Ключи и... Гл. 14. Вернигор

Глава 14. Вернигор
       Мы ожидали повторного заседания несколько дней, нам объясняли задержку недомоганием Ли, Агнесса Вернигор виделась с нами каждый день, делила трапезы и была сверхлюбезна, что мне начало не нравится это, вынужденный проводить в стенах этого дворца и сада вокруг всё время, запертый здесь как в тюрьме, я привычный к океану, скалам и бескрайним долинам, физически ощущал несвободу, и эта нарочитая, чуть ли, не ласковость хозяйки была как издевка. Всеслав не появлялся на трапезах, не видел я его ни в саду, ни в коридорах дворца, зато Всеволод всегда присутствовал на трапезах, но после всегда уходил, ни разу не остался со мной наедине, словно опасался показать хоть какое-то отношение к нам.
        — Назначь ему тайную встречу, — сказал мне отец. — Всеволоду. Уверен, что ему есть, что рассказать нам.
       Так мы и встретились с Всеволодом в тёмном закутке обширной библиотеки. Когда я вошёл, остановившись, пораженный масштабами помещения, высотой в три этажа, сплошь уставленном полками с книгами, сопровождавший меня раб произнёс едва слышно:
        — Пройдите, господин Генрих, и ожидайте.
        Я прошёл, но ожидать мне не пришлось, Всеволод появился в следующее мгновение и сразу около меня, откуда он взялся было непонятно.
        — Я хочу увидеть Ли, — выпалил я, неожиданно для малого себя.
       Всеволод покачал головой.
        — Она, действительно, больна, насколько мне известно, до сих пор не выходила из покоев. Но… как только сможет…
        — Всё же я её муж, — сказал я, понимая, как слаб мой аргумент, если моя жена дважды сбежала от меня.
       Ответом мне была лишь ухмылка, которую, впрочем, я не разглядел, потому что не хотел увидеть и отвернулся.
        — Увидишь. Все увидят.
        — Мне до этого нужно. Ты же понимаешь.
        Всеволод помолчал немного, сел на диван.
        — Вообще… нет, не понимаю. На что тебе Ли? Странная девчонка не от мира сего, разве она годится правителю в жёны? Если бы не усилия моей тётки Агнессы, весь мир бы уже хохотал над тобой и всеми Исландцами. Я не знаю, после этого скандала сохранило бы ваше семейство право оставаться правителями. Очень большие сомнения у меня на этот счёт, — довольно небрежно проговорил Всеволод, покачивая ногой в блестящем начищенном ботинке, он одевался элегантно по моде старинных джентльменов, со всеми этими твидами, жилетами, красивыми часами и вот, такими ботинками с носками идеально в тон брюк. Никаких тебе современных эластичных тапочек разного вида, и таких же костюмов. Впрочем, мой отец тоже существовал в своих понятиях о моде и стиле, одеваясь, как ковбой из старых фильмов, почему у него была такая слабость, я знал, в детстве он пересмотрел фильмов про Дикий Запад, любил и мне показывать свои любимые, мне нравились тоже, и я тоже носил джинсы почти постоянно, когда не надо было церемониться. У каждого в правительственных семьях свои причуды.
       У меня вот тоже своя причуда…
        — Считай, что это моя причуда, — сказал я.
        Всеволод поднял на меня яркие голубые глаза, посмотрел несколько мгновений и кивнул.
        — Ну, если только…
        После чего поднялся.
        — Ну… если это всё, из-за чего ты хотел меня видеть… — он двинулся к двери.
       Тут я опомнился, я ведь совсем с иной целью звал его.
        — Нет… Всеволод…
       Он обернулся и я подошёл ближе, опасаясь, что могут услышать стены. Или эти тысячи книг.
        — Вообще-то… я звал тебя затем, чтобы сказать: Исландцы хотели бы видеть тебя на троне Севера.
       Всеволод несколько секунд смотрел мне в глаза, потом молча развернулся и вышел. Ну что же, я и не думал, что он скажет хоть что-то, как отец и сказал, важно было, чтобы он услышал нас, Исландцев.
