Река

- Привет.
- Привет, Рих.
- Ты откуда здесь?
- Да просто проезжал. А ты что так поздно гуляешь?
- Просто вот…
Невообразимо огромное чёрное небо, на котором звёзды ослепли от неона мегаполисов, протянулось над ними, как полиэтиленовая плёнка над парником. В небо упираются каменные зубы высоток, источенных огнями и открытыми окнами. Осень носит клочья пара и остатки дневного тепла совсем низко над мокрым асфальтом. А они стоят друг напротив друга, прикуривают, наклоняясь к рукам, сложенным словно для струйки ключевой воды. Но вместо воды ладони наполняются никотиновым дымом.
Тиль выбрался из машины, придерживая бедром приоткрытую дверцу, поболтал с Рихардом какое-то время. Непривычно видеть Рихарда без лёгкого макияжа. Публичная жизнь наносит свой отпечаток на лица. И без этого отпечатка лицо кажется белёсым и пресным, словно чёрно-белая фотография, залитая молоком. Обычно он подводит глаза и чуть трогает тушью ресницы. Грим съел всю его красоту, будто голодная собака - вожделенный корм, и теперь он не может обходиться без макияжа, когда выходит в свет. Тиль всегда красился слишком неумело, грубо, по-деревенски, своими большими крестьянскими руками. И Рихард то морщил от этого нос, то посмеивался над этим.
А сейчас они стоят у какого-то закрытого на ночь магазинчика и негромко разговаривают о прошедшем дне. А, значит, ни о чём.
Решили немного отдохнуть после нового тура. Каждый из группы думал, что только он один остался в городе, в то время как остальные уехали «в тёплые края». Но, то и дело натыкаясь друг на друга в каменных кишках улиц, они понимали, что город не отпустит просто так раз и навсегда проглоченную добычу.
Город старит. Помнишь, Рихард, ты всегда это говорил. Ты постарел. Ты видишь это? Видишь каждое утро в зеркале?
Если бы ты видел себя каждое утро в моих глазах, ты никогда бы…
- Подвезти тебя?
- Пожалуй.
Когда он улыбается, в уголках его глаз собираются веером длинные чёткие морщины, словно кто-то взял в пучок струны от его гитары. Когда он улыбается, он по-американски показывает свои «травоядные» зубы. У Тиля зубы медведя. Он редко показывает их.
- По-моему, у тебя что-то в двигателе стучит.
- Да? Хм. Вот и мне казалось…
- Продай ты эту колымагу, Тиль. А ещё вернее просто отправь её на свалку.
- Я к ней привык.
Ты не помнишь её? Ты не помнишь, как по её лобовому стеклу текла дождевая вода, точно слёзы неба или тоненькие прозрачные змейки? Я тогда чуть не убил нас обоих. Чёрт, каждый раз, как вспомню, я испытываю глубокое чувство вины. Перед этой машиной. Она же, в сущности, не виновата. Она просто машина. Я её люблю, Рих. Должен же я любить хоть что-то.
Если не тебя.
Он сидит, смотрит перед собой, иногда поворачивает к Тилю голову, улыбаясь и венчая уголки своих серо-зелёных глаз пучком струнок. Поболтаем ещё? О чём, Рих? О чём…
Машина мягко шуршала шинами по мокрому асфальту, плывя чёрным диковинным жуком по мосту и отражаясь в чёрной рябой воде внизу.
Постоим немного, покурим?
Они стоят, облокотившись о парапет, и смотрят вниз. Хм. Не так высоко. Много-много лет назад в бассейне были вышки в десять метров. Тогда они казались Тилю недосягаемо высокими. Страшно было даже смотреть на их вершину. Потом он научился прыгать вниз. Ещё неизвестно, что страшнее – лезть вверх или прыгать вниз.
Вниз летит крошечный оранжевый огонёк докуренной сигареты.
Рихард ни с того ни с сего закашлялся, и проговорил – ах, в который уже раз! – бросать надо. Ты бросил. Видишь, летит вниз.
Догореть до жалкого окурка и плавно – очень плавно спикировать в чёрную холодную воду, промокнуть, размякнуть и погрузиться на дно. Кажется, это ждёт нас с тобой, Рих.
- О чём ты задумался? – голос Рихарда с хрипотцой, когда шёпотом. Почему шёпотом? Никого кругом.
- Я подумал. Вот стоим мы тут. А там, внизу – река. – задумчиво протянул Тиль, сам не зная, какой смысл был в его словах. Да и был ли в них смысл.
