48

Выхожу из подъезда — и нога проваливается по щиколотку в рыхлый ночной снег. Дворник, видимо, тоже отмечал. Сорок восемь сегодня. Первая мысль — не упасть. В моем возрасте падение — уже событие. Сначала травматология, потом объяснительная: «Причина — скользкая поверхность и самонадеянность».

Иду по сугробам. Воздух густой, как кисель, дышится с усилием. Пар валит изо рта, будто я маленький завод. В автобусе сейчас давка — там бы еще поздравили — прижали к стеклу, чтобы прочувствовал возраст.

Думаю: вот и тема для рассказа. «Февраль. Сорок восемь. Сугробы». Печальные итоги, курица в духовке, тосты с намеком. Все уже написано. В мировой литературе день рождения — это когда герой вдруг понимает, что жизнь прошла. Или что она еще идет, но без него. Разница тонкая.

В редакции знают. У нас знают все. Кто с кем живет, кто чем болеет, кто сколько получает и когда у кого «число». Зина, корректор, неделю назад сказала:
— Опять день рождения? Мы так сопьемся, с декабря по март.

Она права: повторяемость — тревожный признак.

Виктор Семеныч по понедельникам молчит. Сидит, пьет чифир, смотрит в окно. У него особая арифметика жизни: все делится на отчетные периоды. Наверняка уже прикинул, сколько именинников было в редакции за зиму и каков средний объем спиртного на душу.

Илья, фотограф, скорее всего, приготовил камеру. У него есть папка «Корпоратив». Там все: юбилеи, проводы, похороны. Разница только в выражении лиц.

Будут жать руку, хлопать по плечу. Скажут: «Ну, с днем!» И сделают паузу — ровно такую, чтобы я понял: после обеда — гастроном. За портвейном, который никто не любит, но без него нельзя. Традиция. Из девяностых. А еще обязательно — килька в томате. Почему? Никто уже не помнит. Но все чтут.

Пять лет назад я был женат. Тогда написал рассказ про день рождения. Герой там страдал на балконе, гости спорили о политике, жена в финале предлагала чай. Перечитал недавно — аккуратно, как чужой текст. Тот герой жаловался. У него были новые ботинки и костюм без катышков. И балкон. Территория свободы.

Страдания нет. Есть расчет.

У ларька с надписью «Мороженое» останавливаюсь. Покупаю пломбир в вафельном стаканчике. Девушка смотрит внимательно — февраль, снег, почти метель. Ем на ходу. Зубы сводит, язык немеет. Вкус — сладкий и пустой, как обещание. Вафля размокает, снег липнет к краям. 

Ничего не происходит. Ни просветления, ни детства, ни музыки. Просто холодное молоко и сахар.

Подхожу к зданию редакции. Окна светятся — ровно и деловито. Там уже рабочий день: стройки, надои, ремонт теплотрасс. Там я. Вся жизнь.

Начал копить на туфли. Подошва на старых отклеилась еще в ноябре.  Заклеил, прижал кирпичом, высохли — держатся. Откладываю по тысяче в месяц. К апрелю должно хватить. Если цены не поднимут. Они поднимут, но я пока считаю по старым.

А еще домашний ноутбук гудит, как трактор перед посевной. Иногда зависает на полуслове — и я смотрю на экран, как на человека, который задумался и забыл мысль. Новый стоит две моих зарплаты. Это уже мечта из области фантастики. Туфли — реальность. 

Виктор Семеныч как-то сказал:
— Возраст — это когда планы становятся бытовыми.

Тогда я не понял. Сейчас понимаю.

День рождения — это не про радость и не про печаль. Это когда смотришь, что у тебя в наличии: две пары носков без дыр, почти целый тюбик зубной пасты, тысяча рублей в конверте «на обувь», редакция с освещенными окнами.

Доедаю пломбир. Последний кусок вафли размок и развалился в руке. Выбрасываю обертку в урну. Снег продолжает идти — спокойно, методично, как отчет.

Вхожу в редакцию. Снимаю шапку. Улыбаюсь.
— Ну что, коллеги…

Тут моя жизнь. Другая у меня не случилась.