       Впрочем, долго я не думал об этом, формирование заговора, и куда он должен был привести в итоге, меня сейчас волновало мало, это дело не сегодняшнего дня, а вот увидеть Ли… В конце концов, она моя жена, пусть объяснит, пусть мне в глаза скажет, что ей во мне не так, почему решила идти до конца и позорить меня на весь свет. Неужели любовь к этому проклятому рабу?.. Но ведь я сам как любил Холлдору… ведь ради неё, всё ради неё, а теперь мне и думать о ней, затылок от скуки немеет. Почему так же не происходит с Ли? Почему, несмотря на разлуку, на обиду, я не перестаю ни на минуту думать о ней и желать вернуть её? Ну что за проклятие? Не люби меня, но хотя бы будь рядом со мной… хотя бы видеть тебя.
       И я увидел, увидел её, наконец, на пятый день. Нас с отцом призвали снова в малый тронный зал, который, стоит заметить, больше нашего большого, и единственного, примерно в три раза и в пять раз выше.
     Вообще этот их дворец… целый город, мне за эти дни бесцельных блужданий здесь, казалось не раз, что я заблудился, как внезапно оказывался именно там, куда шёл. В их город под скалой, на вершине которого располагался дворец со своим обширным великолепным садом, в котором я, между прочим, видел и не раз, проклятого раба Серафима, которого мне так и не удалось прикончить,  я тоже съездил с большим интересом. Интересно было уже то, что во дворец, который со своей скалой располагался в самой середине города, можно было попасть и по канатной дороге, и по системе туннелей в скале, ну и просто на летающих мобилях. Странно, кажется, скала должна была бы перегораживать весь город мешать, загораживать солнце, но в её основании располагались магазины и кинотеатры, музей истории и не Вернигора, и даже не Севера, а всей истории северных земель. И такого великолепного и подробного изложения с демонстрацией множества артефактов, голографических фильмов-реконструкций и настоящей хроники, я не видел нигде. С одной стороны, я поразился тому, как интересно там оказалось, я целых три дня потратил на походы в этот музей, благо у меня времени было некуда девать, а развлекать меня здесь никто не собирался, привечали, были вежливы, но не более, задабривать оскорблённых Исландцев никто намерения не имел, но об этом я старался не думать.
      После хоть и краткого и неполного изучения истории Севера, я немного лучше стал понимать Вернигоров, Агнессу, всех этих высокомерных Всеволода и, особенно, Всеслава, и даже Ли, и то, что я когда-то устроил со свадьбой… теперь я понимал, какое, в действительности, это было оскорбление и какая глупость и мальчишество с моей стороны. Оскорбить представителей Вернигора, как это сделал я, можно подумать, я нарочно постарался сделать всё, чтобы оттолкнуть Ли от себя. И ещё идиотизм с тем рабом… Как я мог ревновать к нему? Как посмел тронуть её собственность?!.. Поистине, когда Бог хочет наказать человека, делает его слепым и глухим, я, к тому же, был необразованным. Впрочем, боги у нас с Ли были разные… и чей Бог наказал меня, остаётся только догадываться. И думать…
      В их дворце, между тем, имелась домовая церковь. Это удивило меня, не предполагал, что Вернигоры набожны, не подумал бы даже, что они вообще верующие, а выяснилось, что они семьёй посещали этот небольшой уютный, похожий на древний храм каждое воскресенье. Это я не вызнавал, это мне рассказал местный священник, «батюшка», как называли его здесь, он сам вышел ко мне, когда я, ничтоже сумняшеся, открыл большую и тяжёлую, обшитую узорными медными листами дверь, позднее выяснилось, что медные пластины не медные, а золотые, как и внутреннее убранство церкви Святого Георгия, историю которого, или житие, как сказал отец Паисий, так звали священника, нестарого ещё долговязого рыжеватого длинноносого мужчину, который говорил спокойным, даже немного пресным голосом уверенного мудреца, рассказал он мне, подведя к большой иконе, оказавшейся очень древней, но это я понял позднее, найдя её в визуальном каталоге их библиотеки, которая кроме книг содержала сотни тысяч музейных редкостей в виде голограмм. Тогда я и узнал, что иконе больше тысячи лет, просто невообразимая древность, и ещё больше и лучше я стал понимать Вернигоров, когда батюшка объяснил мне, что святой Георгий покровитель семьи Вернигоров и всего Севера, что он воин, истребивший Зло, представшее пред ним в виде злобного Змия, пожиравшего город.
