Распределение ролей

комедия в 2-х частях


персоны:

АРТ, режиссёр
НОВА, актриса
РАФА, актёр
МАЯ, актриса
ХОРСТ, актёр
ЭРВИН, актёр
ЯКОБ, бывший актёр, вице-мэр

ДОН ЖУАН, испанский гранд
ИСМАЭЛЬ, слуга дона Жуана
ВАЛЕРИАН, испанский дворянин
АРЕСЕЛИ, простолюдинка
ДОН ЛУИС, отец дона Жуана
ДОННА АННА, экс-невеста дона Жуана


примечание:
персонажи-актёры сами исполняют роли пьесы о Доне Жуане






Часть 1


На авансцене Якоб.

ЯКОБ. О погибших людях Андалусия плачет! Это обо мне. Я родился что-то в начале тридцатых годов четырнадцатого века, точно не помню. Личность историческая, принадлежал к одной из двадцати четырех самых знатных фамилий Севильи, сведения содержатся в одной из хроник родного города. Я - дон Хуан Тенорио. Вам известен под кличкой Дон-Жуан. Ну, или под прозвищем. Как сказал однажды мне мой отец, дон Луис: «Есть имена, которые светят вечным светом пользы и добра. А ты, как тот пожар, оставляешь после себя чёрный, выжженный след. Теперь про любого ветреника говорят: «Он настоящий Дон-Жуан». Как злого человека зовут иродом, или предателя — иудой, или… У меня слов нет!» Это у него слов не было, а у меня они были и есть.  Я - дон Хуан Тенорио! Вы знаете меня под именем Дон-Жуан. Так и пишется: титул и имя через чёрточку. Как на кладбищенском обелиске. Между датами рождения и смерти – чёрточка, которая как знак того, что мы называем жизнью. Chorro… За более, чем семисотлетнее существование со мной много чего происходило. Что-то вам известно, конечно, борзописцы расстарались. Но, похоже, пришла пора взяться за собственною историю самому, лично. Я начинаю. (Поёт.)
Севилья - башенка в зазубренной короне.
Севилья ранит, Кордова хоронит.
Севилья ловит медленные ритмы,
и, раздробясь о каменные грани,
свиваются они, как лабиринты,
как лозы на костре.
Севилья ранит.
Ее равнина, звонкая от зноя,
как тетива натянутая, стонет
под вечно улетающей стрелою
Гвадалквивира.
Кордова хоронит.
Она смешала, пьяная от далей,
в узорной чаше каждого фонтана
мёд Диониса, горечь Дон Хуана.
Севилья ранит. Вечна эта рана.

Дом дона Жуана.

ДОН ЖУАН. Неужели всё? Нет-нет, ещё гриф чуть-чуть подправить, колки… Всё. Закрыть искусство, слишком много света, не даёт покоя и не даст заснуть. (Укладывается на топчан.) Вот так. Да нет же, не устал, не болен, просто кончено всё. Было долго, и вот. Свечу гасить или оставить… Сама догорит, как я. Спать, спать, спать.

Входит Исмаэль.

ИСМАЭЛЬ. Вашество… Вашество, ау? Господин, не спи, скоро придёт он. Как хочешь, хозяин – барин, я твой наказ исполнил, а там хоть в лоб, хоть по лбу, но исключительно себе. Что несу, что несу… А кровать-то, боже ж ты мой, сама мягкота, нежнота, улетня натуральная!.. О, кровать, ты – судьба. На тебе мы начинаем жизнь, под тобой от неё прячемся, на тебе мы кончаемся. Кровать – жизнь наша! Ты должна быть шикарной, просто обязана. А этот мало, что на деревянном топчане скрючивается, он же там ещё и спит притом! Какой смысл иметь просторы, чтобы ютится в закутке? Ни стыда, ни совести. Мало, что сволочь, так ещё и жлоб. Что несу, что несу... мысленно, надеюсь, не дай бог, вслух…

Из тьмы вламываются Валериан и дон Жуан, бьющиеся на шпагах до смерти. Исмаэль их не видит, потому что это сон дона Жуана, который так и спит на топчане.

ВАЛЕРИАН. Дон Жуан… ты мой!
ДОН ЖУАН. Да нет, Валериан, я отдаюсь только женщинам.
ИСМАЭЛЬ. Ой, я не могу больше терпеть, я тупо дурею с этой койки! Всё, сейчас вальнусь-валюсь-валяюсь! Ой! Ай! Уй-ю-юй!
ВАЛЕРИАН. Умри!
ДОН ЖУАН. Не в этой жизни. (Закалывает Валериана.)
ИСМАЭЛЬ. Сказка, легенда, быль… а!
ДОН ЖУАН. Жив там или как?
ВАЛЕРИАН. Добей.
ДОН ЖУАН. Да чёрт с тобой, живи.
ИСМАЭЛЬ. Живопись ему подавай, по жизни живопися, ей-богу.
ВАЛЕРИАН. Ты мой кровник.
ДОН ЖУАН. Нет, Валериан, я не женюсь на твоей сестре, не уговаривай.
ИСМАЭЛЬ. Ох, и чего мне в той койке только ни снилось…
ВАЛЕРИАН. О, нет, не брат, ты мой враг.
ДОН ЖУАН. Исчезни.
ИСМАЭЛЬ. Вина, яства… бабы! А кое-что бывало наяву…

Из тьмы проявляется истукан.

ВАЛЕРИАН (бросает кинжал, промахивается). Враг! (Пропадает во тьме.)
ДОН ЖУАН (отшатнувшись). Да ты подлец, исподтишка зарезать норовишь. Куда кинжал полетел… (Натыкается спиной на истукана.) Что такое? Истукан… Откуда? Тебя не стояло в этом переулке раньше? Ба, да мы на пустыре. А где дома? Кто-то спёр Мадрид. Что? Ты подаёшь мне руку, ты живой? Ха-ха, искусный фокус. Испугать дона Тенорио придумали? Или разыграть? Смешные людишки. Так зачем же ты тянешь руку ко мне, каменный болван, для рукопожатия или поцелуя? На поцелуй не рассчитывай, выше меня только король. А пожать - запросто. Вот моя рука. (Протягивает руку.)

Из тьмы влетает Аресели.

АРЕСЕЛИ. Жуан, не подавай руки!
ДОН ЖУАН. Что ж ты не жмёшь? Жми!
АРЕСЕЛИ. Нет! (Обнимает дона Жуана под мышки.) Летим!

Истукан пропадает во тьму.

ДОН ЖУАН. Лечу? Точно, лечу.
АРЕСЕЛИ. А ведь чуть было не провалился в преисподнюю.
ДОН ЖУАН. Куда ж ещё, у меня один путь. Впрочем, я не тороплюсь, а свежий воздух я люблю. Кому молчим? Эй, сеньора-сеньорита, куда тебя парит со мной под мышкой?
АРЕСЕЛИ. Летим… летим.

Аресели и дон Жуан пропадают во тьме.

ДОН ЖУАН. Не спать. (Поднимается с лежанки.) Эй… эй? Эй!
ИСМАЭЛЬ (соскочив с кровати). Не спать. Я здесь, Вашество! (Торопится в закуток дона Жуана.) Пора вставать, я будил.
ДОН ЖУАН. Где я?
ИСМАЭЛЬ. Опять-двадцать-пять. (Берёт с конторки лист, подаёт дону Жуану.) Где-где… где все – здесь.
ДОН ЖУАН. Ты кто?
ИСМАЭЛЬ. Читай, там всё расписано по пунктам, слева – вопрос, справа – ответ.
ДОН ЖУАН. Я спросил!
ИСМАЭЛЬ. Там написано же.
ДОН ЖУАН (читает). Первое: в своём доме, город Мадрид.. Второе: Исмаэль, слуга. Так, третье, четвёртое… ну-ка, ну-ка… Признаю, очерёдность вопросов, которые я задал бы, указана верно.
ИСМАЭЛЬ. Ты сам составил анкету и записал, чтобы мне не надо было тебе же долдонить один и тот же текст слов.
ДОН ЖУАН. Что со мной?
ИСМАЭЛЬ. Лекарь сказал, что у тебя такая форма разжижения мозгов за время сна. Потом-то мозги опять каменеют, как у всех людей. Сны у тебя такие, разжижающие. Грубо говоря, ты засыпаешь, а твоя совесть наоборот просыпается. Потом ты просыпаешься, показываешь совести окружающую действительность и она, молча, падает в обморок до следующего акта возрождения. Ладно, ты тут давай, осознавай. Писи-каки в соседней комнате, дверь налево, ополоснуться можно за ширмой, хорошенько помыться – дверь налево. Я пошёл. Да, вот-вот придёт твой отец. Не надо, хозяин, не говори, читай и слушай. Отца ты помнишь и уважаешь, потому собираешься принять его со всей возможной учтивостью.
ДОН ЖУАН. Ты мне «тыкаешь»?
ИСМАЭЛЬ. По пунктам. Первое: я - слуга, а не раб, как Его Святейшество – ближайший слуга Господа, а Его Величество – единственный верный слуга народа. Одно ремесло у нас, корпоративная гильдия слуг, коллеги. Ну, и второе: я к самому Господу в молитвах дважды в сутки на ты обращаюсь и – ничего, не обижается, а тебя уело? Или тебя больше Бога?
ДОН ЖУАН. Уволить.
ИСМАЭЛЬ. Отлично, тогда я тем более пошёл.
ДОН ЖУАН. Пошёл.
ИСМАЭЛЬ. Пошёл?
ДОН ЖУАН. Пошёл, пошёл.
ИСМАЭЛЬ. Вот так просто взял и пошёл?
ДОН ЖУАН. Не просто – это пойти через окно. Усложнить задачу?
ИСМАЭЛЬ. В окно там уволить невинного слугу или в дверь – дело воспитанности работодателя. Но вот расчёт за проделанную работу, по-любому, в виде горсти монет должен располагаться в моём кошеле, который, в свою очередь, должен располагаться на моём поясе, а уж сам я, будь покоен, без пояса вон из дому не отправлюсь. Деньги в конторке, в нижнем ящичке горки слева, ключ – под матрацем. 
ДОН ЖУАН. Сам возьми.
ИСМАЭЛЬ. Не имею права, я уволен.
ДОН ЖУАН. Сколько?
ИСМАЭЛЬ. Нет, ну, меня не жалеешь, понятно, у вас, донов, гуманизм, ясный пень, только в книжках водится, но себя-то мог бы и пожалеть: без слуги же остаёшься. Ты тут год назад до моего прихода, как заброшенный неухоженный породистый пёс весь чуть окончательно не запаршивел, потому что месяц не находилось желающих служить тебе даже за деньги. Я-то пошёл исключительно из природного свойства мужских организмов всего моего рода с рождения стремящегося к героическому подвигу. Нормальный человек с тобой работать не может, но главное, что не хочет.
ДОН ЖУАН. Что по данному поводу указано в анкете?
ИСМАЭЛЬ. Да нет там такого пункта! Я вообще не понимаю, какой комар тебя укусил, ты меня ещё ни разу не увольнял. Предлагаю компромисс, дождаться возврата окаменения мозга и там уже решать окончательно.
ДОН ЖУАН. Имя твоё, иудейское по происхождению, одинаково востребовано и христианами, и мусульманами. Не пойму, как к тебе относиться. Кто ты, Исмаэль?
ИСМАЭЛЬ. Человек мира. Всем свой, везде свои, как Папа, как король. Сие есть мой главный джокер в рукаве в отношении исполнения служебных обязанностей слуги. Чего уж скрывать, очевидно же, мировой я мужик.
ДОН ЖУАН. А, нет, парень, тут написано насчёт твоего увольнения.
ИСМАЭЛЬ. Не может быть.
ДОН ЖУАН. Вот, пятнадцатый пункт, читай.
ИСМАЭЛЬ. Не хватало мне читать, ещё скажи, чтоб стал писать.
ДОН ЖУАН. Человек мира безграмотен?
ИСМАЭЛЬ. Зато мудр. Я точно знаю, что каждый человек – подлец и живу себе, сообразно данной аксиоме, уважаю чужую подлость, но и за свою держусь крепко. А те, кто грамотный, книжек поначитается, где, признаю, честно сказано то же самое, мол, да, человек - подлец, но его положено любить. Мозги-то у грамотеев от такого несоответствия стопорит, у кого набекрень сползут, у кого вообще разжижаются. А у меня в голове всё как надо – твердокаменно. Так что там вдруг написано-то?
ДОН ЖУАН. Та же мудрость, но с довеском. Мол, человек по природе своей негодяй, поэтому дураков надо беречь и держать под рукой, для веселья и радости в негодяйском мире.
ИСМАЭЛЬ. Ну?
ДОН ЖУАН. Что «ну»?
ИСМАЭЛЬ. Где там про меня-то?
ДОН ЖУАН. Ну, ты тот, кого надо беречь и держать под рукой.
ИСМАЭЛЬ. А чего обзываться-то…
ДОН ЖУАН. Вина.
ИСМАЭЛЬ. Так я работаю?
ДОН ЖУАН. Я давно вспомнил всё.
ИСМАЭЛЬ. А конкретнее?
ДОН ЖУАН. Работаешь.
ИСМАЭЛЬ. Вот, что за народ эти доны, семь пятниц на неделе. Но имей ввиду, я не дурак.
ДОН ЖУАН. Вина, Маля, живо.
ИСМАЭЛЬ. Маля!? Точно, вспомнил. Вашество, всё – на раз, как всегда, правая нога ещё здесь, левая уже пришла обратно. (Уходит.)
ДОН ЖУАН (отбрасывает материю с картины). Всё ли… Чтоб я сдох, всё! Не может быть. Не торопи, брат, мало ли. И утро вечера мудренее. Да нет, всё. Столько света от краски, сколько от человека быть не может. А ведь автопортрет, я точно знаю. И вижу. Да, автопортрет. Но зачем гитара? А, понял. Для того и пририсовал, чтобы как можно позже сказать: всё. Кончено. Тренькнуть, что ли, парочку аккордов на прощанье. (Играет на гитаре.)

Затемнение. На авансцену входит Арт.

АРТ. В деревне июнь. Большой добротный дом Новы, широкий двор с колодцем-журавлём посередине, с сараем и баней. Хорошо на отшибе, славно. Да с айфончиком вдвоём.

Входит Нова, с продуктами.

АРТ. Что за овощная лавка на выезде?
НОВА. Поработаем, надо покушать. У нас здесь дом, семья. Отвык. Или возражаешь?
АРТ. Лишь бы запах еды не сбивал актёров с мысли.
НОВА. Что там сбивать, откуда у нас мысли, ты – режиссёр, ты и мысли, а мы уж от всей души оправдаем, как сможем. Арт, я в восторге от показов Рафы, но ты понимаешь, кто должен играть Дон-Жуана. Арт, ты всего лишь попросил его подменить Эрвина, пока тот не подъехал. У нас реальный, репертуарный театр, здесь все таланты и потому главное: закон и порядок, в просторечии – очередь, что означает справедливость иерархии. Помнишь такую штуку, ты, свободный художник? Арт! Ты меня слышишь?

