначала дышится тяжелее, потом начинает кружиться голова, а потом ты просто теряешь сознание. Я не потеряла сознание. Я живу. Дышу. Но иногда мне кажется, что воздух вокруг меня — какой-то другой. Разрежённый. Чуждый.

Была любовь. Я знаю это точно. Она была такой настоящей, такой огромной, что, казалось, ей никогда не закончиться. Мы говорили: «навсегда», и это слово не было пустым звуком. Оно было твёрдым, как гранит, горячим, как наша кровь.

И вдруг её не стало. Как будто выключили свет. Как будто мы никогда не сидели на этом подоконнике, не прятали руки в карманах, не боялись засыпать, не воровали гирлянды посреди новогодней ночи. Как будто ничего не было.

Свеча догорает. Воск оплывает на тетрадный лист, застывает белыми пятнами — как те зимние пятна на стекле, на которых мы рисовали сердца дыханием. Я дописываю это письмо, которое порву через минуту. Как и все предыдущие. Только одно оставлю — то, в котором нет ни строчки. Чистый лист. Потому что ты всё равно не прочтёшь. А я всё равно не отправлю.

За окном всё тот же дождь, всё та же осень. Только она теперь не наша. Совсем не наша. Фонарь качается на ветру, и тени пляшут на стене, и в этом танце теней мне мерещится наша гирлянда — синие, красные, жёлтые огоньки, которых больше нет.

Мне девятнадцать, но иногда я чувствую себя столетней старухой, которая пережила всех, кого любила. Я пережила нас. Нас больше нет. А я есть. И это самое странное чувство на свете — быть живой после того, как умерло то, что составляло половину тебя.

Я закрываю тетрадь. Гашу свет. В темноте ещё долго стоит перед глазами огарок свечи — последняя точка, последний вздох, последнее тёплое пятно в этой комнате.

А помнишь, как с тобой любили?..

Я помню.