        — Только не надо буквально понимать эту легенду, — сказал отец Паисий. — То есть и буквально, само собой, но всё не было бы так просто. Вы понимаете, сын мой?
       Он смотрел на меня зелеными глазами из-под хорошо расчесанных коричневых бровей, борода тоже была тщательно причёсана, волосок к волоску, выглядела шелковистой, и странное одеяние его в виде длинного чёрного платья, очень аккуратного, выглаженного, подогнанного по его фигуре, дополнял это большой крест, усыпанный самоцветами, вообще он выглядел очень гармонично в этом необычайно красивом месте.
        — Вы главный жрец Вернигора? — простодушно спросил я.
      Он рассмеялся тихим каким-то добрым смехом.
        — О, нет, я всего лишь настоятель этого храма. Так ты понял, что я имел в виду насчёт Зла и победы над Ним?
        Мне не хотелось отвечать, будто я примерный ученик, но и дерзить я не хотел, за эти дни я проникся уважением к этой семье, этому городу и всему Северу, которому мой отец, номинально считаясь его частью, постоянно мелко вредил, а Север в лице Агнессы Вернигор, великодушно прощал его, сомневаюсь, что она ничего не знала, вообще за эти дни многое предстало передо мной в совершенно ином свете, и очень многое мне предстояло осмыслить.
        — Победить Зло в себе?
        — И не впускать в себя Зло. Различить Зло, когда оно маскируется, пытается прикинуться Добром. Потому символ Зла, это Змий, извивающийся, пресмыкающийся… Помни об этом. Главное, что Зло делает, оно лжёт. Обо всём. Даже о своём существовании. Самое лучшее, что удавалось Дьяволу, это убедить людей в том, что он не существует.
      Потом он положил руку мне на плечо.
        — Приходи вечером, будет служба, приходи, посмотришь, послушаешь.
        — Сюда только Вернигоры приходят?
        — Почему же? Все православные, кто живёт в Вернигоре.
        — Все? Даже рабы? — изумился я, чтобы рабы оказались в господском храме… ну только, если необходимо прислуживать.
        — Для Бога нет рабов, мы все его дети, — легко улыбнулся отец Паисий. — Маленькая часовня есть у Аглаи Всеволодовны, часовни при покоях есть и у Всеслава и Иулиании, которую все зовут Ли или даже Алиенора, но… молодые посещают редко, — он снисходительно улыбнулся, щуря веки. — Юность всегда слишком самонадеянна, а вот Аглая трепетная верующая. Поэтому Бог хранит её, поэтому она так добра и мудра.
       Добра и мудра… и это мне тоже предстояло обдумать. Так ли? Или этот добрый священник заблуждается в шорах своих иллюзий, чрезмерном почтении к правительнице. Или я подпал под обаяние их Вернигора. Но почему? Я был скорее зол и предубеждён. Даже очень зол и значительно предубеждён. Странно всё это, но теперь я с трепетом и уважением относился к этому месту, к древней истории этого народа, оказалось, она древнее нашей, ко всем этим людям. Оказывается, я вообще не знал, кого я взял в жёны несколько лет назад. И теперь мне захотелось узнать это. Именно теперь, остро и невыносимо…
       Вот таким, сильно переменившимся за эти дни, поначалу казавшимися мне невыносимо тягостными, а под конец ожидания я совсем потерял счёт времени, я пришёл в кабинет Агнессы Вернигор, с трепетом ожидая всех Вернигоров. Сегодня я уже не считал их заносчивыми. Сегодня я оценивал их иначе.