Входит Рафа.

РАФА. Достало работать сам-на-сам, я к вам, хоть тресните, иду петь.
НОВА. Лёгок на помине, вечный романсеро.
РАФА. Говорите, что хотите. Прервал?
АРТ. Нет.
РАФА. Тогда кто не спрятался, я не виноват. (Поёт.)

Её глаза оставил даже цвет,
Её уста – давненько не коралл,
А грудь её – как вековой омлет,
И волосы – как проволоки сталь.
Цветы Дамаска могут отдыхать -
Сравнениями их не оскверню,
А мученику – мне всю жизнь вдыхать
Её похмелье по сто раз на дню.
О, голос! – в свете он такой один,
С каким бы счастьем нынче же оглох,
А твердь земную трусит до глубин
Её походка. Что ж, она – не бог.
Но для меня желанней всех утех
Она – любовь моя, мой старый грех.

НОВА. Что это было?
РАФА. Шекспировский сонет.
АРТ. Сто тридцатый?
РАФА. Ишь ты, знает.
НОВА. А перевод?
РАФА. Да бог его знает, слышал стороной…
АРТ. Твой, Рафа, твой.
РАФА. Мой.
НОВА. Интересно… Такой ты, гад, талантливый, а всё – с гитарой. Ты же – актёр! Ты должен играть Шекспира!
РАФА. Ромео проехал, Гамлета профукал. Моё амплуа – парень с гитарой, приговор такой, в лучше случае дадут Шута. Но шуты ныне не чести, кому охота правду слушать.
НОВА. Рафа, ты превосходный актёр, твой Дон-Жуан даже на уровне эскизов просто с ума сойти. А твоя концертная популярность, с песнями под гитару, просто с ног сшибает, так впечатляет.
РАФА. А к столетнему юбилею нашего ненаглядного Эрвина поставят «Ромео и Джульетту», с ним в главной роли. Не потянет Ромео, сыграет Джульетту, а выпускник театральной школы сыграет его няню.
НОВА. Эрвин не гей.
РАФА. Эрвины - не люди, они просто главные актёры, бесполые.
НОВА. Что-то они, с Хорстом, задерживаются. Наш театр в данном конкретном случае не при чём, распределение на «Дон-Жуана» целиком и полностью на совести светила мировой режиссуры, нашего обожаемого нестареющего Арта.
РАФА. Ха-ха. Арт, прости, я циник.
АРТ. Чудеса бывают только в жизни.
НОВА. Чего?
АРТ. Так называется сайт.
РАФА. Чудеса да чудеса, фа-фа-ля да ля-ля-соль… Фасоль есть, Нова?
НОВА. Жизнь чудесна, вот и весь сказ. Я тебе не жена, чтоб на заказ готовить.
РАФА. А чего там, чего? Арт?

Входит Мая.

МАЯ. Чудо, не жизнь… просто чудо. Птицы орут, лягушки голосят, насекомые верещат, да здравствует какофония жизни. Глухоманище. И погода-то на земле сегодня дивная какая, а, господа? А в ответ – тишина, гармоническая, разбивающая какофонию вселенной. Да, человек человеку – одна большая и беспощадная гуманитарная катастрофа. Мы немы друг к другу, и глухи, и слепы. Рафа, хоть бы помог женщине шинковать витамины, бренчалка бестолковая.
НОВА. Никого мне не надо, я сама всё сделаю, как положено. Чего ты в баню не идёшь, остынет же..
МАЯ. Можно мне помидорчику?
НОВА. Вон ту половинку бери, соль около Арта.
МАЯ. Остальной народ когда уже прибудет?
НОВА. Звонили, на подъезде.
РАФА. Про чудеса чего там, Арт, чего?
МАЯ. Помидор сладкий, что ли, или соль несолёная… Больше соли, больше.
АРТ. Например, вот пишут. Коллега по работе, замужем. В течение 10 лет не могла забеременеть, бесплодие.
МАЯ. Что вы понимаете в солёности. Рогатые парнокопытные стада десятки, сотни километров по бездорожью полжизни идут к солончакам и лижут, и лижут, и лижут, чтоб нализаться на всю вторую половину жизни.
АРТ. Уезжает в отпуск, на море. По возвращению узнаёт, что она уже на 8 неделе беременности. Сейчас в дочке души не чает. С мужем правда после развелась.
МАЯ. Хочу быть солончаком. Где мои стада, ау? Эй, я здесь.
НОВА. Сто пудов, что на море была без мужа. Начистоту, я ради семьи с ребёнком бросила бы к чертям все свои привычки и примочки.
АРТ. А театр?
НОВА. Я же сказала, и привычки, и примочки.
АРТ. Не похоже на тебя.
МАЯ. Да ты с нами бываешь-то чуть да ни чуть-чуть, мотаешься по миру который год, а мы здесь тоже живём, развиваемся во все стороны, некоторые даже взрослеют.
РАФА. Чтобы стать солончаком, надо поменять климатическую зону. Африка и Азия, со своими стадами, ждут тебя, Мая!
НОВА. А со мной было в детстве реальное чудо.
МАЯ. Всё-всё-всё, пора в душ. (Уходит.)
НОВА. Прабабушку мою Марью помню смутно. В этом доме же всё и происходило, в нашей деревне. Зима была, снегопад. А баба Марья всё выпроваживает меня на прогулку перед сном и выпроваживает. Я, понятно, упираюсь, неохота одеваться, выползать из тепла. И тут она мне, мол, а вдруг именно сейчас должно произойти что-то чудесное, самое-самое прекрасное, а ты дома сидела и всё прозевала? Не скажу, чтобы я слишком поверила, мне тогда уже четыре года стукнуло, но вышла с ней на улицу.

Входят Хорст и Эрвин.

ЭРВИН. Эй, чудаки, привет! Привет-привет всем!
РАФА. Ой, да помолчи ты, пусть дорасскажет.
ХОРСТ. Не чудики они, чудаки. Нова, ты занимаешься самой правильной темой в жизни, дай укусить.
НОВА. С приездом, пацаны.
ХОРСТ. Вот голос! Симфония.
РАФА. Договаривай про чудо.
НОВА. Хорст, можешь съесть один огурчик.
ХОРСТ. Давай-давай, рассказывай.
НОВА. И вот мы, с бабой Марьей, вышли во двор, ну, сюда, то есть, где мы сейчас. Лепим снежные куличи. И тут я увидела на улице двух девушек. И ведут она в поводу огромную рыжую лошадь. До того я видела лошадей только на картинках, я ж городская. Короче, я в ауте от восторга. Девушки поравнялись с нами, поздоровались… И знаете что? Предложили прокатить меня!
ХОРСТ. Представляю… с ума сойти,
НОВА. Моё потрясение не передать. Я пищала от радости. А потом меня посадили верхом!
ХОРСТ. На настоящую лошадь!
НОВА. Вот именно! Я чуть не лопнула от счастья… Меня прокатили до самого конца улицы и обратно. Потом, уже перед сном, когда мозги встали на место, я сказала бабушке, что это самый-самый счастливый день в моей жизни.
РАФА. И?
НОВА. Что «и»?
РАФА. А чудо-то какое?
НОВА. Чудо, Рафа, такое, что тот день и посейчас остаётся одним из самых светлых за всю мою жизнь.
РАФА. Тьфу ты, облом. Всего-то. Не-а, чудес в жизни не бывает. Все ваши байки про роды с лошадьми – примитивная сентиментальная чушь.
ХОРСТ. Огурцы – вода, а я мужчина.
АРТ. И что же, по-твоему, чудо, Рафа?
НОВА. Колбаску можно, два кружочка, не больше.
РАФА. Когда прольётся золотой дождь. Или упадёт с неба мильончик-другой в твёрдой валюте. Вот это чудо.
ЭРВИН. Или упадёт куча лошадиного навоза. Да ещё в жидкой валюте.
АРТ. Если с неба, то какая разница что упало, всё одно – чудо.
ЭРВИН. А теперь, господа, послушайте моё мнение.

Мимо идёт Мая.

АРТ. Да-да, Эрвин, я весь внимание.
МАЯ. Мальчики… салют.
ЭРВИН. Оба-на… голая почти!
МАЯ. А что такого? Я же в баню иду.
ХОРСТ. «Почти» не считается.
МАЯ. И вообще, здесь все свои. (Уходит.)
ЭРВИН. Надо же так сохраниться.
ХОРСТ. Она когда-нибудь повзрослеет?
АРТ. А зачем. Пусть. Эрвин, ау. Продолжай, мы слушаем.

Мимо идёт Мая.

МАЯ. Мочалку забыла! (Уходит.)
НОВА. В таком халатике любая корова будет выглядеть голимой тёлкой.
ХОРСТ. О чём ты, лично я, кроме колбасы и тебя, никакого халатика не видел.
НОВА. А то, что под ним?
ХОРСТ. С лучком колбаса вкуснее.
НОВА. Где она его достала…
ЭРВИН. Так вот, в пьесе, основанной на политической сатире я участвовать не хочу. Зрителю нужны комедии, он деньги заплатил за развлечение, а не за переживание, за веселье, а не за размышление. Разве я не прав, а, ребята? Разве ты не на этом поднялся и теперь имеешь спрос по всему миру? Эпатаж, шутки ниже пояса – вот твоё режиссёрское кредо. Мужчин у тебя играют женщины, как, к примеру, в «Отелло». Твоя Кармен носится по сцене, обвешанная причиндалами из сексшопа и охаживает ими то ли Хозе, то ли Эскамильо, толком не разберёшь, не обращая внимания на собственную партию. А Ромео и Джульетта – это история лесбийской пары в суровом и замшелом традиционном мужском мире. Ты не творец, Арт, ты фокусник, и тебя знает театральный мир. Браво! Я тоже хочу, чтоб меня знали не только на местном телевизионном пространстве.   
РАФА. Бедный Эрвин! Твой череп обглодали черви со всех сторон и вылизали. Окстись, речь в пьесе про 1790 год.
ЭРВИН. Мало ли, про что речь на бумаге, вслух-то произносить его мы будем здесь и сейчас. Не хочу.
РАФА. Зачем приехал?
ЭРВИН. Ну, отказаться от роли Дон-Жуана выше сил для любого актёра.
РАФА. А что, было распределение?
ХОРСТ. Ну, тут и к бабке не ходи.
НОВА. К бабке не ходи, ходи к режиссёру.
РАФА. Всё предсказуемо, всё. Живём штампами, сетевой продукцией одинаковой для всех. Что вредно для здоровья! Усреднённость, предсказуемость убивает творчество, значит, калечит зрителя. То есть, на выхлопе, смертельно опасно для населения. Что, Хорст?
ХОРСТ. Не актёрскими категориями мыслишь, Рафа. Во всяком случае, не моими. Я – актёр не ради идеи и не ради творчества, я актёр ради сцены. Я хочу быть на сцене, я должен быть на сцене и я на сцену выйду даже после смерти.
НОВА. Отличная идея. Я завещаю передать моё тело после смерти в анатомический театр.
ХОРСТ. Список ролей прилагается. Рафа, ты с нами?
РАФА. Я с гитарой.
НОВА. Думаю, Мая тоже согласится остаться трупом в нашей труппе.
РАФА. Нет. Она останется вечно живой на сцене драматического театра. Она не знает, что умрёт.
ХОРСТ. А мы ей сообщим.
РАФА. Не поверит.
ЭРВИН. Я вас люблю, мы все друг друга любим не один год, давно не работали вместе. Я счастлив отложить контракты и приглашения ради нашей компании. И всё же, мы не дети. У меня конструктивный компромисс. Давайте, просто отредактируем текст и радостно сыграем почти классического ожидаемого всеми «Дон-Жуана». 

Мимо идёт Мая.

МАЯ. И не подерётесь, и не подерётесь.
ХОРСТ. Ты тут ещё, давай, подлей масла в огонь.
МАЯ. Огонь? Кто? Они? Или ты? Я вас умоляю, старые сморщенные головешки. Да я их сколько знаю, столько они и лаются. Как супруги, ей-богу. Они точно геи. Точно-точно, просто они ещё не знают.
ЭРВИН и РАФА. Теперь знаем!
МАЯ. Заметили? У них одинаковая одновременная реакция на всё происходящее. Только они не любят друг друга, а ненавидят, но не могут расстаться, потому что кроме друг друга у них никого нет, а женщины от них гасятся, чуют, наверное, инородные тела.
АРТ. А теперь по делу. Раз уж все собрались, хочу объявить, что спектакль по мотивам поэмы лорда Джорджа Гордона Байрона «Дон Жуан» мы ставить не будем. Нет-нет, мы всё одно сыграем то, ради чего собрались, «Дон-Жуана». Но ставить мы будем другую пьесу. Вне политики и прочей социальщины. Аплодисментов не жду, но на овациях вперемешку с криками «браво» настаиваю.

Актёры аплодируют и скандируют: «Браво!»

РАФА. Пьеса-то расходится? А-то «бравируем» тут. Нет ли среди нас лишних?
АРТ. Нет.
ХОРСТ. Директор в курсе?
АРТ. Да.
ХОРСТ. И?
АРТ. Одобрил.
ВСЕ (поют).
Я снова встретил Вас
И снова Вас люблю.
И нашей встречи час,
И Вас – благословлю.
О, нет, в холодный день –
В житейскую беду –
В такую дребедень
Я Вас не поведу.
Когда Вас рядом нет –
О встрече не прошу,
Но лучший свой сонет
Для Вас я напишу.
О, нет, в холодный день –
В житейскую беду –
В такую дребедень
Я Вас не поведу.
Пора прощаться вновь.
Я целый час любил!
Всего на час любовь –
Я больше не просил.
О, нет, в холодный день –
В житейскую беду –
В такую дребедень
Я Вас не поведу.
Прощайте же! Для Вас
Я напишу сонет.
Ах, нашей встречи час…
Он был… а, может, нет?
О, нет, в холодный день –
В житейскую беду –
В такую дребедень
Я Вас не поведу.

