Трезор - пес из огненного прошлого

    Историю эту я услышал в первый раз от своей сестры, которая приехала погостить – в промежутке институтских сессий – из миллионного городского мегаполиса ко мне в тихую сельскую гавань. Психология, дефектология, педагогика и все это детское – достойные науки для изучения. Облачившись во все домашнее – и снаружи, и внутри – мы с моей сестрой Еленой неторопливо расправлялись с домашними щами, жареной рыбой, варениками и вели беседу обо всех последних новостях и событиях личного характера, о которых всегда удобнее говорить не по телефону. Мой попугай Кешка не принимал участия в нашей беседе, что было не в его обычной манере, особенно когда стучали ложками по тарелкам, он всегда имел на этот счет свое мнение. Но нынче он пребывал в трауре: его покинула или бросила подруга, которая, по воле случая, выпорхнула на улицу и о Кешке больше не вспоминала. Кешка молча переживал.
В такой атмосфере Лена сообщила мне новость: один из её сокурсников читал мои рассказы, и они ему понравились, поэтому он предлагает мне написать рассказ о псе – Трезоре (или Трезорке, так звали его сами участники тех грозных событий), спасшем во время Великой Отечественной войны от голода четыре семьи. Историю эту сокурсник сестры услышал от своего дяди – одного из участников событий. События те происходили на северной окраине Ленинграда – в Парголово, в блокадный период; получается, что из первых рук, и было бы здорово эту замечательную и удивительную историю вынести на страницы истории страны.
Рассказанная история действительно оказалась крайне интересной и удивительной. Не откладывая в долгий ящик эту тему, я обратился к интернету за дополнительной информацией и обнаружил, что эта тема уже в значительном количестве гуляет по просторам электронной империи, но под разным авторством. Без задней мысли, а лишь с желанием понять, разобраться и получить ещё что-то, что могло бы помочь для написания рассказа, я попросил сестру позвонить тому сокурснику. Мысленно складывая в голове сюжет литературного труда, я надеялся подбросить ещё информационных дровишек в топку литературной жаровни. Сестра позвонила и…
И тут произошло совершенно неожиданное!..
На той стороне телефонного провода возникла обида. Возможно, по поводу сомнения его авторства, а может, ещё чего. Но, как я понял, разговор почему-то вышел трудным и тяжёлым. Получив порцию разных обвинений, моя сестра сказала, что больше не будет туда звонить и общаться с ним тоже. Выросла непонятная, но прочная стена непонимания. Хорошее дело, не успев начаться, встало. Разбираться я не стал, чтобы не подливать масла в огонь, ну нет – так нет.
Потянулись обычные дни, обращая на себя внимание своими важностями и необходимостями. Но где-то в закутках моего мозга жужжащей мухой эта история напоминала о себе.
Однажды на моём компьютере высветилась цифра – 80941. Это было количество посетителей одной моей электронной странички. Цифра эта мне показалась знакомой и что-то напоминающей. Через небольшой промежуток времени я понял, что именно.
«Ладно, – подумал я, – поддамся мистическому совпадению и пойду на поводу у сложившейся цепочки обстоятельств. Итак...».