       В большом, едва ли не с тот самый малый тронный зал помещении, кроме большого стола хозяйки и совещательного стола со стульями попроще её готического трона, были сидения вдоль зашитых деревянными панелями до половины высоты стен. Вокруг стола Агнессы было множество старинных книг, а ещё я заметил, что больше не видно ничего, видимо, управление средствами связи, она скрыла перед нашим приходом, значит, есть какие-то необычные, неизвестные нам приборы, иначе, зачем их прятать?
      Мы здесь были с отцом, двумя нашими ближними советниками, двое рабов охраны встали по бокам от нас, у двери кабинета встали двое рабов охраны Агнессы, когда вошли Вернигоры. Вначале Агнесса с её собаками, которые мне уже казались просто частью её туалета, за ней уже её внук и племянник. Охрана Всеволода осталась снаружи, а у Всеслава, как я понял, охраны нет вовсе. Но когда вошла Ли, с ней вошли её охранники — наш Атли и тот самый проклятый садовник, из-за которого всё это и заварилось, из-за которого разбился вдребезги мой брак. Но Ли появилась намного позже, а уж её рабов я и вовсе заметил только после, точнее, осознал, что они сопровождали её.
      Но Ли появилась далеко не сразу. Вначале пришли Вернигоры. Агнесса, в сопровождении двух своих псов, за ней Всеслав и Всеволод. Она сегодня в синем одеянии, сверкающей алмазами короной на серебристых волосах, сегодня распущенных по спине, в них струились алмазные же нити, платье по лифу расшито серебром и бриллиантами, жемчугом, крупные грушевидные жемчужины венчали каждый луч ее сегодняшней короны. Агнесса села на свой трон-кресло, остальные, включая её наследников, расположились по стенам. Свет от окон с обеих сторон, западной и восточной, падал внутрь красивыми снопами, хорошо освещая лица, играя на драгоценностях в венцах Вернигоров.
      — Что же, просим простить дорогих наших гостей, моя дорогая Ли, приёмная, но горячо любимая внучка, была нездорова и не могла принять участие в нашей встрече. Встреча, которая должна определить, скажу без преувеличения, судьбу Севера. Теперь она несколько окрепла и присоединится к нам в нужный момент.
      Агнесса оглядела присутствующих, вначале своих, потом нас. Я только в это мгновение подумал, что мы тут узким кругом, не как в прошлый раз, когда были ещё три десятка человек, и исландских, и вернигорских, и со всех сторон света. А сегодня узкий семейный круг. Матери моей только и не хватает… Впрочем, ей всегда были малоинтересны международные дела. Да и дела семьи, если честно. Мне всегда было жаль, что маме всё скучно, что не касалось её.
      Но сейчас я в напряжении ловил слова Агнессы, то есть Аглаи, женщины необыкновенной, которая в свои семьдесят пять лет казалась моложе моей матери, которой не было и пятидесяти. Я просто знал, сколько лет правительнице Севера, в противном случае, ни за что не подумал бы. Я смотрел на неё, видел черты фамильного сходства между нею, Всеволодом и, особенно, Всеславом, но Ли была совсем иной, конечно, она не похожа на Вернигоров, если она не кровная их родственница. У Ли даже оттенок кожи был иной, белый, легко краснеющий, как будто в молоко капнула кровь. А Вернигоры были все белокожие, бледные, никакого румянца, какая-то слоновая кость. Мы, исландцы, были по северному смуглыми, обветренными, эти же северяне совсем другие, леса берегут их от ветра, горы от секущих кожу ледяных дождей и метелей, изобилующих у нас на острове… а летом у нас солнце и снова ветер. А они тут под листвой…
        — Уважаемые господа Исландцы, — произнесла Агнесса, глядя на нас с отцом, но уже каким-то рассеянным, расплывчатым взглядом, ни на меня, ни, мне кажется, на отца. — До того, как к нам присоединится моя приёмная внучка, я хочу спросить вас, ваши требования неизменны? Вы, действительно хотите вернуть Ли себе в жёны и невестки?