МАЯ. Всё-всё-всё, в баню, в баню, в баню.
АРТ. Первая читка после обеда, никуда не расходимся и ничего горячительного не выпиваем. Проще говоря, объявляется сухой закон. Да-да, я всё понимаю, тем более, что мы реально здесь все свои. Воздержание требуется на начальном этапе, потом разговеемся, я лично дам отмашку.
НОВА. Да, ребяты-демократы, только чай. Мая, прибавь уже скорость отсюда!
МАЯ. Ой, да иду я уже, иду же.
АРТ. Рафа, ты утверждаешься на Дон-Жуана. Там, к слову, и петь понадобится.
НОВА. Будет что-то типа Гамлета с гитарой?
АРТ. Гамлет с гитарой – это режиссёрский ход, а испанец с гитарой – это жизнь. Дон Жуан, прототипом которого стал дон Хуан Тенорио, если помните, севильский дворянин, а Севилья – это в Испании. Испанский гранд, друг короля, с которым они своими похождениями наводили ужас на местное население – это Рафа. Один в один.
ЭРВИН. Ха-ха, отомстил!
АРТ. Эрвин, будешь играть характерную роль, Валериана, испанского дворянина, исторически никчёмного, зато мстителя за поруганную честь.
ЭРВИН. Никчёмных я не играл никогда. Чрезвычайно интересная задача. И распределение тоже утверждено директором?
АРТ. Донну Анну играет Нова, Хорст – дона Луиса, отца Жуана. Слугу Исмаэля буду делать сам, покуда не найдётся достойная актёрская замена. Мая, делаешь Аресели, простолюдинку и богиню, одновременно. Всё, мне надо уединиться для размышлений.
РАФА. Подзабыл, сейчас какие-то грибы идут?
НОВА. Сморчки отошли. В прошлом июне красноголовики вдруг выскочили, а потом до августа ничего. А нам на днях обещают снег, чуть ли не сегодня-завтра.
МАЯ. Врут, не верю, не хочу, значит, точно будет снег.
НОВА. Арт, по ходу, поставь крышку, закрой колодец. Не переживайте, дрова заготовлены, одежды от родни навалом, есть зимняя. Будем сидеть в доме. Работа не пострадает. Королеве-девственнице понадобится шлафрок. Слышь, богиня, отстегнёшь халатик?
МАЯ. Да хоть сейчас, на. Вуаля!
ЭРВИН. Пошли уже, Хорст, долго тебя ждать.
НОВА. Куда?
ХОРСТ. По гримёркам, я так понимаю.
НОВА. Сухой закон.
ЭРВИН. Ой, да ладно уже, командуют все. (Уходит.)
ХОРСТ. Иду-иду. Не скучайте. (Уходит.)
НОВА. Рафа, уноси всё, что на подносе.
РАФА. Похоже, у меня теперь тоже свой рыжий конь будет… бывают чудеса в жизни, бывают. С ума сойти. (Уходит.)
МАЯ. Нова, тебе не показалось, что в этой труппе одни трупы, а не мужики? Перед ними богиня во всей красе, а они ноль эмоций.
НОВА. Ты всё ещё здесь? Мужчины получили распределение ролей, какие тут могут быть женщины, тем более недосягаемые мифические богини. Оденься, вся в пупырышках, фильм ужасов. (Уходит.)
МАЯ. Арт, ку-ку!
АРТ. А снегопад-то нам очень даже в жилу, действие происходит в декабре.
МАЯ. Зацени совершенство.
АРТ. Мая, иди уже в баню. (Уходит.)
МАЯ. Ну, мужичьё… коснётся. (Уходит.)

Дом дона Жуана. Жуан играет на гитаре. Вбегает Исмаэль, с бутылкой вина.

ИСМАЭЛЬ. Идёт! Невозмутим, каменно-суров, глыба. Не знал бы, что жив, решил бы: к нам явился истукан. Что за свет тут у нас? А, картина. Вашество, слышь, я входил в эту дверь, а он уже занёс ногу на первую ступеньку лестницы. Я же знаю, что тебе никак не хочется встречаться с отцом. Понимаю, сам такой. Вот бы оторвать эту ногу. А лучше вывернуть ступню пяткой вперёд. И главное, вино сохранится, где потом такое достать задаром, в наших подвалах такого красного нет. А нет, ещё шею подкрутить придётся, чтоб видно было куда пятки идут. Ты меня слышишь, Вашество? Он восходит и вот-вот взойдёт. Что мне делать-то? Склониться лбом об пол или спустить с лестницы? Всё равно же скажут, что мы это сделали или нечто подобное, так, может, пусть репутация страдает хотя бы по делу.
ДОН ЖУАН (отставляя гитару). Пёс, ты облаял рондо. Брысь.
ИСМАЭЛЬ. Мур-мяу, хозяин, я – под рукой, ррр-гав. (Уходит.)
ДОН ЖУАН. Добро пожаловать в прошлое, дон Жуан, где ты, друг мой, жил не один, а мы даже не были знакомы. Будь учтив, дон Луис лучше всех людей, точнее, он для нас единственный, кто человек.

Входит дон Луис.

ДОН ЛУИС. Есть имена, которые светят вечным светом пользы и добра. А ты, как тот пожар, оставляешь после себя чёрный, выжженный след. Теперь про любого ветреника говорят: «Он настоящий Дон-Жуан». Как злого человека зовут иродом, или предателя — иудой, или… У меня слов нет!
ДОН ЖУАН. Свет от картины. Закрыть её, и вся недолга. (Набрасывает материю на мольберт.) Вот и тьма, добро пожаловать.
ДОН ЛУИС. И?
ДОН ЖУАН. Не могу решиться на обращение: сеньор или отец… Поможете?  (Пауза.) Молчание. Значит, будет буря. Видите, я всё помню, несмотря на долгие годы невстреч, воспитание – стержень жизни. Постоялый двор не место для настроя добрых чувств. И не место и для гранда. Прежде, чем грянуть, поужинаем. Прошу к столу. Как ни будет, я рад встрече, искренне. Но был бы счастлив, если бы отец остановился под сыновьим кровом. 
ДОН ЛУИС. Тебя ещё волнует мнение людей?
ДОН ЖУАН. Вино волнует – да, а чьи-то мысли и слова ни грамма. Теперь вот ещё волнует наша встреча, сеньор отец.
ДОН ЛУИС.  Я много слышу о тебе последнее время.
ДОН ЖУАН. И? Молчание. В самом деле, слава моя велика. Яркая штука эта слава, этакая шутиха, далеко видно, светит аж полыхает, да не греет.
ДОН ЛУИС. Тебе всё равно, кем остаться в памяти людей?
ДОН ЖУАН. Никто, кроме Бога, не может управлять памятью народа, тем более толпы. Зарево от огня, оно всего лишь зарево, и потомкам нет дела до того, что там горело – ритуальная свеча или жилой дом. Могу продолжить перечень мировых злодеев, если угодно. Да-да, и я там есть. Но полезнее отведать каплуна. У меня отменный кулинар. Да, есть и радостная новость для отца, ваш сын, то есть я, наконец, женится. Согласитесь, пора. В этот раз не беспокойтесь, не передумаю.
ДОН ЛУИС. Да, я слышал, ты женишься на богатой вдове. На сундуках с деньгами! О, если бы ты начинал тем, чем кончаешь, я меньше презирал бы тебя. Во имя чего же страдало столько людей? Ты унижал невест, убивал их заступников – зачем! Разврат и убийство! Вот, чем кончились поиски совершенной красоты? Или же ты их продолжишь?
ДОН ЖУАН. Совершенная красота? Её нет на свете. Я был безмозглым фантазёром. Нет совершенства. Нет красоты. Нет любви. Нет верности. Всё – ложь и лицемерие.
ДОН ЛУИС. Что же есть?
ДОН ЖУАН. Вино. И смерть.
ДОН ЛУИС. Мне страшно быть с тобою…
ДОН ЖУАН. Ты так и не попробуете вино?
ДОН ЛУИС. Я лучше выпью смерть. Прощай, в этой жизни мы больше не увидимся.
ДОН ЖУАН. Прощайте, сеньор.
ДОН ЛУИС. Дон-Жуан. (Уходит.)

Входит Исмаэль.

ИСМАЭЛЬ. Вашество, кошмар какой-то, он подошёл к двери, развернулся и ушёл.
ДОН ЖУАН. Кто?
ИСМАЭЛЬ. Дон Луис, отец.
ДОН ЖУАН. Мы говорили.
ИСМАЭЛЬ. Что мы говорили?
ДОН ЖУАН. Не мы – я с тобой, а мы – я с отцом. Он был здесь.
ИСМАЭЛЬ. Нет.
ДОН ЖУАН. Да.
ИСМАЭЛЬ. Я сам видел, как его здесь не стояло.
ДОН ЖУАН. Заскорузлый болван.
ИСМАЭЛЬ. Да ладно, люди говорят, что дон Луис в отличной форме.
ДОН ЖУАН. Ты.
ИСМАЭЛЬ. Что – я?
ДОН ЖУАН. Когда прибудут гости?
ИСМАЭЛЬ. На сегодня никто не зван, мы же ждали отца.
ДОН ЖУАН. Хорошо, собираюсь. (Одевается на выход.)
ИСМАЭЛЬ. А почему заскорузлый-то?
ДОН ЖУАН. А почему болван - не интересно?
ИСМАЭЛЬ. Потому что болваном назвать может всякий всякого, но лично я про себя такому утверждению не доверяю. А вот насчёт заскорузлости готов ответить: нет её у меня. Ведь что есть заскорузлость? То, чего у меня нет. Да, я видел, как дон Луис не вошёл сюда. Но если вдуматься, то вполне мог и войти, когда я отвлёкся на пролетающую мимо муху. А пролетающая муха в жилом доме кого угодно может не просто отвлечь на какое-то мгновение, нет, она настоящего мало-мальски разумного хозяйственника может повергнуть в неожиданные размышления и надолго. И тогда чёрт знает сколько времени может пройти в задумчивости. Так что, я, пожалуй, склонен согласиться с твоим бездоказательным доводом, что сын говорил с отцом. 
ДОН ЖУАН. Размышления о чём?
ИСМАЭЛЬ. Откуда в приличном доме могла взяться муха. О, это серьёзное событие.
ДОН ЖУАН. Упакуй гитару, пригодится.
ИСМАЭЛЬ. Гитару!? То есть, мы идём в притон?
ДОН ЖУАН. Не возражаешь?
ИСМАЭЛЬ. Кто? Я? Могу сказать со всей решимостью: наконец-то! Целый месяц не выходим из этого рассадника мух, картины рисуем, жрём домашнее, пьём проверенное – это же чёрт знает что за неприличная жизнь для настоящего мужчины.
ДОН ЖУАН. На самое дно, Маля, но на такое, чтобы мне никто не мог постучать снизу. (Уходит.)
ИСМАЭЛЬ (прихватив гитару). Кастет не забыть бы… лучше два. (Уходит.)

На авансцену входит Хорст.

ХОРСТ. И ведь выпал же, выпал снежочек посреди июня. Несуразица. Казус.

Входит Нова.

НОВА. Как ты в моей жизни.
ХОРСТ. Да ладно, зато не скучно. Хорошо же жить, чудно. Ну, мне пора.
НОВА. Что-то знакомое слышится в твоём голосе. Ты не в дом?
ХОРСТ. Схожу в деревню, продышусь.
НОВА. Хорст, ты договорился со своим старым собутыльником?
ХОРСТ. Во-первых, я не пьяница. Во-вторых, о ком речь?
НОВА. Айзерман!
ХОРСТ. Не припомню…
НОВА. Арт запретил выпивку.
ХОРСТ. Айзерман, Айзерман… Нет, не помню, давно здесь не бывал.
НОВА. Иди в дом.
ХОРСТ. Всё-всё-всё, привет, надо пораньше лечь спать.
НОВА. Остановись.
ХОРСТ. Командуешь? Ты шутишь?
НОВА. Погода, Хорст, простынешь, что тогда мы будем делать, мы не в театре, дублёров нет. Это непрофессионально!
ХОРСТ. Угомонись, не маленький, знаю, что делаю.
НОВА. Получил своё и опять норовом махать, как саблей?
ХОРСТ. Ничего чужого я не получал. Давай, расцелуемся, жёнушка моя ненаглядная, и просто расстанемся ненадолго, ровно на часик-другой моей прогулки.
НОВА. Больше никогда не выйду за тебя замуж.
ХОРСТ. А я позову раз, другой, и буду звать тебя всю жизнь, тюкаться лбом о твою дверь, как дятел о дерево.
НОВА. Я думала, ты меня обожаешь, а ты личинки на мне ищешь.
ХОРСТ. И достучусь, достучусь-достучусь. (Уходит.)
НОВА. Ни капельки ума, фантазёр на всю голову… прирождённый актёр. Обожаю дуралея!

Входит Эрвин.