- Река. – вздохнул Рихард. А что ещё тут скажешь? Да. Вон она. Перемигивается стальной рябью с огнями города, - говорят, одна из самых грязных рек Европы.
Да, Рих, давай вспомним урок географии. Давай трепаться о чём угодно, только не о том, о чём думаем сейчас. Неожиданно Тиль широко улыбнулся.
- Помнишь, когда-то я ежедневно проплывал километра по три. Туда-сюда в бассейне. А если плыть три километра по реке?
- Ну, уплывёшь далеко. – пожал плечами Рихард, тепло посмотрев на крупного и тёмного, словно замшелый валун, мужчину рядом с собой. Только валуны – они холодные.
- Далеко. – эхом отозвался Тиль, расстёгивая пальто, - интересно вот, насколько далеко?
- На три километра… Эй, Тиль, ты что, собрался и правда…? – Рихард недоверчиво поднял брови и улыбнулся.
- Да, а что? – Тиль невозмутимо перекинул через перила пальто и свитер, стянул фланелевую футболку, взялся за брюки.
Рихард заволновался, даже занервничал:
- Ну не тупи, чего ты? Нашёл время, тоже мне! Одевайся сейчас же!
Он стал разбирать развешенную на чугунной ограде одежду, пытаясь снова натянуть её на Тиля, но тот уворачивался и вскоре остался в одних трусах.
- Тиль, это же смешно!
- Да, ужасно смешно! – половина лица Тиля была в тени, один глаз остался на свету и сверкал то ли задором, то ли влагой. Не слезами, а той сыростью, которая поселяется в склерах после сорока лет.
Огромный, густо волосатый, с большими широкими ступнями, голыми на холодном камне, Тиль казался какой-то гротескной карикатурой на пьяницу, решившего слегка отрезвиться. То ли забавный, то ли пугающий.
- Ну хватит, Тиль, это уже не смешно. – проговорил Рихард, хватая его за руки, пока тот привычным – и давно забытым - движением разминал шею и плечевой пояс, - оденься немедленно! Простынешь ещё, чего доброго!
- Что я, старая развалина, чтоб простывать от лёгкой прохлады? – Тиль деловито перелез через перила, хотя Рихард вцепился в него, непрестанно тараторя что-то о благоразумии, простуде и вреде пьянства.
- Я абсолютно трезв. Ну, подумаешь, поплаваю чуток.
- Тиль! – заорал Рихард, перегнувшись через перила, когда большое тёплое тело вырвалось из его рук.
Всё внутри оборвалось. Чёрная холодная вода внизу – она такая страшная. Рихард всегда боялся тёмной воды, ему в детстве казалось, что там, на дне кто-то живёт.
- Чего орёшь? – глухо донеслось вперемешку со всплесками снизу.
- Ты в порядке? – слегка скулящим тоном спросил Рихард, вытягивая шею и тщетно вглядываясь в черноту под мостом, а потом не на шутку рассердившись, - а ну быстро греби к берегу! Я сейчас спущусь…
Схватив в охапку одежду Тиля, Рихард после нескольких секунд поиска обнаружил спуск к набережной. Тиль, похожий то ли на морского льва, то ли на подлодку, маячил среди сверкающей ряби где-то впереди, Рихард быстро догнал его, пару раз выронив из охапки то туфель, то носок, а потом пошёл вдоль берега, не переставая увещевать Тиля взяться за ум и вылезать из ледяной воды.
- Ничего подобного, - тяжёло отфыркивался чёрный силуэт в нескольких метрах от берега, - водичка прелесть. Прохладненькая, но бодрит.
- Наглотаешься всякой гадости! Вылезай!
- Не наглотаюсь. Вылезу. Полтора километра туда, и обратно к мосту. И того... фрр…три. Ты так и будешь за мной идти?
- Буду! сейчас вообще за тобой в воду полезу!
- Ну смотри, только тут глубоко.
Правдивость своих слов Тиль наглядно продемонстрировал, немедленно встав якобы ногами на дно и уйдя под воду, так, что на поверхности остались только его ладони.
- Тиль, прекрати! – вскрикнул Рихард, - ты же утонешь!
- Я? Рих, я не посрамил чести сборной Германии в своё время. Думаешь…фыфф… сейчас сработаю хуже? Не отсырел ещё…фыфф…порррох в-в пороховницах.
- Ты дрожишь, а вдруг судорогой ногу сведёт?