        — Безусловно, — сказал я, чувствуя, что задыхаюсь. 
        — Даже «безусловно», — тихо засмеялся Всеволод. — То есть обстоятельство, что Ли беременна от другого, не влияет на ваше решение видеть её своей женой по-прежнему, впоследствии принять бастарда, чтобы он стал вашим наследником? Вы уверены в этом, Генрих? 
      Его синие глаза сейчас потемнели в тёмно-серый, будто голубое небо затянули грозовые тучи.
        — Разумеется, — сказал я, поднимаясь.
       Мне правда было наплевать на всё, на всё, что было с Ли, пока она не была со мной, да и на ребёнка плевать, если честно, он даже пока народился, а что будет потом, я и подумаю после, только бы Ли снова была моей. Ну будет один бастард среди прочих ребятишек… Только бы Ли, только вернуть Ли…
       И тут неожиданно поднялся Всеслав Вернигор.
        — Я не очень понимаю, уважаемые Исландцы, почему вы предъявляете права на Ли. Ваш брак, заключенный по соображениям политической целесообразности, не был консумирован. На этом основании я требую признать его не действительным.
        — Что?! — я подскочил на месте, как от удара раскалённой кочергой.
       Всеслав смотрел мне в глаза своими широкими чёрными зрачками, потом перевёл взгляд на моего отца, а после развернулся к своей бабке. И, не удостаивая меня ответом, произнёс:
        — Я требую, чтобы брак Ли Вернигор и Генриха Исландского был признан не действительным, — проговорил он громко и отчётливо, эхом отражаясь от стен, будто вбивая в мой мозг один за другим ржавые гвозди. 
        — Вы не смеете! — прошипел я, как удушенный.
        — Я?! — взревел Всеслав, разворачиваясь ко мне. — Я не смею?! Да ты… Ли моя жена. Была, есть и будет! Обманом её выдали за тебя. Шантажом заставили согласиться, опоили наркотиками, чтобы она пошла с тобой под венец…
        — Там венца не было. Ни венца, ни алтаря. Две женщины, мужчина и дикий языческий обряд, — неожиданно встрял Всеволод с места, равнодушно и презрительно как всегда, едва размыкая губы. — Как может православная девушка считаться женой мужчины, взявшего в жёны одновременно с нею ещё одну женщину? Это дикость и унижение, на которое пошла моя тётушка, чтобы…
        — Молчать! — тихо рыкнула Агнесса Вернигор, поднимаясь. — Не сметь высказываться без дозволения! Кто тут волю почуял, мгновенно вылетите вон!
       Она выпрямилась, обвела взором весь свой кабинет. Каждому посмотрела в глаза.
        — Забудьте вольности! Спорить при мне затеяли… пар-р-ршивцы, петухи не щипанные!
        Она вышла из-за стола, обошла кабинет, поглядев на каждого из сидящих, и каждый вытягивался под её взглядом. Даже её собаки подняли свои длинные носы.
        — Я надеялась, брак моей приёмной внучки и Генриха Исландского станет главной скрепой Севера, а явился яблоком раздора. Моя ошибка, сознаю. Но… исправить положение может только сама Ли. Разрубить этот гордиев узел. Ли, войди к нам!