ЭРВИН. Нова!
НОВА. Ало?
ЭРВИН. А что вы с Хорстом в сарае делали?
НОВА. Исчезни.
ЭРВИН. Я по делу, Нова, по делу я. В августе запускают новый сезон «Полицейских историй». Ты, конечно, не смотришь сериалы из принципа…
НОВА. Презираю.
ЭРВИН. Знаю, так вот, я там одного из главных сквозных персонажей играю.
НОВА. Второго плана.
ЭРВИН. Зато занят во всех пяти сезонах. Смотрела.
НОВА. Народ болтает.
ЭРВИН. Я рекомендовал тебя на роль моей супруги в шестом, в следующем. Там свадьба будет, все дела. В конце тебя убивают. В общем, идеальный вариант для серьёзной засветки. Странный взгляд. Не веришь?
НОВА. Нет.
ЭРВИН. А зря.
НОВА. И?
ЭРВИН. Утвердят, не сомневайся.
НОВА. Я не про то.
ЭРВИН. Что?
НОВА. Что взамен?
ЭРВИН. Вы с Хорстом решили опять возобновиться? Вы с ним трижды регистрировали законный брак! С ума сойти.
НОВА. Традиция у нас в театре такая, каждый второй сезон закрывать нашей свадьбой с Хорстом. Люди ждут, нехорошо обманывать народные ожидания.
ЭРВИН. А ведь я был твоим первым мужем. Согласись, это глобальнее последующих и предполагает какие-то преференции.
НОВА. Мужем ты был, но замуж так и не позвал. Так что, никаких льгот не жди. А в чём, собственно, дело?
ЭРВИН. Мне плохо! Плохо мне, Нова! Пожалей меня. Арт уничтожил моё «я», втоптал в прах, развеял по ветру!
НОВА. Холодно, Эрвин, не тяни резину.
ЭРВИН. Я не могу найти в душе силы играть в проекте про Дон-Жуана какого-то Валериана, хоть и в рифму. Я должен играть только Дон-Жуана! Я. У меня нервов не хватает. Это же позор для актёра моей известности и, не побоюсь этого слова, популярности, быть задвинутым! Я должен кривляться! Я не хочу кривляться, я – не фигляр, я - большой артист, выходящий на сцену с миссией, а не с текстом.
НОВА. Рафа хорош.
ЭРВИН. Но я-то лучше! Лучше, да?
НОВА. Не знаю, ты играешь Валериана.
ЭРВИН. Я – дон Жуан! По всем параметрам!
НОВА. Разорви контракт.
ЭРВИН. Да, у меня есть деньги на неустойку. Но у меня в резюме нет имени Дон-Жуан. А в кино и на телевидение на центральные роли приглашают не актёров, мы все более ли менее равны и одинаковы, приглашают резюме. Да хоть и самому Арту даже в нашем театре, где его знают, как облупленного, не дали бы постановки, если бы у него не было бы такого резюме. Ты же знаешь, моё резюме, и тут вдруг я – какой-то Валериан, в проекте под названием «Дон-Жуан»! У директоров естественно возникает вопрос: а, собственно, почему Эрвин, всегда игравший крупных личностей вдруг низведён на второй план. И кем! Постановщиком с европейским именем, да ко всему ещё и товарищем с юности, который лучше всех знает этого самого Эрвина. Уж не сигнал ли это, что с Эрвином не всё в порядке, или он вообще выходит в тираж. Понимаешь? Оттого, что Рафа не сыграет Дон-Жуана, мир не перевернётся, этого просто никто не заметит, и для него это не вопрос с проблемой. Но если Дон-Жуана не сыграет Эрвин!.. Более того, Эрвину Дон-Жуана не доверили!.. Ну, ты сама понимаешь. О, это капец. Приговор. И тогда да, у меня скоро кончатся деньги на выплату неустоек, потому что актёр – это резюме, а резюме – это деньги. Ты желаешь мне нищеты и прозябания? О, Нова! Ты не можешь так низко поступить со мной, раздавить равнодушием свою первую любовь…
НОВА. Я – не режиссёр и не директор, не мне решать.
ЭРВИН. Не юродствуй и не прибедняйся, все знают, что в нашем театре ты решишь любую задачу, если захочешь.
НОВА. Ой, да кто я такая…
ЭРВИН. Ты – ангел-хранительница нашего театра! Ты – примадонна и даже больше, ты – наша самая что ни на есть местная Мельпомена во плоти, богиня!
НОВА. Однако, богиню играет Мая.
ЭРВИН. Ой, да брось ты, это же всего лишь пьеса, а я говорю в кардинальном масштабе.
НОВА. Не ори.
ЭРВИН. Молчу.
НОВА. С чего ты решил, что я предпочту тебя Рафе?
ЭРВИН. Ради нашей первой любви и счастливой семейной жизни.
НОВА. С тобой мы браке не были в, а вот он, как раз, был моим первым законным супругом.
ЭРВИН. Ты же обожаешь, как он поёт под гитару. Представь, что будет после его успеха в Дон-Жуане. Да он плюнет на это дело. К нему перейдут все первые роли. И никаких серенад с романсами ты больше не услышишь. И театр лишиться столь сильного актёра такого амплуа. Не перепрофилировать же драматический репертуар в музыкальный. Подумай о театре. Восстанови статус-кво. Нова, это твой театр! Посоветуй, что предпринять, как заполучить мне мою роль? Она моя, она нужна мне, она, как теперь понятно, нужна всем. Пожалей нас, Нова, это теперь только в твоих волшебных силах!
НОВА. Ну, я не знаю. Нельзя же так с бухты-барахты. Обдумать надо, рассудить, найти ходы, выбрать единственно верный, простроить единственно-верное поведение…
ЭРВИН. Милая, ласковая, красивая, чудная… давай, приступим прямо сейчас, а!? Пожалуйста.
НОВА. В доме такие вещи вслух не оговоришь, ушей много, на улице холодно.
ЭРВИН. А в сарае?
НОВА. Я там уже была.
ЭРВИН. Ну, сходи ещё раз, что тебе стоит, он же твой сарай! И я твой.
НОВА. Ну, не знаю. Ну, хорошо. Пойдём.
ЭРВИН. Фея… лорелея… пери…
НОВА. Ой, да ладно тебе. Хотя «лорелея» мне нравится. Идём уже, чёрт сладкоречивый. Да и «пери» очень даже симпатично…

Нова и Эрвин уходят. Входит Арт.

АРТ. Кто бы сомневался. Актёры, братья мои и сёстры, как же вы предсказуемы! Прекрасные мои интригашки, играшки… Театр! Какое счастье вернуться домой, где тебя всегда хотят и ждут. (Уходит.)

Из тьмы на первый план проступает истукан над гробницей, в часовне, с приоткрытой дверью. Горит лампадка, едва рассеивая тьму и молящуюся донну Анну.

ДОННА АННА. Что за топот... Сюда? (Отодвигается в тень.)
ИСМАЭЛЬ (из-за двери). Дверь не заперта, Вашество! (Входит с гитарой.) Сюда, сюда, хозяин!

Входит дон Жуан.

ДОН ЖУАН. Убийцы, кажется, потеряли наш след.
ИСМАЭЛЬ. Мы можем спрятаться здесь до утра, а дверь припрём изнутри.
ДОН ЖУАН. Выдумал! Прикажешь спать без ужина вот на этой надгробной плите?
ИСМАЭЛЬ. Я сейчас так резво бежал, что тоже не прочь закусить. В кабачок сейчас не сунешься, прирежут, как барана. А гитара-то в целости! Где тут свечи, чтоб лучше осмотреться.
ДОН ЖУАН. Не барана, а баранов, прирежут обоих.
ИСМАЭЛЬ. Меня-то за что! Хозяин бесстыдствует, пусть сам и отвечает, слуга не при чём. Наёмные убийцы – честные ребята, им за чью жизнь заплатили, ту они и забирают.
ДОН ЖУАН. Глянь, это каменное чучело, как будто пялится на меня. А глаза белые-белые… Кто здесь похоронен?
ИСМАЭЛЬ. Сейчас-сейчас. Вашество! Мама родная, судьба! Могила командора Гонсалес де Ульоа.
ДОН ЖУАН. Ба, командор, старый знакомый! Прочти-ка надпись.
ИСМАЭЛЬ. Надпись гласит: «Здесь ждёт благороднейший кабальеро, чтобы заслуженная месть постигла наконец его жестокого убийцу». Что-то мне подсказывает: дождётся, очень уж мы загуляли в последнее время, а стаи наёмных убийц по твою душу, хозяин, так и носятся по Мадриду.
ДОН ЖУАН. Знаменитый командор, доблестный воин, ты вёл за собой в сраженья многие знамёна! А теперь торчишь здесь истуканом, булыжник булыжником. Маля, дёрни каменного дурня за бороду.

За спиной Исмаэля появляется донна Анна, она вонзает кинжал в его спину.

ИСМАЭЛЬ. Зачем! Нет! (Исчезает в тени.)
ДОН ЖУАН. За тем, что обзывал негодяем. Дёрни, говорю, за бороду моего несостоявшегося тестя и пригласи на ужин. Живот его, верно, ссохся от долгого поста. Маля, эй? Исмаэль, ты где?
ДОННА АННА (появившись за спиной дона Жуана). Он умер. Дон Жуан…
ДОН ЖУАН. Наёмный убийца – женщина? О, времена, о, нравы…
ДОННА АННА. Я должна была бы вонзить в твоё сердце кинжал, да жаль клинок, сломается о камень. Не отец – истукан, ты.
ДОН ЖУАН. Донна Анна…
ДОННА АННА. Но пусть уж небо карает тебя, а я не убийца. Прекрасный мой проклятый друг, король уже повелел арестовать тебя и судить. Дружба дружбой, а власть дороже. До встречи, я непременно приду на казнь, чтобы аплодировать твоему великолепию из первого ряда. Прощай, мой прошлый дон Хуан… Хуанито истерзанной души моей. Прощай. (Уходит.) 
ДОН ЖУАН. Исмаэль?
ИСМАЭЛЬ. Я здесь, на плите. Она убила в спину. Зажми мне рану!
ДОН ЖУАН. Ну, вот ещё руки марать. Дело плохо…
ИСМАЭЛЬ. Да, я умираю.
ДОН ЖУАН. Плюнь, не худший вариант. А вот мне тут, похоже, здоровому и крепкому, не то, что жить, выжить не дадут. Надо же, угораздило! Ты видел её, Маля, донна Анна столько же красива, как была?
ИСМАЭЛЬ. Помоги! Я хочу жить!
ДОН ЖУАН. Хочешь – живи, я не возражаю. Опять в бега. Ну, что ж, не впервой. Где гитара? (Берёт гитару.) Ага, вот, ну, с ней-то проще странствовать, кормилица моя. Распоряжения насчёт тебя оставлю, останешься на хозяйстве до моего возвращения. Если, конечно, выживешь. Людей пришлю. Держись, Маля, за жизнь, хотя ни ты, ни она друга не стоите. Я тоже. Бывай. (Уходит.)
ИСМАЭЛЬ. Подлец! Дон Жуан, ты величайший земной злодей, чудовище, собака, дьявол, турок, еретик, гнусный скот, свинья, сарданапал! Лучше было бы служить дьяволу, чем тебе! Я был бы счастлив, если б ты сквозь землю провалился.

Во тьму проваливается часовня, а простор кровати оказывается поляной. На неё выходит дон Жуан, со шпагой, за спиной зачехлённая гитара. За ним выходит Валериан.

ВАЛЕРИАН. Эй, сударь! Дон Хуан Тенорио из Севильи?
ДОН ЖУАН. И?
ВАЛЕРИАН (засовывает руку в карман). В двух словах… сейчас-сейчас… (Вынимает руку с кастетом, бьёт дона Жуана в грудь.)
ДОН ЖУАН (упав). За что…
ВАЛЕРИАН. Я - Валериан, брат Консуэлы.
ДОН ЖУАН. Будь ты проклят! Шпагу!
ВАЛЕРИАН. О, нет, проклят ты. Сколько лет я гнался по твоему следу… столько было, по ходу, смертей и горя, но вот ты здесь, падаль. (Избивает дона Жуана.) Сдох? (Щупает пульс на шее дона Жуана.) Похоже, всё. И разбит, и растоптан, и убит. И – в пропасть. (Тащит дона Жуана к краю кровати.) Шпагу с гитарой, последних твоих несчастных женщин, бросить в колодец. И прощальных речей не жди, выродок, как не было тебе ни единого шанса на поединок, кастет – вот твой удел, убийца. Так отправляйся в пропасть! В ад! (Сбрасывает дона Жуана с кровати, как с обрыва.) Всё! Господь со мной, мой род отомщён. Эй, собака, ау! Слышишь меня? Жди падальщиков: для тела – волки, для души – черти. Не скучай там, на дне… Дон Жуан. (Уходит.)

Входит Рафа, с гитарой.

РАФА (поёт).
А по столу бежит - да таракан.
Зачем бежит? Куда бежит?
Да хоть куда… пускай бежит.
А по подушке клоп бежит.
Зачем бежит? Куда бежит?
Да хоть куда… пускай бежит.
А по полу - да мышь бежит.
Зачем бежит? Куда бежит?
Да хоть куда… пускай бежит.
А это – мы живём.
Зачем живём. Куда живём.
Да хоть куда. Пускай живём. (Уходит.)

Музыка далёкого женского фламенко. Светает - как на берегу. Входит Аресели.

АРЕСЕЛИ (замерев). Что? Слышу, конечно, над рекой звуки издалека слышны. И что необычного, Андалусия – родина фламенко, здесь каждый божий день концерты слышны. Слушаю я, слушаю. О, Господи… я же тебя на чистом андалуси просила, на кастильском умоляла, не подбрасывай мне мужчин. Да слышу, слышу. Что с ним? Умирает, значит, не умер, а у меня традиция, если с утра не поплаваю, весь день психовать буду, от злого лекаря беды больше, чем от болезни. Всё, я сказала, прежде река, прочее - после. Как же оно неприятно: горы, лес, вода, воздух и бац: мужчина. Нет в мире совершенства. (Прыгает с кровати во тьму, как в реку.)

Входит Хорст.

ХОРСТ. Ишь ты, как метёт. Что-то я подмёрз, мудрее добить пузырёк здесь, сейчас и самому. Не хватало ещё виски делиться, не тот продукт, не делится. Будем здоровы и счастливы.
АРТ. Хорст!
ХОРСТ. Чёрт тебя побери, проныра. Куда ни плюнь, везде ты. Арт, я ж не ради пьянства, а чтобы согреться!
АРТ. Не чтобы согреться, а чтобы не отвыкнуть. Вылей виски в снег.
ХОРСТ. Ты что, с ума сошёл? Собственными руками? Ни за что. Сам выливай.
АРТ. Ты уже набрался.
ХОРСТ. Хорошего человека всякий может обидеть, он никогда не возразит, не отбрешется, не отмахнётся.
АРТ. Кончай балаганить.
ХОРСТ. Эх, ты, ещё друг называется. Маленький глоток и – всё, расходимся полюбовно. Ладненько, Артик?
АРТ. Вы сегодня все уже наглотались, кто где, кто с кем. Что за праздник, а я не в курсе?
ХОРСТ. Праздник для актёров может быть только один – день начала репетиций нового проекта. Сам знаешь, это как в Новый Год вступить. Имеем же мы право проводить старый и встретить новый отрезок жизни, как все приличные люди? Сегодня день рождения нового спектакля.
АРТ. День рождения – премьера.
ХОРСТ. Уточняю, сегодня день зачатия.
АРТ. Иди спать! Я уже всех разогнал, один ты остался. Выбрось бутылку и – в койку! Не доставай меня, ты меня знаешь…
ХОРСТ. Унижаешь и оскорбляешь взрослого человека, как ты жесток, друг. Но ты прав, для настоящего актёра роль дороже жизни. Смиряюсь и покоряюсь. Вот, видишь, ставлю пузырёк в сугроб. Выбросить не могу, совесть не позволяет. Ставлю… уже ставлю. Только один маленький глоточек!
АРТ. Подлец.
ХОРСТ. Зато всех удовлетворил по справедливой своей природной гуманности. А кем сегодня мог быть Дон-Жуан? Убийца ради убийства, подлец ради подлости? Но это всё качественные характеристики, специализация, так сказать. А вот кем Дон-Жуан сегодня по профессии? Всё, Арт, я уже в койке, я уже сплю, на лету. (Уходит.)
АРТ. Хулиган. Дети… дети. Не пропадать же добру. О, дорогие виски. Чтоб из окон никто не увидел… Вместо буфета стойка за колодцем. Господи, как классно быть актёром, сплошное хулиганство и никакой ответственности, потому что совершеннолетие не наступает никогда, в противном случае - профнепригодность. Славная жизнь. Ну, будем здоровы и счастливы до дна. Ох, как божок босиком по жилочкам пробежал, хорошо! Всё же дурацкая и неверная эта мысль, будто бы место актёра в буфете. Но искать их всё же проще как раз там.


Часть 2


Тьма отступается от кровати, которая видится солнечной поляной. Из колодезного сруба выбирается Аресели, в длинной, специально подвязанной в нескольких местах холщовой рубахе, в рукавицах и сапогах, на талии – верёвочная крепёжная петля. За собой она вытаскивает короб, полный оружия: сабли, пистолеты, ружья, шашки, ножи и тому подобное. Со стороны дома торопится дон Жуан, в тулупе.