Это было бы странно наблюдать какому-нибудь случайному прохожему, если бы он оказался сейчас на ночной набережной. Гитарист мега-популярной группы идёт вдоль берега, поминутно спотыкаясь на камнях и таща в руках ворох одежды, а вокалист той же группы плывёт в ледяной воде, да ещё и против течения, то и дело вовсе исчезая с поверхности.
- Рих, вот ты всю жизнь так. А вдруг то, а вдддруг ссё…фыф… Подумаешь! Уж и поплавать нельзя!
- Давай ты будешь вспоминать свою юность в более приемлемых условиях? Если тебе так нравится эта грязная вонючая река, то ради Бога! Но хотя бы летом и днём, а не посреди ноября за полночь! – капризным и обиженным тоном нудил Рихард, не отставая от Тиля и тревожно впиваясь глазами в его широкую мокрую спину.
Юность.
Тиль слышал сквозь звон в ушах отзвуки рёва болельщиков на трибунах. Давай, давай, ещё немного! Ты можешь! У него уже тогда было большое, сильное, красиво тело. Оно вылетало из зеленовато-голубой прозрачной воды до пояса, потом обрушивалось обратно, поднимая тучу брызг. Он шёл напролом. Молодой и дерзкий сын северного моря. И что?
Всего-лишь серебро?
Бронза гораздо лучше. Она доказывает, что ты смог, вцепился в хвост фортуны скрюченными, сведёнными судорогой пальцами, истратил последние силы, но смог. А серебро? Ни туда, ни сюда. Мог бы и лучше. Не постарался. А почему не золото? – ехидный вопрос папаши…
Золото…
У Рихарда золотая кожа, когда он спит под светом маленького бра в гостиничном номере. У него длинные густые ресницы. Иногда он приоткрывает губы и всхрапывает. Такой смешной.
И никому не принадлежащий…Недостижимое золото. Никогда не завоёванная победа…
Хотя, может, если постараться…Ещё немного. Смотри, Рих, я ещё много чего могу!
А река. Что река? Подумаешь, что она течёт в противоположную сторону. Думаешь, она меня удержит? Думаешь, она меня победит? Чёрта с два, это я её сделаю! Ну посмотри же на меня, Рих. Я ничуть не изменился, я такой же точно, как двадцать лет назад…
Мерзкая полу-бензиновая, пропахшая илом и глиной, жижа, полезла в рот и ноздри, Тиль закашлялся. Ничего. Порядок. Полный порядок. Всё под контролем.
- Ну я тебя умоляю, вылезай! – Рихард закусил нижнюю губу.
Река. Посмотри, Рих. Урбанистическая Лета. Хлебнёшь – и жизни, что осталась за плечами, как не бывало. Я такой же, как тогда. Помнишь, вы кидались в меня пустыми пластиковыми бутылками, чтоб я скорее вылезал из воды, а то мы опаздывали на репетицию? Помнишь? А я уже начинаю забывать. Есть только эта река без дна под ногами. Есть только моё тело, надсадно ноющее от холода и перегрузки. И есть только ты. Где-то там, на берегу, немножко в другом мире. Я хотел бы уплыть на противоположный берег. Так почему я не могу оторваться от тебя?
Лёгкая щекотка бегала по икрам. Кто-то, живущий в чёрной глубине, сжимал одеревеневшие мышцы бесплотной ладонью.
- Тиль?... – Рихард вытягивал шею, силясь разглядеть хоть какое-то движение на поверхности воды.
Река неспешно катила свои волны дальше.
- Тиль! – крик в темноте, разбавленной неоном и стальной рябью зловонной воды. Смешно. Немножечко смешно.
- Тиль!!!!...О господи… - Рихард бросился к воде, швырнув вещи на гальку, метнулся в одну сторону, в другую, заозирался, зачем-то позвал на помощь.
- Ну чего ты орёшь? – послышался глубокий басок рядом.
Рихард вздрогнул, судорожно втянув воздух. Тиль показался из-за спины. Мокрый, дрожащий, от него веяло запахом тины и холодом. На мгновение Рихарду показалось, что перед ним – призрак.
И вдруг призрак положил ему на затылок широкую ладонь, привлёк к себе его голову и жадно впился ртом в чуть приоткрытые от недавних воплей губы. Вкус реки был горьким и маслянистым. Вкус губ растворился в нём.
Потом Тиль отстранился. Пожал плечами и побрёл, изредка оступаясь на острых камешках, неторопливо подбирая свою разбросанную одежду. Крошечные монетки ряби катились за ним следом по чёрным волнам.
И вслед ему, на широкую мокрую спину, смотрели серо-зелёные глаза, влажные той сыростью, которая поселяется в склерах после сорока лет.