8 сентября (09) 1941 года – суровая дата в военной истории нашей страны – начало блокады Ленинграда, продлившейся 872 героических дня. С севера финские, с юга немецкие войска взяли в кольцо величественный город страны.
В сентябре 1941 года Гитлер издал соответствующую директиву, где было сказано: «Фюрер принял решение стереть город Петербург с лица земли. После разгрома советской армии существование этого города не будет иметь никакого смысла... Предлагается плотно блокировать город и сровнять его с землёй с помощью артиллерии всех калибров и непрерывных бомбардировок с воздуха».
В кольце блокады оказалась и северная окраина Ленинграда – Парголово. Но она не особо интересовала вражескую авиацию и артиллерию, фашисты метили в центр Ленинграда, поэтому от залпов и бомбежек захватчиков ей доставалось не так сильно, как остальным частям города. Лётчики люфтваффе, пролетая над Парголово, издевательски махали руками жителям окраины. Говорят, что на Парголово за время блокады не упало ни одной бомбы.
Ко времени начала ленинградской блокады парголовский район уже был заполнен беженцами с Карельского перешейка. Им приходилось особенно трудно: они не имели ни карточек, ни имущества. Вокруг были закрытые зоны и заминированные поля. В колхозе выдавали треть мешка овса за месяц работы. Местные жители, сами имея великую нужду, помогали беженцам, как могли. Увеличившемуся населению было особенно трудно выживать. Смерть от голода пришла во многие дома как самих жителей, так и беженцев.
Общая статистика же такова – вовремя всей ленинградской блокады только 3% жителей города погибли от бомбежек, а 97% погибли от голода.
Пришёл голод и в дом тех четырех семей, про которые наш рассказ.
Общим любимцем дома был Трезорка – игривый и смышлёный дворовый пёс. В одно октябрьское утро в собачьей миске кроме воды не оказалось ничего. Пёс постоял, подумал и ушел. И люди будто бы успокоились, когда исчез пес... Им было стыдно глядеть в преданные, но голодные собачьи глаза любимого пса. Однако через некоторое время Трезор вернулся, причем с добычей. Пес принес в зубах зайца, которого хватило на обед для всех четырёх семей. Впервые за долгое время голодные люди пообедали. Внутренности зайца – требуху, лапы и голову – благодарные люди отдали главному добытчику – псу Трезорке.
Пес стал приносить зайцев ежедневно. Убрать урожай капусты, моркови, картофеля, свёклы с колхозных полей не давал подступающий все ближе и ближе фронт, а зайцам –раздолье. На неубранных полях ушастых обжор расплодилось много. В семьях двора теперь регулярно варили бульоны из зайчатины. Женщины научились шить из шкурок тёплые зимние варежки, меняли их на табак у некурящих, а табак обменивали на еду.
Охотничьи маршруты Трезора подсказали ещё один спасительный маршрут для людей: дети с саночками ходили по следам собаки на засыпанные снегом поля и выкапывали картофель, капусту, свёклу. Пусть подмороженные, но всё же продукты. За все время блокады ни один житель того дома из 16 человек не умер от голода. В новогодний вечер 31 декабря детям даже установили ёлку, а на ветках вместе с игрушками висели настоящие шоколадные конфеты, которые выменяли у армейских тыловиков на пойманного Трезором зайца.
Так и пережили блокаду.
Уже после Победы, в июне 1945 года, Трезор, как обычно, с утра отправился на охоту. А через час пришёл во двор, оставляя за собой кровавый след. Он подорвался на одной из мин, которых еще было немало на полях. Умный пёс, видимо, что-то почуял, успел отскочить, поэтому не погиб сразу. Умер уже в родном дворе.
Жители дома плакали над ним, как над ушедшим из жизни близким человеком. Похоронили его во дворе. В память о блокадном псе, спасшем от голода 16 человек, благодарные жители соорудили памятник. На могиле Трезора – уже намного позже – посадили ель, чтобы у ребятишек новых застроек зимой была ёлка, как тогда, 31 декабря 1941 года.
***
Осень. Почти пушкинская. Хорошо в тихую погоду неторопливо идти по алее парка, уютно укутавшись в широкий шарф, подпинывая разноцветную мозаику опавшей листвы. А голову хорошо оставить осеннему воздуху, чтобы при каждом глубоком вдохе мысли и чувства наполнялись свежестью. Парк не пустует. С воробьиным задором пробегают школьники, неторопливо прогуливаются мамы с колясками, на травянистых пятачках выгуливаются собачки. Я присаживаюсь на одинокую скамейку, прикрываю глаза и под напором бодрящей осени желаю думать о чём-нибудь хорошем. Но неожиданно слух прорезает окрик:
— Трезор, Трезор, ко мне!
Я удивленно открываю глаза. Интересно, как выглядит мое лицо в тот момент?
Молодой спаниелька, высунув язык от радости и счастья, бежит от ближайшего кустарника к зовущей его хозяйке в спортивном костюме. Имя этого пса сразу возбуждает во мне рой мыслей и чувств. Я ещё некоторое время с удовольствием наблюдаю за игривой прогулкой резвящейся собаки и не менее довольной хозяйки. Увлеченные игрой, они, кажется, и не замечают вокруг никого и ничего. Захваченный теперь не осенними мыслями, я встаю и потихонечку выдвигаюсь в обратном направлении. Пройдя немного, слышу за спиной:
— Мужчина!.. Вы ничего не забыли?!..
Оглядываюсь. Ко мне на всех парах несётся все тот же пёс, а в зубах у него моя барсетка, случайно оставленная на скамейке. Внутри неё в общем-то ничего и нет, вот только небольшой блокнотик с ручкой и мой телефон. Хозяйка стоит недалеко и умилительно улыбается.
— Ну, спасибо, спасибо тебе!
Принимая прокомпостированную зубами сумочку с телефоном, встречаюсь глазами с молодым Трезором, и меня пробивает, словно статистическим разрядом, ясная мысль. Странно, что эта мысль не пришла ко мне раньше! Я провожаю взглядом убегающего всё также счастливого пса и тихонько говорю некоему образу собаки: «Спасибо тебе, Трезорка, что вразумил меня, бестолкового!..». Я достаю из барсетки телефон, возращенный собакой, листаю блокнотик и нахожу номер неизвестного мне разобиженного сокурсника сестры. Решительно набираю его. Не надеюсь, что кто-то ответит мне, но после недолгого гудка кто-то берет трубку. Это он!
Я представляюсь, в ответ слышу выжидательное молчание. Тогда я вступаю в монолог и рассказываю о прошедших событиях, связанных с именем легендарного пса и добавляю: — Разве наши обиды и разногласия могут сравниться или быть выше тех лишений и страданий, которые пришлось перенести нашим героическим отцам, бабушкам, дедушкам и даже животным? Разве мы не в долгу у тех, кто отвоевал нам свободу и своей победой в этой ужасной войне дал нам возможность просто жить?! Я думаю, нам с вами нужно найти мужество и перешагнуть через свои личные обиды, какими бы они не были, хотя бы ради тех, кто отдал свои жизни за нас, и даже ради памяти того же удивительного Трезорки. Я протягиваю вам свою руку!
Тишина в трубке продолжается, но каким-то седьмым чувством ощущается, что там происходит внутренняя борьба. И, наконец, в трубке я слышу признание:
— Да, вы, наверно, правы... Я принимаю и жму вашу руку!
После этой маленькой победы мы долго разговариваем об истории пса.
А в конце разговора я слышу:
— Спасибо Вам за звонок!
Про себя отвечаю: «Спасибо Трезору!»
Уже вечером этого дня я сижу за своим письменным столом, освященным мягким светом настольной лампы, и пишу тот самый рассказ, периодически поглядывая на фотографию пса из далекого военного прошлого и невообразимо близкого настоящего.

Май, 2024 г.