ДОН ЖУАН. Что ты делаешь? Дай помогу!
АРЕСЕЛИ. С радостью переведу дух. Разгружай в общую кучу, потом разложу, как надо, на сани и - в сарай.
ДОН ЖУАН. Откуда здесь столько оружия… (Разгружает короб.)
АРЕСЕЛИ. Издревле существовало поверье, если мужчина после окончания битвы выбросит свое оружие в воду, то его путь воина окончен. А во время нападений люди выбрасывали в колодцы все свои самые ценные вещи, надеясь на то, что их можно будет потом достать. В колодцах собралось так много оружия, икон и ценных вещей, что за ними идёт настоящая охота. Я не хочу, чтобы охотники явились ко мне сюда. Один наткнётся, потом повадятся. Вывезу подальше и сгружу где-нибудь поближе к селу или к тракту. Там видно будет где. Глянь, что я раньше вытащила. (Выносит из-за сруба зачехлённую гитару.)
ДОН ЖУАН. Чудеса, ведь это же моя гитара! Сначала жизнь вернулась, теперь музыка! Нет, не может быть… да! Это же моя шпага! Maldita sea, мои пистолеты!
АРЕСЕЛИ. А радости-то полные штаны…
ДОН ЖУАН. У меня всё полно радости! Аресели, хозяюшка, чудо! (Подхватывает Аресели на руки, кружит.) Сделала из меня опять мужчину! Моя жизнь, моя гитара, моя шпага! О, моя богиня!
АРЕСЕЛИ. Не наглей, мужчин. Голова закружится, остановись…
ДОН ЖУАН. Пусть! Пусть кружится. С тобой не страшно, с тобой я жив… с тобой я счастлив.
АРЕСЕЛИ. Жуан, я только из колодца, надо переодеться.
ДОН ЖУАН. Где твоя одежда, я принесу.
АРЕСЕЛИ. Дурной какой-то.
ДОН ЖУАН. Да. (Целует Аресели).
АРЕСЕЛИ (отстранившись). Хватит. Отстань. Не люблю я целоваться. Кто такая донна Анна?
ДОН ЖУАН. А что?
АРЕСЕЛИ. Ты меня донной называл.
ДОН ЖУАН. В бреду, конечно.
АРЕСЕЛИ. Она - твоя любовь?
ДОН ЖУАН. Она мой крест. Как-нибудь расскажу. Не сейчас. А сейчас… давай целоваться.
АРЕСЕЛИ. Хватит. Не умеешь целовать!
ДОН ЖУАН. Кто? Я? Дон Жуан не умеет целовать!?
АРЕСЕЛИ. Дон Жуан?
ДОН ЖУАН. Да нет, конечно, куда мне до него. Хуан, я – дон, но Хуан.
АРЕСЕЛИ. Ты не целуешь, ты кушаешь… ты съешь меня.
ДОН ЖУАН. А ты ешь меня.
АРЕСЕЛИ. Не надо, я училась целоваться, целуюсь лучше всех в округе.
ДОН ЖУАН. Поцелуи – это детская забава, пора взрослеть, ешь меня, ешь. Давай кушать друг друга…
АРЕСЕЛИ. Уже сыта.
ДОН ЖУАН. Я голоден.
АРЕСЕЛИ. Хватит же…
ДОН ЖУАН. Ещё чуток…
АРЕСЕЛИ. Разве небольшой кусочек.
ДОН ЖУАН. О, да! (Целуется с Аресели.)
АРЕСЕЛИ. Дай вздохнуть!
ДОН ЖУАН. Опустить на землю?
АРЕСЕЛИ. Ещё чего! Держи, уж если взялся. И кружи нас… кружи нас, кружи…
ДОН ЖУАН. Летим! (Кружится с Аресели, пропадая во тьме.)

Входит Якоб.

ЯКОБ. Вот, приехал. Я из мэрии. Обращайся без церемоний, просто Якоб.

Входит Арт.

АРТ. К нам приехал сам вице-мэр Якоб Апфельбек.
ЯКОБ. В прошлом актёр.
АРТ. Фламенко. Я в курсе. Раненько в этом году снег выпал. Или поздновато.
ЯКОБ. Не вовремя.
АРТ. Вот уж природа вас не спросила.
ЯКОБ. А надо бы, чтоб справилась у человечества. Мы здесь хозяева.
АРТ. Как ты налил воду из ведра в бутылочку? Возишь с собой воронку?
ЯКОБ. Я вожу с собой воду из магазина. А ты нацелился пить из колодца?
АРТ. Разумеется.
ЯКОБ. Есть гарантии, что вода чистая?
АРТ. Конечно. Гарантия - вера.
ЯКОБ. Ой, я вас умоляю… Впрочем, я на должности недавно и кураторство в сфере досуга и развлечений меня изрядно озадачивает. Неразумие, чрезмерная практичность, пренебрежение к людям и презрение к ближнему. Странно, что это всё же продуктивно, судя по неплохой зрительской заполняемости залов.
АРТ. ЗЗЗ.
ЯКОБ. Почему?
АРТ.  Зрительская заполняемость залов – ЗЗЗ.
ЯКОБ. Аббревиатура! Вот-вот, почти всегда и во многом неадекватность разумному выводу или хотя бы истолкованию.
АРТ. И вода – ЗЗЗ: замечательный запас Земли. В данном случае, земля – с прописной буквы, как имя собственное планеты. Замученной, загаженной, забитой родины человечества.
ЯКОБ. ЗЗЗ. Чёрт с тобой, приступим к делу. 
АРТ. Бог.
ЯКОБ. Где?
АРТ. Не чёрт со мной, а Бог. Чёрт – с маленькой буквы, а Бог, опять-таки, с прописной.
ЯКОБ. И в нём есть своё ЗЗЗ?
АРТ. Возможно. Только его ЗЗЗ необъятно и непостижимо, потому оно очень даже может иметь аббревиатуру из других букв, скажем: Альфа и Омега, сочетание первой и последней букв классического алфавита, кои являются символами Бога как начала и конца всего сущего.
ЯКОБ. Я приехал предложить вам работу. Инициатива пошла из недр самого театра и встретила полное понимание и горячее одобрение в муниципалитете. Важным критерием для нас явилось то, что ты, Арт, наш, свой, местный. А твоё резюме впечатляет так, что даже тени сомнения в профессионализме кандидата не вызывает. Проще говоря, наш город в лице муниципалитета, моим устами, предлагает вам кресло художественного руководителя театра. Ты как будто самой природой создан для этого места.
АРТ. Давно меня так откровенно и прямо не называли задницей.
ЯКОБ. Не понял?
АРТ. Только природа в лице родителей может создать то, для чего предназначено кресло.
ЯКОБ. Хо!
АРТ. Точнее выразиться: ха.
ЯКОБ. С тобой не просто.
АРТ. Зато продуктивно. Предложение интересно, обдумаю.
ЯКОБ. На согласие не больше недели, на оформление ровно столько, сколько займёт составление и рассмотрение контрактных обязательств юристами обеих сторон. И прошу прощения, если я задел тебя неловкостью формулировки.
АРТ. Брось, на то мы, режиссёры, и придуманы, чтобы для одних быть задницей, а для других – занозой ровно там же. В усадьбе Новы особенная атмосфера, здесь как будто здоровеешь и телом, и душой, и даже духом. Останешься на день-другой?
ЯКОБ. Я очень люблю здесь бывать… Нет-нет, что ты, служба.
АРТ. То есть, ты тоже близко знакомы с Новой.
ЯКОБ. Близко, не близко, но знаком не понаслышке. Что ж, миссию я исполнил, пора убираться восвояси.
АРТ. Якоб Апфельбек! Ну, конечно, вспомнил. Ты – герой стихотворения Бертольда Брехта! А я весь вымотался, соображая, откуда мне известно это имя-сочетание.
ЯКОБ. Герой стихотворения?
АРТ. Могу спеть при случае, но не воздухе же, актёрская ремесленная закалка заставляет беречь голосовые связки, хотя мне они теперь как бы и не суть важны.
ЯКОБ. Страшно интересно.
АРТ. Ты прав: страшно. Оставайся, пообвыкнемся.
ЯКОБ. Нет.
АРТ. Не смею настаивать, вице-мэр это очень серьёзное кресло, чтобы надолго оставлять его бесхозным. Доброго пути, Якоб. Да-да, я тебя слушаю, говори.
ЯКОБ. С чего ты взял, что я хочу что-то сказать?
АРТ. Ремесло режиссёра основано на понимании психофизического состояния актёра.
ЯКОБ. Не понимаю.
АРТ. Понимаешь, не понимаешь, а курировать придётся. Так что же ты хотел сказать?
ЯКОБ. Хочу.
АРТ. Но нужно было сделать вид, что уходишь, потом как бы спохватиться и сказать.
ЯКОБ. Может быть, ты знаешь что?
АРТ. Нет, знать не могу, могу лишь догадываться. Что-то по поводу распределения на «Дон-Жуана» полагаю?
ЯКОБ. Проницательно.
АРТ. Тупая логика, которую преподают в любой приличной школе.
ЯКОБ. Есть мнение, что было бы разумнее со всех точек зрения назначить на главную роль Дон-Жуана актёра, известного, популярного, талантливого.
АРТ. Это условие моего назначения в кресло?
ЯКОБ. Это условие нашего доброго взаимопонимания в ходе будущего сотрудничества.
АРТ. Нет.
ЯКОБ. Я даже имя его ещё не озвучил.
АРТ. Персонажей в моём спектакле будут играть те актёры, кого я назначаю на конкретные роли. То же будет происходить и во всех последующих спектаклях.
ЯКОБ. О, последующие сегодня не обсуждаются, речь о текущем проекте.
АРТ. Я не делаю проектов, я ставлю спектакли. Вы можете обсуждать всё, что заблагорассудится с директором театра, финансы там и прочее. Но творческая составляющая на сто процентов – прерогатива художественного руководителя. Точно также и я не посмею диктовать мою волю другим режиссёрам, которые будут работать в моём театре по моему приглашению.
ЯКОБ. И никаких компромиссов?
АРТ. Ни малейших.
ЯКОБ. Уверен?
АРТ. Да.
ЯКОБ. Счастливо оставаться. Впрочем, я готов подождать телефонного звонка ещё сутки. Думаю, тебе стоит обсудить с Новой, я ей сообщу…
АРТ. Не стоит. Мои режиссёрские решения не обсуждаются.
ЯКОБ. Чего проще, заменим режиссёра.
АРТ. Права на пьесу принадлежать мне.
ЯКОБ. Договоримся с драматургом, купим пьесу.
АРТ. Драматург у человечества один и его пьеса не продаётся, она уже давно тысячи лет идёт на планете.
ЯКОБ. Конечно, господь бог.
АРТ. Архангел Михаил. Бог – директор всего космического театра, причём, за творческую часть в отдельных планетных коллективах не отвечает. Вот в начале времени данной планеты Михаил принёс пьесу, сначала на одного, потом на двоих. Дальше – больше, расплодилось. Он говорит, мол, ничего, детишки, вместе мы справимся, вот вам новый вариант многофигурной человеческой комедии, но имейте ввиду, что человечество – само себе режиссёр. А мы, мол, ангельское воинство придём на спектакль, под названием «Жизнь человечества», поглядим, порадуемся друг дружке. Потом, разумеется, банкет. Но только сами, сами, сами, мы же, говорит, ангелы, не люди, не можем жить вами вместо вас, мы, мол, вообще не можем жить, потому что что бессмертны, у нас, говорит, свои правила пребывания в космосе. Глядишь, и вам, люди дорогие, среди нас место найдётся. Просто надо потренироваться быть нами. И что? Человечество гордо ответило, что пьесу выучит, но поставить спектакль о собственной жизни так, как сочтёт нужным, мол, у нас своё видение. И что? А то, что вместо дружественного праздничного банкета с ангелами человечество теперь ожидает Страшный Суд, Армагеддон нам в печень.
ЯКОБ. У нас свои, локальные задачи, мы – не глобалисты, мы – чиновники.
АРТ. А вот авторов пьес, тех действительно навалом, среди человеков, но среди них есть пяток-другой, кто не продаётся, правда, в основном, они уже умерли.
ЯКОБ. Я не автора покупаю, но текст.
АРТ. Данный текст не купишь, он – мой. Я – автор пьесы, я. И мы, с ним, вам не продадимся.
ЯКОБ. Театр и актёры – наши.
АРТ. Чёрт с вами. Я выпишу других актёров и сниму стадион.
ЯКОБ. В нашем городе всё наше.
АРТ. Чёрт с два. Город принадлежит горожанам. И здесь моя родина. Так что, не прогорю. 
ЯКОБ. Напрасно вы ставите меня в безвыходное положение.
АРТ. А вы-то при чём? Каким боком моя постановка касается вице-мэра? Муниципалитет её не финансирует.
ЯКОБ. Но он финансирует всю текущую хозяйственную деятельность театра, в частности заработную плату штатных работников.
АРТ. Разве я у вас в штате?
ЯКОБ. Но будете.
АРТ. Возможно. Скорее всего. Да. Но моей самостоятельности ваша зарплата не отменит. Всё на сегодня. Поговорили. Вы свободны. Спасибо. (Уходит.)
ЯКОБ. Пожалуйста. На сегодня действительно всё. А вот на завтра… Жду ответ сутки, дольше не желаю. Привет Нове. (Уходит.)

Входит Валериан.

ВАЛЕРИАН. Фантастика! Невозможно, сказка, здесь была поляна и колодец! Откуда здесь дом! Полноценный двор… Здесь живут. Неужели правду люди говорят…

Входит дон Жуан, с гитарой.

ДОН ЖУАН. Девочка моя, ты где!?
ВАЛЕРИАН. Спрячусь. (Прячется.)
ДОН ЖУАН. Аресели? Ты где? Аресели! (В поисках.)
ВАЛЕРИАН (из укрытия). Дон Жуан! Жив! Люди не соврали, негодяй жив.
ДОН ЖУАН. Ау! Эй! Точно ведь опять в сарае со своей скотиной. Гули-гули, цып-цып-цып… А как же, где скотина, там и люди. (Поёт на латыни.)
Miser Catulle, desinas ineptire,
Et quod vides perisse perditum ducas.
Fulsere quondam candidi tibi soles,
Cum ventitabas quo puella ducebat.
Amata nobis quantum amabitur nulla,
Ibi illa multa cum jocosa fiebant,
Quae tu volebas nec puella nolebat,
Fulsere vere candidi tibi soles.
Nunc jam illa non vult: tu quoque impotens noli,
Nec quae fugit sectare, nec miser vive,
Sed obstinata mente perfer, obdura.
Vale puella, jam Catullus obdurat,
Nec te requiret nec rogabit invitam.
At tu dolebis, cum rogaberis nulla.
Scelesta, vae te, quae tibi manet vita?
Quis nunc te adibit? Qui videberis bella?
Quem nunc amabis? Cujus esse diceris?
Quem basiabis? Qui labella mordebis?
At tu, Catulle, destinatus obdura.

Входит Аресели, с вилами.