       И она вошла. Не в первое же мгновение, когда призвала её Агнесса, всем пришлось, замерев от нетерпения, ждать, как мне показалось, несколько минут, на деле, наверное, меньше, но тишина повисла надолго в большом высоком помещении, и только сквозняк через открытые вверху створки окон колебал шпалеры, оживляя картины на них, всадники двинулись в путь, стройные девы склонили златые косы на груди своих возлюбленных, кони дёрнули гривами, драконы повернули головы…   
        И вот, дверь открылась, мне казалось, медленно, как будто в воде, и появилась Ли, очень высокая и очень тонкая, белая, будто вошёл сгусток света. Платье из белого очень тонкого прозрачного многослойного шёлка струилось вдоль её фигуры до пола, так что только серебряные носки туфелек мелькали при каком шаге. Платье приподнималось у неё на животе немного, совсем чуть-чуть, я не заметил бы, если бы не знал, что она беременна, а сейчас мой придирчивый и вожделеющий взгляд рассмотрел всё. И её бледность, и худобу, в вырезе платья на груди под белой светящейся атласом кожей проступили рёбра, тонкие ключицы… на головке отросли немного волосы, снова стали тёмными, и тонкая корона посверкивала, придерживая тёмные волны, алмазы отбрасывали радужные лучики вокруг, на её кожу и вовне, на весь окружающий мир… Она была прекрасна с первого мига, когда я увидел её, почему я был таким идиотом, таким упрямцем и хотел доказать всем и, особенно себе, что не подчиняюсь ничьему диктату и поступаю так, как я хочу. Мне позволили поступить по моему желанию и взять в жёны Холлдору, и теперь я жалел об этом поступке, о той своей глупой победе как ни о чем другом. Я никого не победил, кроме самого себя…
      Ли негромко поприветствовал всех присутствующих, но было так тихо, что её услышали все, даже, наверное, птички, чирикавшие за окнами на ветвях их чудесного парка.
       — И мы приветствуем тебя, Ли, дорогая. Скажи мне, как ты чувствуешь себя? — заботливо спросила Агнесса.
       — Благодарю, сегодня превосходно, — кивнула Ли.
       — Твоё положение не беспокоит тебя больше?
       — Вы имеете в виду мою беременность, Аглая Всеволодовна? Ни в малейшей степени.
      Очевидно, что это было не так, но Ли говорила смело, даже немного с вызовом. Перед кем? Перед Агнессой? Или перед нами? Боюсь, последнее…
      Во мне всё загорелось. Я двинулся к Ли, даже Агнесса обернулась ко мне, сдвинув брови.
      — Ли, милая, прости, что я так поступил с твоим рабом, прости уже меня, наконец, клянусь, никогда в будущем я не трону дорогих тебе вещей… Едем домой, скоро родится наш первенец…
       Ли смотрела на меня, чёрные глаза загорелись.
        — Мне кажется, у тебя уже родился первенец, твоя настоящая жена Холлдора родила тебе сына. Или я ошибаюсь?
       Я остановился в нескольких шагах от Ли, улыбнулся, я старался играть свою роль до конца.
        — Что значит ребёнок рабыни по сравнению с сыном Вернигор.
        Ли усмехнулась криво, и взгляд разом остыл, всё больше синея:
        — Легко же ты предаёшь возлюбленных, — и качнула головой, сверкание от бриллиантов в её качнувшихся серьгах, обдало её кожу и коснулось меня.
        — Но ты ведь не предашь наш брак и нашего будущего ребёнка? — сказал я. — Ты ведь уедешь со мной?
        Ли смотрела на меня, не моргая, потом немного смягчила взгляд, слава богам, потому что мне кажется, я почти превратился в угольки под ним. И даже сделала шаг ко мне.
         — Генрих, ты очень хороший, и я давно не держу зла на тебя за то, как ты обошёлся с Серафимом, ты вёл себя как ребёнок с игрушкой, ты и сейчас так себя ведёшь. Игрушка тебе была не нужна, но она затерялась, и ты вспомнил, что она была у тебя. Ты хороший добрый человек, и я благодарна тебе, что за время нашего, так называемого, брака ты ни разу не вошёл ко мне как к жене. Я очень благодарна… — она шагнула уже совсем близко, положила даже мне руку на грудь, близко глядя в глаза. — Зачем сейчас ты лжёшь в угоду другим людям, в угоду политическим желаниям и целям, которые тебя никогда не интересовали. Мы с тобой были добрыми друзьями, давай останемся ими навсегда.
       Я взял её ладонь, прижал к своей груди, боги, я коснулся её, наконец, я снова коснулся её, во мне всё задрожало.
