Дорога

      В горах в феврале 44-го было тихо и солнечно. Братья Бузуртановы, Исрапил и Магомед, спускались с пастбища. Исрапилу двадцать три, он старший. Магомеду шестнадцать, он еще легкий на ногу, как подросток. Скот оставили с другими пастухами, договорились вернуться через неделю. В кармане у Исрапила глуха позвякивали монеты за удачно проданную шерсть. Отец, Ибрагим, умер в прошлом году от старых ран еще с гражданской войны, на которой он воевал за советскую власть.
     Остались мать, двое младших братьев, две сестры. Исрапил думал купить им гостинцев, одежду, потом подняться обратно.
     Дорога знакомая. Башни стоят по склонам, серые, старые. Ангушт уже близко, а тишина вокруг какая-то не та., посуда не звенит, голосов не слышно. В первом селении, куда они зашли, — пусто. Скот бродит сам по себе, коровы мычат, у них молоко набухло, доить некому. Собаки лают на привязи. Двери открыты, в домах темно. Никого.
— Где все? — Магомед спросил шепотом, хотя кричать можно, никто не услышит.
Исрапил молчит. Ему стало страшно, но он не показывает виду.
— Бегом к дому!
    Они бегут. В каждом селе одно и то же: пустые улицы, брошенные вещи, собаки на привязи, охрипшие от лая. На выезде из последнего аула стоят солдаты. Советские, свои. Исрапил даже обрадовался, хотел подойти, спросить, что случилось, руку поднял. И тут щелчок затвора, пуля в камень у ног, визг рикошета.
— Стоять на месте!
    Они побежали вверх, по осыпям, назад в горы. Пули цокали сзади, выбивали из камней белые сколы. Исрапил бежал и не понимал: почему? Отец за них кровь проливал, за эту власть, а они стреляют. В своих.
    В соседнем селе солдаты сгоняли народ на площадь. Братьев погнали вместе со всеми.
— Граждане, не волнуйтесь, всё по плану. Идите на площадь, там всё объяснят.
     В Назрани, на станции, никто ничего уже не объяснял. На путях товарные вагоны и сотни людей. Женщины с детьми, старики, которых тащили под руки, потерявшиеся ребятишки, крик, давка. Их грузили в телятники, закрывали двери. Поезд медленно тронулся.
     Вагоны трясло, в щели дуло, кормили раз в день. По утрам приходили санитары с носилками. Исрапил смотрел в зарешеченное окно на равнину, на которой не было гор, и думал: это какая-то ошибка. Или это приговор? Их выслали 23 февраля.
Мать, братья, сестры — где они? Живы ли? Иногда он думал: хорошо, что отец умер. Не видит.
Фёдоровка, Павлодарская область. Поселили в бараках со стенами, покрытыми инеем и нарами, скользкие от сырости. Их теперь звали спецпереселенцами. Это было как клеймо, которого не видно, но оно есть. Исрапил пошел работать на следующий день. Магомед пошел с ним. Работали за трудодни, пасли чужих овец в степи, копали, грузили, молотили. Работали, чтобы устать и не думать.
Раз в неделю Исрапил ходил к коменданту. Спрашивал одно и то же: есть ответ? Нашлись мать с братьями и сестрами? Комендант отмахивался: «Жди, запрос отправил». Исрапил ждал полтора года.
    Ответ пришел на желтом мятом бланке. Мать, двое братьев, две сестры — живы. Место проживания – колхоз «Амангельды», Акмолинская область. Еще полгода ушло на бумаги, на унизительные просьбы, на разрешение воссоединиться. Бюрократия работала медленно, но работала.
     За два с половиной года братья заработали на трудодни шесть овец. Тощих, с плохой шерстью. Осенью 1946-го они погнали их в Качиры, за сорок километров. По грязи, под дождем и мокрым снегом. Сапоги вязли, дорога словно не кончалась. В Качирах нашлись земляки, помогли продать овец. Мятые рубли Исрапил зашил в тряпицу и прикрепил к телогрейке изнутри. Это был их билет к родным.
Дальше были попутные телеги, вагоны, снова телеги. Дорога до Акмолы запомнилась плохо, только усталость и тряска. Последние тридцать километров шли пешком. Конец октября, небо серое, тяжелое, грязь по щиколотку. В полях, черных и убранных, еще ползали люди. К тому времени власть уже разрешила собирать колоски.
     Исрапил увидел ее не сразу, а когда увидел — остановился. Женщина в грязном платке стояла на коленях в стерне. Рядом копошились дети. Четыре маленькие фигурки.
— Мама… — сказал Магомед. Голос у него был тонкий, ломкий, как у ребенка.
     Они побежали к ней. Женщина подняла голову. Лицо у нее было серое, измученное, глаза пустые. Потом в глазах что-то дрогнуло. Она не верила, что это они.
— Сыночки… — сказала она.  — Мальчики мои…
      Младшие повисли на них, облепили, заплакали, засмеялись. Исрапил смотрел на мать, на братьев, на сестер. Кожа да кости, лохмотья, руки синие от холода. Маленькие пальцы, сжимающие жалкие колоски. Его мать, жена старого красноармейца, ползает по грязи, чтобы дети не умерли с голоду.
     Он ничего не сказал тогда. Только зубы сжал так, что аж скулы заболели. И про себя, без звука, дал слово. Никто из его семьи больше не будет собирать колоски. Никогда. Потом он повернулся к ним. На лице у него была усталость, глубокая, накопившееся за два с лишним года. Но глаза уже были не те, что тогда, когда они бежали от пуль.
— Всё, — сказал он уже ровным твердым голосом. — Теперь мы вместе. Будет дом, будет хлеб – будем жить.
     Они пошли по грязи к колхозным баракам. Самую младшую, которая устала, Исрапил посадил на плечи. Она была легкая, как воробей. Он чувствовал ее худые ноги у себя на груди и нес ее. И нес свою клятву. И знал, что сдержит.
Впереди было еще много лет, работа, комендатура, тоска по родным горам, которая никогда не уходила. Но тогда, в том холодном октябрьском поле, он уже знал главное: они вместе. А значит, справятся. Другого выхода у них не было.