АРЕСЕЛИ. Что за песня?
ДОН ЖУАН. Гай Валерий Катул. Называется «К себе».
АРЕСЕЛИ. Ну, ты как всегда всё обо мне да обо мне.
ДОН ЖУАН. И каково?
АРЕСЕЛИ. Хорошая штука, мне понравилось. Слов не разобрать, но мелодия всё доходчиво растолковала.
ДОН ЖУАН. Да ладно. И про что же я пел?
АРЕСЕЛИ. Ну, примерно, что я коза драная или даже старая корова из вонючего стойла. Но ты, несмотря на отдельные недостатки и общий ужас оттого, что бросила тебя, всё же меня любишь.
ДОН ЖУАН. Нет.
АРЕСЕЛИ. Ну, прости, мы языкам неученые.
ДОН ЖУАН. Я хотел сказать: нет, не может быть, неужели я настолько грандиозный композитор, что сумел донести в музыке слова, ведь ты пересказала смысл!
АРЕСЕЛИ. А что, если у меня соображение такое, проницательное?
ДОН ЖУАН. Нет-нет, без знания языка да ещё женщине, смысла не разобрать ни за что.
АРЕСЕЛИ. А ведь я и без всякого смысла легко могу любого на вилы поднять, тем более за грубость.
ДОН ЖУАН. На вилы – да, севильские женщины не то, что изящного, как я, стройного мужчину, быка могут поднять, приготовленного для корриды. Вам, таким, и вилы не нужны, голыми мускулистыми лапками хвать и нет в живых полтонны живого мяса.
АРЕСЕЛИ. Каким таким?
ДОН ЖУАН. Грандиозным. Что вширь, что вкось. О присутствующих здесь дамах не говорю.
АРЕСЕЛИ. Наши женщины самые женщины в мире!
ДОН ЖУАН. Ха, ну, ты, конечно, весь мир исколесила, есть кого с кем сравнивать.
АРЕСЕЛИ. Изящный он, стройный, как же, сопля на косточке. Хлюпик волосатый. Такие, как ты, не то, что лоб, брови и те бреют, чтобы дорогу видеть. До живого тела не добраться, одна шерсть нечёсаная, а как заблеет под гитару, так самый что ни на есть баран бараном.
ДОН ЖУАН. Очуметь… Видела бы ты себя со стороны! Я как вспомню нашу первую встречу, так вздрогну, когда ты из речки голая вывалилась и ну меня тискать, вроде как оживлять. А я не был мёртвым. Помню, ноги такие… такие…
АРЕСЕЛИ. Какие.
ДОН ЖУАН. Такие.
АРЕСЕЛИ. Толстые? Кривые?
ДОН ЖУАН. Да не то, чтобы. А руки такие…
АРЕСЕЛИ. Какие.
ДОН ЖУАН. Такие…
АРЕСЕЛИ. Мускулистые? Грубые?
ДОН ЖУАН. Не сказал бы. А грудь вообще такая…
АРЕСЕЛИ. Какая.
ДОН ЖУАН. Чем конкретнее вспоминаю, тем больше с ума схожу. Твои губы с зубами… глаза с ресницами… подбородок с бугорочком… шея… У тебя всё такое!
АРЕСЕЛИ. Какое.
ДОН ЖУАН. Единственное в своём роде, никогда не видел ничего подобного. Да! Конечно. Я понял, какое. Бесподобное. Сногсшибательное. Ужасное прекрасно.
АРЕСЕЛИ. Не нравится моё тело.
ДОН ЖУАН. Да, не нравится. Как такое может нравится. Твоё тело может только восхищать и очаровывать. И никакого другого мне, возможно, уже не нужно.
АРЕСЕЛИ. Возможно?
ДОН ЖУАН. Не гони лошадей, Аресели, я человек обстоятельный, профессионал в своём роде, даже мастер, и прежде, чем вынести вердикт, мне нужна полная уверенность.
АРЕСЕЛИ. Тебе нужна полная? А, поняла, тебе надо сравнить.
ДОН ЖУАН. Я же не виноват, что так устроен мужской человек, он всё осознаёт только в сравнении. И всё же, севильяночка ты моя удивительная, сдаётся мне, что впервые в жизни я готов сдаться без условий, поверить в тебя, как в бога, без доказательств и улик.
АРЕСЕЛИ. И почему же всё равно так хочется взять тебя на вилы…
ДОН ЖУАН. Стоп! Стоп-стоп, сейчас соображу, в чём был неправ. Сообразил. Я усомнился в твоих умственных способностях, подразумевая, что женщина всегда глупее мужчины. Признаю свою неправоту… в данном конкретном случае. Впредь, Аресели, никогда и ни за что. Ты умнее всех мужчин на свете, за исключением меня. С тобой мы равны. Иначе мне тут нечего было бы делать. Но ведь был же смысл в поисках тебя по всему дому… Вспомнил! Чтобы бессмысленно целоваться!
АРЕСЕЛИ. После, как почищу стойло.
ДОН ЖУАН. А что, если вместо чистки?
АРЕСЕЛИ. Почему не помечтать, вместо того, чтобы помочь, а-то и сделать работу вместо меня.
ДОН ЖУАН. Кто! Я? Дон Хуан, испанский гранд, геройский воин, друг королей и цариц, самого Шекспира!.. с вилами наперевес уткнуться носом в навоз? Ладно, Аресели, твоя поляна, я здесь покуда не хозяин. Эх, чего ни сделаешь ради твоей благосклонности, ради нашей любви, давай вилы.
АРЕСЕЛИ (подаёт вилы). Знаешь, с какого конца держать?
ДОН ЖУАН (приняв вилы). Были бы вилы, конец найдётся. Угораздило же полюбить домовитую бабу, нет бы крутить шуры-муры с какой-никакой графиней. (Подаёт гитару Аресели.) Гитару подержи, аккуратнее только, не урони в дерьмо.
АРЕСЕЛИ (приняв гитару). Неужели пойдёшь в стойло?
ДОН ЖУАН. Уже пошёл.
АРЕСЕЛИ. Подвиг.
ДОН ЖУАН. Для меня геройство как для соловья трели – одно и то же. Ради тебя я готов на всё.
АРЕСЕЛИ. Сегодня.
ДОН ЖУАН. Вовеки веков.
АРЕСЕЛИ. Как проверить вечность, когда сегодня вместе, а завтра не знает никто. Вдруг тебя со мной не станет.
ДОН ЖУАН. Завтра не станет, верно. Потому что уже стал. С тобой. Навсегда.
АРЕСЕЛИ. А мир?
ДОН ЖУАН. Ты – мой мир.
АРЕСЕЛИ. А люди, связи, дружбы, приключения?
ДОН ЖУАН. Это всё ты.
АРЕСЕЛИ. Эх, дон Хуан, иного стоит только поманить, а самцу и манка много, на запах женщины бежит сломя голову.
ДОН ЖУАН. Ни на шаг, ни на миг!
АРЕСЕЛИ. Хорошо бы.
ДОН ЖУАН. Так говорю же: хорошо! Чтобы было лучше, дай мне уже отскрести чёртово стойло и с ума сойти в объятьях. Не задерживай!
АРЕСЕЛИ. А поцелуй?
ДОН ЖУАН. После, как почищу стойло.
АРЕСЕЛИ. Мститель такой…
ДОН ЖУАН. Обожаю, люблю.
АРЕСЕЛИ. Про любовь не надо, пожалуйста, она всегда приводит смерть.
ДОН ЖУАН. Вот новость!
АРЕСЕЛИ. Любовь – враньё, как хмель или дурман, она лишает трезвой радости быть на земле. В любви рожаешь ребёнка и он отбирает твои силы, чувства, а-то и дом. Любишь родину и она тебя отправляет на войну, в тюрьму. Любишь Бога и он не отвращает тебя от убийства тебе подобных в честь прозвища Его, не зная даже истинного Имени Отца Небесного. Любишь жизнь и она обеспечивает смерть. Не люби меня, дон Хуан, просто имей, с нежностью, со страстью, с силой, пользуйся всем, что есть моего, мне это в радость, но только, ради бога, не люби.
ДОН ЖУАН. Гонишь?
АРЕСЕЛИ. Если хочешь остаться, будь свободен.
ДОН ЖУАН. Не понимаю, о чём речь.
АРЕСЕЛИ. О вечности вдвоём.
ДОН ЖУАН. Живёшь вдали от людей, надумываешь себе, дичаешь, Аресели…
АРЕСЕЛИ. Какой же ты у меня младенец.
ДОН ЖУАН. Тоже мне, мамаша… Что, действительно хуже меня нет?
АРЕСЕЛИ. Ну, что ты, есть, конечно.
ДОН ЖУАН. И я правда такой страшный – худой и волосатый?
АРЕСЕЛИ. Правда. Ты для меня неведомое животное… может, птица, может, гад ползучий. Но без тебя жить не хочется. Брось вилы и давай целоваться.
ДОН ЖУАН (отставив вилы). Давай. Гитару не побей, аккуратненько…
АРЕСЕЛИ (вешая гитару за ремень на забор). Не беспокойся, повесим твою гитару надёжно и бережно, как государственного преступника. Скотский запах не бесит?
ДОН ЖУАН. Да я сам бес! (Обнимается и целуется с Аресели.)

Из дома выходит Рафа, с гитарой.

РАФА. Аресели? Ты где? Аресели!
АРТ. Какая Аресели…
РАФА. Арт, не мещай, мы прогоняем сцену.
АРТ. От ёлки-палки, зарапортовался. Отлично. Работайте.
РАФА. Ау! Эй! Точно ведь опять в сарае со своей скотиной. Гули-гули, цып-цып-цып… Аресели? А как же, так и есть. (Уходит.)

Из дому выбегает Нова.

НОВА. Арт! Арт, надо поговорить. У нас проблемы.
АРТ. Сколько?
НОВА. Одна и огромная.
АРТ. Если речь о твоём вице-мэре, то видели и поогромнее.
НОВА. Теперь он наш, с тобой, не только мой.
АРТ. Ладно, пойдём, будем разговаривать. Куда?
НОВА. В следственный изолятор, освободился.
АРТ. Куда?
НОВА. В сарай. За мной.
АРТ. Ну уж нет, мне надо в город. (Уходит.)
НОВА. Ну, и чёрт с тобой! (Уходит.)

В свет из тьмы входит дон Луис.