        — Ли…
       Она едва заметно качнула головой, прожигая меня своим взглядом, словно умоляла сейчас признать, что никогда не была моей. Ли… ты с ума сошла?! Да, ребёнок не может быть моим, но даже этого я не признаю вслух никогда! Ты моя! Моя жена. И я входил к тебе, ты моя!
      Я весь загорелся, подчиниться её диктату сейчас тут при всех, при отце, при Агнессе, при Всеволоде и, особенно, при Всеславе, нагло задравшем подбородок, и с ухмылкой смотревшем на меня, этого я не мог. Пусть это последний шанс получить её, мизерный, но признать то, что она просила, это навсегда её потерять.
        — Я не знаю, в угоду чьим интересам лжёшь ты, моя дорогая супруга, но мы с тобой жили как муж и жена много месяцев, и не было ночи, что я не проводил бы с тобой, это подтвердят все рабы и рабыни, что прислуживали нам. Ведь так? — громко сказал я.
        Рука Ли в моей ладони мгновенно стала ледяной, она дёрнулась, чтобы отнять её, отступая, но я удержал.
        — И твой ребёнок — мой, по закону и по совести, кого бы ты ни хотела в этом зале или во всём мире обмануть. Ты моя жена. И твои дети это мои дети!
       Ли, наконец, вырвала руку и, взмахнув ею, ударила меня по щеке так, что у меня в голове зазвенело. Вообще-то… меня никто ещё не бил…
       Ко мне подскочил Всеслав, вставая между мной и Ли.
        — Не смей касаться её! — прорычал он.
        — Касаться моей жены я могу, когда и где захочу и не какому-то брату запрещать мне! — прорычал я, глядя в его то ли серые, то ли черные глаза. — Или…
       Я обвёл глазами кабинет.
        — Или здесь кровосмешение?! — громко воскликнул я, так, что дрогнули подвески в громадных напольных канделябрах.
        Всеслав кинулся ко мне:
         — Ну ты, проклятый островитянин…
         Тут уже мой отец встал между нами, а то, честное слово, мы бы сцепились.
        — Попрошу быть поуважительнее к гостям и к своему зятю, Всеслав Вернигор, — негромко произнёс он.
        — Попрошу быть уважительнее к моей семье, Ольгерд Исландский, в которой никогда не допускали ни кровосмешения, ни… — Всеслав повысил голос. — Ни двоежёнства!
        — В наших обычаях это допускается, — проговорил мой отец. — И ваша сестра приняла эти обычаи и не всё согласилась.
        — Ли мне не сестра! — рявкнул Всеслав.
        — Как удобно! — выкрикнул я из-за спины отца.
        — Ма-алчать! — неожиданно звучно произнесла Агнесса, сопровождая ударом по столу.
       Все обернулись на неё.
       — Попрошу всех сесть, — сказала Агнесса снова негромко как обычно.
      Дождавшись, пока все рассядутся, притом, что Ли двинулась было к стульям на стороне, где сидели Вернигоры, но Агнесса остановила её.
       — Иди сюда, моя девочка, постой возле меня, — сказала Агнесса негромко, и положила подошедшей Ли руку на плечо.
       После обвела взглядом всех присутствующих и сказала.
       — Как я понимаю, слово одного супруга против слова другого. И истины мы найти не сможем, потому что её знают только эти двое и один из них лжёт. А «свидетели» скажут то, что угодно их хозяину, не заинтересованных свидетелей в этом деле не может быть. Стало быть, я спрошу тебя, Ли, ты считаешь себя супругой Генриха Исландского?
        — Нет, — произнесла Ли, но хотя бы не смотрела мне в лицо.
       А вот Агнесса посмотрела. И сказала:
        — Нельзя принуждать одного из супругов. Ни женщину, ни мужчину.
       После она перевела взгляд на моего отца:
        — Ольгерд, мы с вами совершили большую ошибку, поженив этих детей.
        — Я так никогда не считал, я так не считаю и теперь, — негромко сказал мой отец, поднимаясь.
       Агнесса подняла бровь, всем видом показывая, что хочет услышать его.