АРЕСЕЛИ. Дон Луис! Как вы здесь…
ДОН ЖУАН. Удивительно не как, а почему так поздно. Народ не для того живёт, чтобы жить в неведении.
АРЕСЕЛИ. Это-то ясно, но чтоб сюда, в горы, лично!
ДОН ЛУИС. Хуанито, послушай.
ДОН ЖУАН. Как!? Хуанито! Матерь Божья, я сам уже выучил, что я - Дон-Жуан, им родился, им и проживаю. Так мило, хрустально… Да, папа, прости, перебил.
АРЕСЕЛИ. Я – в сарай. (Уходит.)
ДОН ЛУИС. Помнишь ли ты Консуэлу? Твою первую невесту? Нет, даже не её, а раньше. Наш первый разговор о твоей женитьбе, вернее, выбора будущей супруги. Я сказал: - Сын мой, тебе уже двадцать лет, пора подумать о женитьбе. Я не хочу принуждать тебя жениться на богатой и знатной, как делают иные отцы. Ты волен выбрать невесту себе по сердцу.
ДОН ЖУАН. И твой сын ответил со вздохом: - Я сам думаю, что сыновний долг велит мне искать невесту. И я приглядывался. Порою одна из них казалась мне прекрасной и достойной любви, но, когда смотришь пристально и долго, в красоте обязательно проступает изъян, и я уже не мог его забыть. О, если бы можно было найти женщину совершенной красоты! Мне кажется, я не буду счастлив, пока не найду её.
ДОН ЛУИС. Я ответил: - Сын мой, ты на ложном пути. Ты выбираешь жену, как знаток выбирает картину. Полюби свою избранницу всей душой, взгляни на неё глазами любви, и она покажется тебе совершенством. Вот путь к счастью. Я любил твою матушку и не находил в красоте её ни одного изъяна. Шли годы, а жена моя становилась для меня всё милее и милее. В моих глазах матушка твоя всегда оставалась совершенством красоты. Вот мой совет: выбери себе невесту по сердцу и не гляди на неё никогда холодным взглядом оценщика. Любовь довершит остальное.
ДОН ЖУАН. Твой сын внимательно выслушал и подумал, что отец его, может быть, прав. И нашёл Консуэлу, и обручился. Но как же быть с двадцатью годами воспитания, куда девать выпестованную любовь к красоте и стремление к совершенству? Оставалось два дня до свадьбы, когда я навестил нареченную, чтобы, по обычаю, вручить ей богатый подарок. Потом мне рассказали, что как раз перед моим приходом девушку что-то огорчило, и она не сумела согнать с лица тень досады.
ДОН ЛУИС. Так и за что же ты бросил свою невесту? За тень!
ДОН ЖУАН. Отец, глядеть на неё было бы для меня мукой. Я страдал бы всю жизнь, как каторжник, прикованный к веслу галеры. Нет, я не мог на ней жениться. Но разве я поступил подло? Честность – моё кредо, правда – мой щит, искренность – моё оружие. Валер, брат Консуэлы вступился за её честь и вызвал на поединок, но в искусстве фехтования я не знаком с соперниками во всей Европе. Моя шпага поражает резко и неотвратимо, как молния. Огонь, отец, огонь – в нём вся моя жизнь… в огне.
ДОН ЛУИС. Валериан должен был умереть от такой раны, но выжил, думаю, не зря. Покидая нашу родную Севилью с семьёй, Валериан поклялся, что когда-нибудь отомстит, страшно отомстит.
ДОН ЖУАН. И он отомстил. Но на всё воля Божья, даже на убийство и вот я жив. Да, так у меня появился первый враг. Теперь их у меня нет, я никому не даю возможности выжить.
ДОН ЛУИС. У каждого трупа остаются плакальщики.
ДОН ЖУАН. Вот и пусть себе плачут, а лучше занимались бы чем-нибудь полезным, покойник-то на небесах, у самого, что ни есть, Бога, где, убогий,  пребывает в душевном здравии и в духовном развитии. Твой сын, отец, плод не только твоего семени, но и твоего воспитания, заметил, что лицо красавицы Консуэлы изменилось - губы стали тонкими и прямыми, глаза потускнели и сузились. Она подурнела. В тот же день я расторг помолвку под каким-то пустым предлогом, уже не вспомню.
ДОН ЛУИС. Ты опередил, сорвал с моего языка объяснение, зачем я здесь. Я пришёл покаяться, но ты сам всё понял, значит, помнил и размышлял. Сынок, но как же дочь старого командора ордена Подвязки, дона Гонсалеса де Ульоа! Совершенство красоты!
ДОН ЖУАН. А, донна Анна… да.
ДОН ЛУИС. Совершенство красоты!
ДОН ЖУАН. Прекраснее девушки я не встречал. Как на духу, отец, и только вам. Накануне свадьбы мы сидели на скамье в саду дворца командора. Донна Анна наклонилась, чтобы сорвать розу. День был солнечный и ветреный. Облака то и дело закрывали солнце, и по лицу донны Анны пробегали золотые и тёмные тени. Мне показалось, что её лицо изменчиво, как отражение в зыбкой воде фонтана. Я против воли стал вглядываться. И вдруг осознал. В ужасе, отец, в ужасе…
ДОН ЛУИС. Что же?
ДОН ЖУАН. Не может быть! Как я не замечал раньше? Правый глаз чуть светлее левого… И черты лица не безупречны, нет в них полной соразмерности. Одна бровь чуть выше другой. Нижняя губа как будто чуть-чуть припухла. Донна Анна красива, но она не та единственная, которую я искал. Я снова ошибся и поймал только призрак совершенной красоты. А может быть, и нет её на свете и все поиски мои напрасны? Я был опять обманут!
ДОН ЛУИС. И в обмане виновен командор, что ты убил его?
ДОН ЖУАН. Я защищался.
ДОН ЛУИС. От старика, ветераны войны?
ДОН ЖУАН. Ветерану следует отдыхать и пыл умерять, и прыть урезать. После разрыва с донной Анной, я покинул Мадрид и уехал в дальние края. Был в Италии, во Франции, в Англии - всюду искал совершенную красоту. Встречались прекрасные женщины, но ненадолго. С каждым разом разочарование приходило всё скорее. Говорят, те, кого я покинул, не забывали меня, грустили и плакали. Кто-то умер, вроде, с горя, другая ушла в монастырь, третья бросилась в реку. Мужья, отцы и братья вступались,  вызывали на поединок: - клинок бился о клинок, но Дон-Жуан всегда оставался победителем. Да только сердце его… прости, моё, сердце моё становилось недоступным жалости. Пусть разбиваются эти грубые глиняные поделки, думал Дон-Жуан, эти женщины, которые стараются выглядеть прекрасными при помощи белил, румян, золотошвеек, кружевниц и портных.
ДОН ЛУИС. Твои жертвы - невесты, жёны, монахини…
ДОН ЖУАН. Невесты обручены, жёны повенчаны, монахини обетованы, разве имеют они право задирать передо мной подолы, лезть в мои штаны! То не я лжец, они - лгуньи.
ДОН ЛУИС. Ты их совращаешь.
ДОН ЖУАН. Сука не захочет – кобель не вскочит. Оставим, отец, обывательский трёп, ты знаешь, что я прав, а мне от моей правоты, поверь, радости давно нет, одна привычка, мужской долг перед собратьями открывать глаза на их женщин. Было бы из-за чего лезть на мою шпагу, как бабочки на огонь, ей-богу. Но донна Анна… Никого не любил я так, как её. В конце концов, думал я, в тот злосчастный день тени пробегали по её лицу… Что, если глаза изменили мне и донна Анна всё же совершенство красоты? Я решил вновь увидеть её. И тайно вернулся в Мадрид. В дом командора доступа не было, а донна Анна, как мне сказали, нигде не бывала. Даже молилась только в домашней капелле. Здесь, но невидима! Здесь, но недоступна! Но разве Дон-Жуана можно остановить, если он что-нибудь задумал? Нет для него преград! И однажды в тёмный осенний вечер я перелез через высокую стену и незамеченным пробрался в сад командора. Гля, окно в покоях донны Анны ещё светится. Не спит! Напротив окна -  высокий платан. Дон-Жуан взобрался и, цепляясь за ветви, заглянул в комнату. Донна Анна читала книгу. Она побледнела и осунулась за эти годы, но самый взыскательный художник не захотел бы подправить в её лице хотя бы одну черту. Вдруг донна Анна подняла глаза. Она увидела за окном бледное лицо с чёрной бородой, стала звать на помощь. Шум, гам, грохот, топот. Я спрыгнул на землю, но проворные слуги уже выбежали с факелами и погнались, и настигли. Всё же возраст. Дон-Жуан отступил к ограде, обороняясь от наседавших ударами шпаги. Мой верный Исмаэль услужливо сидел верхом на стене, держа наготове лестницу. Дон-Жуан уже, было, поставил ногу на первую ступеньку, как вдруг на него… простите, на меня, бросился со шпагой в руке сам старик командор. Маленький, толстенький, визгливенький… мол, что ты делаешь в моём саду, негодяй. И при свете множества факелов он узнал меня. Смотрел на меня, а видел Дон-Жуана. Другой разумный старикан нарочно замешкался бы, зная мою славу поединщика, а этот глупец мало, что окликнул по имени, так ещё и орёт: - Стой, говорю тебе, и защищайся! И как-то оскорбил, уже не вспомню как, но оскорбительно, поверь. И Дон-Жуан скрестил свою шпагу со шпагой обидчика.
ДОН ЛУИС. Со шпагой знатного неустрашимого воина, но старика!
ДОН ЖУАН. Силы были слишком неравны, и командор упал в траву уже мёртвым.
ДОН ЛУИС. Велик был гнев короля, герой многих войн, прославленный полководец убит ночью у порога собственного дома!
ДОН ЖУАН. О, да, мне передавали, как он визжал, брызжа слюной: - Схватить убийцу и предать беспощадному суду! Но Дон-Жуан скрылся бесследно. Золото всюду открывало дорогу беглецу.
ДОН ЛУИС. Король объявил преступника вне закона.
ДОН ЖУАН. Но Дон-Жуан благополучно отплыл от берегов Испании на собственном небольшом корабле. И в одном из портов Франции его нагнало письмо отца.
ДОН ЛУИС. Помню наизусть: Уже много ночей не сплю я, думая о тебе, писал я тебе, люди потеряли счёт твоим жертвам. Каждый раз, убивая на поединке, ты отсекаешь клинком часть собственной души. Ты убиваешь самого себя. Опомнись, сын мой, пока сердце твоё ещё не совсем омертвело…
ДОН ЖУАН. Дон Жуан разорвал письмо отца на мелкие клочки. Не я, отец, не я, но он – дон Жуан! Плыть дальше, дальше, как можно дальше…
ДОН ЛУИС. Твоё имя превратилось в кличку.
ДОН ЖУАН. Я старался не вспоминать донну Анну. Тогда ли я ошибся, когда поверил в совершенство её красоты, или когда усомнился в ней? Кто знает… Я всегда решал быстро, раз навсегда, но тут решения не было, и, похоже, нет.
ДОН ЛУИС. Скоро тебя здесь поймают и отведут в тюрьму, как преступника. Сын, угомонись. Повинись королю лично. Я за тем и пришёл. Начнись заново, Хуанито, отринь Дон-Жуана!
ДОН ЖУАН. Очень я люблю моё детство, не помню, но люблю. Оно принадлежит Хуанито, не мне, не всеобщему любимцу треклятому Дон-Жуану. Хуанито… звон хрусталя, стрекочет кузнечик, аромат полей, реки…
ДОН ЛУИС. Хуанито, ты умный мальчик, добрый, благородный, рыцарь красоты. Опомнись! Во имя чего же страдало столько людей? Ты унижаешь невест, убиваешь их заступников – зачем? Разврат и убийство! Кончились поиски совершенной красоты.
ДОН ЖУАН. Совершенная красота? Она есть и я знаю где. Аресели! Идём, отец. Веди меня к королю. 

Входит Аресели.

АРЕСЕЛИ. Да?
ДОН ЖУАН. Я ухожу. Мне нужно только взять из дому мою шпагу. Я – мигом, отец. (Уходит.)
ДОН ЛУИС. Аресели?
АРЕСЕЛИ. Да, мой господин.
ДОН ЛУИС. Алтарь неба. Или Небесный алтарь. Благодарю, что известила о сыне.
АРЕСЕЛИ. Не за что.
ДОН ЛУИС. Сдаётся, женщина, что ты мудра, если умеешь не показывать бабства. Должно быть обидно, что любовник тут же засобирался прочь, а ведь обещал, небось, любовь навек и вечную жизнь при тебе.
АРЕСЕЛИ. Обещал.
ДОН ЛУИС. И то, что он не вернётся, знаешь.
АРЕСЕЛИ. Знаю.
ДОН ЛУИС. Я твой должник.
АРЕСЕЛИ. Не стоит, знать не может быть должна простолюдину. Обойдусь без платы. Много дороже то, что его здесь не будет. Он здесь лишний. Пусть уходит. Ему всё равно, а мне приятно. Это моя жизнь.

Входит Дон Жуан, со шпагой.

ДОН ЖУАН. Готов, едем.
ДОН ЛУИС. Сколько нужно время на прощание?
ДОН ЖУАН. И не намеревался. Увидимся, Аресели. Веди, отец.
ДОН ЛУИС. За мной. (Уходит.)
АРЕСЕЛИ. Гитара…
ДОН ЖУАН. Ни к чему. Прощай. (Уходит.)
АРЕСЕЛИ. Конечно. Ну, и кто ты там таков? На моей земле от меня не спрятаться. Выходи.
ВАЛЕРИАН (выходит). А я не прячусь, просто прилёг, отдохнул, теперь дальше пойду. Не твоё дело, мужичка, кто я да что.
АРЕСЕЛИ. Да я и не спрашиваю, иди себе.

Входит Дон Жуан.

ДОН ЖУАН. Возвращаться с дороги - дурная примета. (Видит Валериана.) Кто это? Я решил гитару всё же взять. Валериан!?!
ВАЛЕРИАН. Живуч.
ДОН ЖУАН (достаёт шпагу). К бою!
ВАЛЕРИАН. К смерти, живчик, твоей, последней смерти. (Достаёт шпагу.)

Дон Жуан и Валериан сражаются. Входит Дон Луис.

ДОН ЛУИС. Что за фехтование… Как он здесь оказался?
АРЕСЕЛИ. Прятался.
ДОН ЛУИС. Интересно.

Дон Жуан выбивает шпагу Валериана.

ВАЛЕРИАН. Нет!
ДОН ЖУАН. Да.
ДОН ЛУИС. Стой, Хуан! Он преступник и беглец, он должен быть препровождён в Королевский суд.
ДОН ЖУАН. Да бог с ним, моя шпага сама не желает грязи. Вставай, жаба, и квакай отсюда подальше. Но шпага его – мой трофей.
ДОН ЛУИС. Верни мне её.
ДОН ЖУАН. Нет.
ВАЛЕРИАН (берёт вилы). Мне! Верни шпагу хозяину, ты, дрянь! (Приставляет вилы к горлу Аресели.) Или посажу твою подстилку на вилы! Шпагу!
ДОН ЖУАН. На, держи. (Бросает под ноги Валериану его шпагу.)
ВАЛЕРИАН. Мужичка по-любому виновата, взялась ниоткуда, вытащила тебя с того света. Чтобы покрыть меня позором! Да бог с ним, с позором, она мне чёртову карьеру загубила! Карьеру! В жизни человека нет ничего важнее карьеры, важнее самой жизни, тем более чужой, мусорной. Навозные вилы – вот судьба мужички. (Пронзает вилами шею Аресели.) А моя – ноги. (Подхватив шпагу, уходит.)
ДОН ЖУАН. Убью!
ДОН ЛУИС. Хуан! Стой! Дон Тенорио, вернись! Забудь об убийце, твоя женщина умирает!
ДОН ЖУАН (вернувшись). Не может быть.
ДОН ЛУИС. Какая роскошная женщина уходит от нас. Борони бог от таких мучений. Её надо освободить от мук. Добей. Я пришлю людей, чтобы прибрали тело.
ДОН ЖУАН. Дай нож.
ДОН ЛУИС. У меня нет ножа для милосердия к простолюдинам.
ДОН ЖУАН. Ну, что ж, видимо, вилы действительно её судьба. (Вынимает вилы из шеи Ареселии.) Протыкать сердца рыцарь приучен с детства. (Пронзает вилами грудь Ареселии.) Всё. Мне попрощаться наверное должно…
ДОН ЛУИС. Брось, мало ли человечьих жён встречается на пути мужчины, родина и честь – вот две женщины, по которым должны быть истинные мужские слёзы. Вперёд.
ДОН ЖУАН (подхватив гитару). С Богом. (Уходит с доном Луисом.)

Входит Валериан.

ВАЛЕРИАН. Ничего? Нет дома… лишь заброшенный колодец. И не было? Не было ничего! И нет. Нет-нет. И меня нет.

Из тьмы, как из леса, выглядывает Аресели.

АРЕСЕЛИ. Эй, ты не меня ищешь? Ведь ты – Валериан? Тот, кто меня убил? Я спросила: ты!?
ВАЛЕРИАН (потрясён). Да…
АРЕСЕЛИ. Тебе следует попросить у меня прощения.
ВАЛЕРИАН. Прости… Аресели…
АРЕСЕЛИ. Нет, не так.
ВАЛЕРИАН. А как?
АРЕСЕЛИ. Найди меня и спроси. (Прячется во тьме, появляется в другом месте, в следующем.) Валериан! Живи теперь, как если бы убил Бога. Вечно живи. Везде. Всегда. Я здесь. Здесь. Здесь. Ищи меня. Если жаждешь прощения, ищи. Всегда. Везде. Вечно! (Исчезает.)
ВАЛЕРИАН. Аресели! Где? Постой! Прости…. Прости!!! (Пропадает во тьме.)

Входит Нова.

НОВА. Заигрались, детки, прилепились – не разлепятся, уже сутки целуетесь, пора бы и честь знать.
МАЯ. Да фиг с ней, с этой честью.
РАФА. Амен.
НОВА. Где задевался Эрвин? Вот лопаты, возьмёте в сарае носилки, нужно убрать снег, чтоб во дворе луж не было. Лето возвращается.

Входит Эрвин.