       — Мой сын любит вашу внучку, Аглая Всеволодовна, да, полюбил не в первый день, но они и не были знакомы, но полюбил всей душой. И почему мы должны попирать все законы, отказываться от брака и союзнических отношений, если молодые поссорились, и жена решила со злости мстить мужу, обвиняя в мужской несостоятельности.
       Ли вздрогнула, посмотрела на него, на меня.
       — Сознайся, девочка, ты просто мстишь, за свою испорченную вещь, за этого раба, — он кивнул на дверь, у которой остановились Атли и тот самый красивый садовник, которого мне так и не удалось прикончить, вошедшие с Ли, мой отец улыбнулся своей самой обаятельной, самой добродушной улыбкой. — И который жив-здоров, как я посмотрю. Но стоит ли твоя обида из-за мелочи, ссоры между нашими семьями, потери союзника Вернигором, а может быть, и приобретения врага. Ведь ты понимаешь, что я не смогу оставить позор, в который ты намерена погрузить мою семью вместе со всем островом, оставить без ответа…
        — Не смейте угрожать Ли! — воскликнул Всеслав, вскакивая с места.
        — Это вовсе не угроза, это предупреждение. И вы, Всеслав Вернигор, сердитесь именно по причине того, что знаете, что не правы. Ли нарушила супружеский долг, покинула мужа, а если верить вам, вступила в кровосмесительную связь…
       — Ольгерд! — Агнесса посмотрела на моего отца. — Поостерегись. Никакого кровосмешения не может быть, Ли и Всеслав не родственники.
       — Перед всем миром они брат и сестра. А вы теперь намерены предъявить их новый статус. Кто поверит во вдруг изменившиеся обстоятельства? Скорее поверят мне, что Вернигоры вероломны, порочны и развратны и правительнице, воспитавшему таких преемников нельзя доверить власть впредь, что Север не может более…
       — Молчать! — теперь уже рявкнул Всеслав. — Не сметь, так говорить с Аглаей Вернигор! Хотите быть нашими врагами, что ж, мы приняли вызов!
       Аглая Вернигор, которую весь мир знал как Агнессу, не заткнула рот своему внуку, только смотрела горящим взором на моего отца.
       — Брак Алиеноры Вернигор и Генриха Исландского я признаю недействительным. И не по причине состоявшихся или не состоявшихся отношений, а по причине противоречий вероисповеданий супругов, не позволивших узаконить союз перед Богом. Православная не может быть женой язычника, если не отказалась от истинной веры. Ты отказалась от веры, Ли? — Агнесса даже не посмотрела на внучку, жгла взглядом моего отца.
      — Нет, никогда.
      — Вы слышали. На вашем острове не было у несчастной женщины возможности ни разу прийти в храм и причаститься, помолится у икон, исповедаться, вы хотели ввергнуть девочку во мрак…
        — Вы дали согласие на этот брак! — воскликнул отец, впервые выходя из себя.
        — В надежде, что вы сможете обратить Ли в свою веру любовью. Моя ошибка. Вам это не удалось. И не могло удастся, истинную веру никогда не предают.
        — Ах вы… — зашипел отец.
       Агнесса предупредительно подняла руку, даже не посмотрев на отца.
        — Не советую продолжать, — негромко произнесла она. — Сегодня, через час в большом тронном зале состоится расширенное заседание, где будет объявлено решение по данному делу. Прошу не опаздывать. Касается всех присутствующих. Засим…
      Она подняла руки, указывая всем на двери. Поднялись и её собаки, будто готовые как овец выгнать присутствующих, притом, что до этого лежали у её ног и будто бы спали. Отец обернулся на меня и решительно двинулся к выходу, не сомневаясь, что я двинусь за ним. Только одно удерживало меня, желание поговорить с Ли наедине. Но гордость победила, и я вышел вслед за отцом. Не злость, не обида и даже не жажда мести владела сейчас мной, нет, я хотел остаться наедине с Ли, посмотреть в её глаза и спросить, как она могла сказать то, что сказала? Я люблю её, я так люблю её…