ЭРВИН. Ты чего, Нова, зачем сцену прервала?
НОВА. Я прервала!? Арт арестован.
ВСЕ. Чего!?!
НОВА. Что слышали, нашего режиссёра и друга бросили в тюрьму.
МАЯ. За что?
НОВА. Было бы за что, расстреляли бы на месте. Понятия не имею, по телефону объяснений я не поняла.
ВСЕ. С ума сойти!..
НОВА. Никакой психики чтоб я не видела и не слышала. Физический труд до изнеможения и – никаких гвоздей, вперёд!
ХОРСТ. Как же теперь спектакль, что с нами?
РАФА. Эрвин причастен?
ЭРВИН. Ты чего несёшь, соображай!
НОВА. Я поехала разбираться. Чтоб чисто тут всё было. (Уходит.)
ХОРСТ. Круто.
ЭРВИН. Пошли переодеваться. Знаешь, где рукавицы лежат? Я не при делах, жизнью клянусь.
ХОРСТ. Баню зря топили. Рукавицы должны быть в сарае.
РАФА. Режиссёр не должен быть в тюрьме!
МАЯ. Нова права, беритесь за лопаты, так разумнее. Без психики, Рафа, без психики!
РАФА. Мая… ау, Мая…
ЭРВИН. Похоже, нашему проекту финиш. Обалдеть…
ХОРСТ. Может, по чуть-чуть?
ЭРВИН. Логично.
ХОРСТ. Пошли в баню. Обсудим. Раскинем мозгами…
ЭРВИН. Нечего мозгами раскидываться, вдруг пригодятся.
РАФА. Я нашёл стихи Брехта, те самые, про Якоба Апфельбека.
ЭРВИН. Спросил бы у меня, я начинал в пьесе, где пел её.
ХОРСТ. Про молочницу-то… ужас.
МАЯ. Обожаю ужастики. Так расслабимся же хором, а? Рафа, включай музыку.
ВСЕ (поют).
С лицом невинным Якоб Апфельбек
Убил отца и мать в родном дому
И затолкал обоих в гардероб,
И очень скучно сделалось ему.
Над крышей ветер тихо шелестел,
Белели тучки, в дальний край летя.
А он один в пустом дому сидел,
А он ведь был совсем еще дитя.
Шел день за днем, и ночи тоже шли,
И в тишине, не ведая забот,
У гардероба Якоб Апфельбек
Сидел и ждал, как дальше все пойдет.
Молочница приходит утром в дом
И ставит молоко ему под дверь,
Но Якоб выливает весь бидон,
Поскольку он почти не пьет теперь.
Дневной тихонько угасает свет,
Газеты в дом приносит почтальон,
Но Якобу не нужно и газет,
Читать газеты не умеет он.
Когда от трупов тяжкий дух пошел,
Был Апфельбек сдержать не в силах слез.
Заплакал горько Якоб Апфельбек
И на балкон постель свою унес.
И вот спросил однажды почтальон:
“Чем так разит? Нет, что-то здесь не то!”
Сказал невинно Якоб Апфельбек:
“То в гардеробе папино пальто”.
Молочница спросила как-то раз:
“Чем так разит? Неужто мертвецом?”
“Телятина испортилась в шкафу”, –
С невинным он ответствовал лицом.
Когда ж они открыли гардероб,
С лицом невинным Апфельбек молчал.
“Зачем ты это сделал, говори!” –
“Я сам не знаю”, – он им отвечал.
Молочница вздохнула через день,
Когда весь этот шум слегка утих:
“Ах, навестит ли Якоб Апфельбек
Могилку бедных родичей своих?”

Из тьмы на первый план проступает истукан над гробницей, в часовне, с приоткрытой дверью. Горит лампадка, едва рассеивая тьму и молящуюся донну Анну.

ДОННА АННА. Кто там?

Входит дон Жуан.

ДОН ЖУАН. Твой враг. Могильщик твоего семейного благополучия.
ДОННА АННА. Слышала, ты вернулся, дон Жуан, но не думала, что так обнаглеешь и явишься в Мадрид. Инкогнито, конечно, как всякий убийца.
ДОН ЖУАН. Инкогнито, но только до утра. Потом отправлюсь к королю с повинной.
ДОННА АННА. Дон Луис, конечно, покровитель. Семья Тенорио рассчитывает на помилование. Рассчитывает, в смысле, отсчитало необходимую золотую кучку.
ДОН ЖУАН. Возможно, я не в курсе.
ДОННА АННА. Зачем ты твоей семье? Позор, ненависть – вот, что только и можешь ты принести.
ДОН ЖУАН. Не в семье дело, не короле. Я в Мадриде ради тебя.
ДОННА АННА. Ради? Ради меня! Ради бога, Хуан, не выдумывай.
ДОН ЖУАН. Донна Анна, я прошу прощения за смерть твоего отца, славного воина, гордости Кастилии.
ДОННА АННА. Не за смерть! Все мы смертны. За убийство!
ДОН ЖУАН. Так вышло, против воли обоих, думаю.
ДОННА АННА. Пошёл прочь.
ДОН ЖУАН. И не за прощением пришёл, и не для того, чтобы принести его. Я пришёл признать ошибку. Роковую для нас обоих. Ты, я знаю, дала обет безбрачия.
ДОННА АННА. Сплетни. Бред. Я год как замужем. Если ты пришёл испытать на мне чары, можешь не трудиться – бессмысленно. Да вдобавок ещё и прирежу.
ДОН ЖУАН. Никаких любовных мыслей у меня нет. Да хватит уже перебивать! Дай сказать да я пойду спать, завтра тяжёлый день, мне его как-то вынести надо. Одна фраза и я готов уйти. Я нашёл совершенство.
ДОННА АННА. И смех, и грех. Поздравляю, конечно. Но лучше бы ты занимался не дурацкими выдумками, сея по пути смерть и отчаяние. Занялся бы, к примеру, разведением цветов или овец. А лучше кур, твоя натура кочета дала бы многоплодные результаты.
ДОН ЖУАН. Это совершенство – ты.
ДОННА АННА. Скажи ещё, что любишь.
ДОН ЖУАН. Не скажу. Любовь – ничто в сравнению с тем, что для меня ты. Любви вообще нет, она всего лишь пошлая фантазия на тему плотского совокупления, стремление человека убедить себя, что он не скотина. Речь не о любви. Мимолётная тень тогда показалась мне тьмой и тьма сожрала меня. Не так давно, в горах, где принужден был таится, я понял, что совершенна не красота, которая ясна всем, но только лишь то, что стало красотой для тебя. Беда в том, что тьма смутила меня и я лишился светлого дара стать супругом той, кто есть красота и для меня, и для всех. Я лишился самой красоты, в чистейшем её виде. В единственном и, возможно, неповторимом воплощении на земле во все времена. Вот, почему ты совершенство. И вот почему завтра я не вернусь из королевских покоев, но останусь до скончания в королевской тюрьме или на королевской плахе. Наказание мимолётное, лёгкое, как та тень на твоём лице, а всё же наказание. Но это всё, что я могу сделать для тех, перед кем виноват. Прощай.
ДОННА АННА. Будь ты проклят.
ДОН ЖУАН. Уже.
ДОННА АННА. Любимый.

Входит Исмаэль.

ИСМАЭЛЬ. Дорогая, а вот и я!
ДОН ЖУАН. Исмаэль…
ИСМАЭЛЬ. Анюта, у тебя мужчина?
ДОН ЖУАН. Маля, паршивец…
ИСМАЭЛЬ. О, только не это… Вашество?
ДОННА АННА. Вот мой супруг.
ИСМАЭЛЬ. Господин, главное, не психовать и не махать шпагой! Поверь, клянусь бородой вот этого самого каменного командора, являющегося одновременно в прошлом отцом моей донны Анны и твоей жертвой…
ДОН ЖУАН. Заткнись.
ИСМАЭЛЬ. Нельзя, мне же надо как-то оправдаться.
ДОН ЖУАН. Я был уверен, что повидал в жизни всё. Очередная ошибка. Твоя донна Анна…
ИСМАЭЛЬ. Никакого насилия, одно сплошное взаимообразное удовлетворение!
ДОННА АННА. Дева Мария…
ИСМАЭЛЬ. Ты назначил меня своим доверенным лицом, когда улепётывал от справедливого всеобщего гнева в лице Его Величества. Я выжил, а покуда выживал, решил заняться благосостоянием окружающей, подвластной мне действительности. Давал каждый грош в рост, каждый предмет имущества - в аренду. Работал не покладая рук. Готов отчитаться. Купил, по случаю, дворянство. А тут она, твоя донна. Ходит и ходит, мол, прости да прости, что чуть не зарезала. Ей духовник приказал искупать вину таким образом. Я искренне говорил, мол, Аннушка, плюнь, всё нормально, а она – нет и всё тут. Ну, там слово за слово, ум за разум, сговорились, с благословения того же духовника, что супружество вообще снимет все вопросы свершения греха, тем более, что Аня замуж-то, в принципе, не собиралась.
ДОННА АННА. Не надо! Исмаэль! Пожалуйста, молчи.
ИСМАЭЛЬ. Слушаю и повинуюсь, милая…
ДОННА АННА. Хуан. Я думаю, что завтра…
ДОН ЖУАН. Прощай, донна Анна. Я сказал, что должен был. Живи. (Уходит.)
ДОННА АННА. Выслушай. Завтра идти необязательно…
ИСМАЭЛЬ. Он ушёл. Я чуть не обделался от страха, подумал, точно прикончит. Особенно, когда узнал, что ты моя супруга. Вот как я его! И вообще, и в частности. Я – хозяин всего, что принадлежало ему, а без своих принадлежностей он никто, ничто и звать его никак. Да он всегда был ничтожеством. Он ещё не знает, что я сегодня получил титул дона. Дон Исмаэль! И что с того, что за деньги. Никто не вспомнит как обделываются интрижки, все оценивают результат. Сделал, выиграл, значит, герой, надёжа, отец родной. Анна, давай, у гроба твоего родителя, проговорим наши взаимоотношения раз и навсегда. Эй, ты где? Ушла? Не дослушала? Супруг говорит! Вернись сей момент! Ничего, я тебя дома достану. А, командор? Вот так как-то и проживаем. Замечательно! Не обижайся, но я с той поры, когда дон Жуан приказывал дёрнуть тебя за бороду… Я, таки, дёрну. Хочется! (Дёргает за бороду истукана.) Чёрт, приятно. Пусть копия, но большого человека, знатного, а я его – за бороду. Но на ужин я тебя не приглашу, я не дурак и не псих, как некоторые. Что? Глаза… у него глаза живые! Ты меня видишь? Нет-нет, не протягивай мне руку… нет! Меня здесь нет! Забудь! Чур меня, чур! Нет меня, нет! (Уходит.)

Из тьмы входит донна Анна.

ДОННА АННА. Отец? Нет, камень. Не пугай, не страшно. Я не тебе молюсь годы, но тому, чьи останки в гробу, под тобой. Хуан, ты не прав, любовь есть! Иначе что я такое! Зачем! Почему! Волнение чувств к отцу, к тебе, к Богу – вот моя любовь. Мои годы. Мои думы. Сама я – любовь. Если нет любви, нет меня. Пресвятая Дева, а я есть? Кто я? Что? Вместо отца – истукан. Вместо Хуана – отрицание любви. Вместо Бога – духовник, приказывающий, как мне жить, зачем, почему. Где я? В душе моей – я, в сердце. В сердце, кончено, там, где оно, в груди. Я хочу знать себя. Мне надо видеть себя. Кинжал мой, ангел мой, ты мне в помощь,. (Достав кинжал.) Расступись плоть, открой мне меня. Ну, здравствуй, любовь… и прощай. (Вонзает кинжал в сердце.)

Во двор входят Арт, Нова и Якоб.

НОВА. Ребята…
ХОРСТ. Арт! Ты жив, тебя не казнили. Ура.
МАЯ. Арт?
АРТ. Всё нормально. Нова призвала Якоба и меня отпустили.
РАФА. Что произошло?
АРТ. Я – за вещами. И попрощаться. Право на постановку театру я передал, так что, при желании ничего не отменяется. Странно, знаете ли, подъезжаешь к родительскому дому на такси, а тебя перехватывает подъехавший полицейский патруль и препровождает в участок для выяснения личности. А ведь я никого не предупреждал, что приеду в это день, в это время да ещё и в этом такси, ведь мог же и пешком, и на трамвае, и на попутке, и вообще не явиться. Ночь за решёткой в родном городе, куда тебя попросили вернуться. А потом приходит вице-мэр и легко и просто тебя выпускают на волю. Попастись или только погулять?
НОВА. Арт, не драматизируй, не надо сгущать краски…
АРТ. Я – за вещами. Прощайте. Никакой «Дон-Жуан» не стоит свободы. (Уходит.)
НОВА. Ничего-ничего, он успокоится и мы уговорим его вернуться. Он ещё будет нашим художественным руководителем. Правда, Якоб?
ЯКОБ. Ваш друг и коллега, ваше право. Я всего лишь чиновник.
ХОРСТ. Арт не вернётся. Сто процентов и один сверху.
ЭРВИН. Жаль, всё так славно начиналось.
РАФА. Возвращаться в амплуа «парня с гитарой» не хочу. Да и не смогу, ведь я сыграл моего Дон-Жуана. Я тоже ухожу.
ЭРВИН. Но есть же трудовая дисциплина!
РАФА. Я ухожу из театра. Пойду на площадь, петь под гитару и представлять почтеннейшей публике всё, что захочу сам. Моя сцена – коврик.
МАЯ. На коврике, без ухищрений и душного помещения – моя мечта. Рафа, помнишь, мечтали в юности стать бродячими актёрами?
ЭРВИН. Фиглярами!
МАЯ. Вот именно. Возьмёшь меня?
РАФА. Всю.
МАЯ. За вещами?
РАФА. Счастливо, ребята, успехов. (Уходит.)
ХОРСТ. Спасибо.
МАЯ. Ни пуха вам, ни пера.
НОВА. К чёрту!
МАЯ. Аминь. (Уходит.)
ХОРСТ. Молодцы, жаль, я на такой подвиг не горазд.
НОВА. Молодцы? Они нас подставили! Да что – нас, театр! Материала для рекламной компании мы обязаны предоставить к завтрашнему вечеру, а что мы предъявим?
ЭРВИН. Ой, не паникуй, одних моих поклонников на моего Дон-Жуана толпа набежит.
НОВА. На один-два спектакля. А потом?
ЭРВИН. А потом вступит в действие наше творчество. Одно моё личное творчество чего стоит!
ЯКОБ. Я давал задание маркетологам. Их выкладки гласят, что главной звездой является Арт. А неожиданное назначение на главную роль концертного любимца Рафы привлекательнее твоего на порядок. В цифрах, конечно.
ЭРВИН. Не может быть! Они дилетанты в театре!
ХОРСТ. Есть идея. Аресели и донна Анна по пьесе не пересекаются, так что их может сыграть одна актриса. Нова, как?
НОВА. Без вопросов.
ХОРСТ. Так же не пересекаются слуга Исмаэль и мой дон Луис.
ЯКОБ. Ты превосходный актёр, Хорст, справишься с обеими ролями.
ХОРСТ. Благодарю. Справлюсь. Эрвин останется Валерианом.
НОВА. Что-что!?
ЭРВИН. Но Валериан и Дон-Жуан пересекаются да ещё как!
ХОРСТ. Поэтому имеет смысл пригласить исполнителя со стороны. И маркетологи обалдеют, и зрители. Заодно, мы получаем режиссёрский ход без режиссёра. Помните, откуда родом Дон-Жуан? Из Севильи. А Севилья не только его родина, она родина Кармен, Фигаро, хотя и не в них дело, но всё же. Главное, Севилья – родина фламенко. Якоб, тряхни стариной, ведь фламенко – твоя профессия.
ЭРВИН. Стоило устраивать всю эту катавасию с Артом и Рафой!
ХОРСТ. Неужели арест Арта тоже входил в план?
НОВА. Стоило, Эрвин. Ради рождения такого спектакля стоило. Вице-мэр в роли Дон-Жуана! Залы будут ломиться! Касса будет счастлива. А для искусства важно не то, что господин Якоб Апфельбек – вице-мэр, но то, что это тот самый знаменитый исполнитель фламенко, почему-то оставивший сцену. Якоб, ты как?
ЯКОБ. Federico Garc;a Lorca. «Pueblo»

Sobre el monte pelado,
un calvario.
Agua clara
y olivos centenarios.
Por las callejas
hombres embozados,
y en las torres
veletas girando.
Eternamente
girando.
;Oh, pueblo perdido,
en la Andaluc;a del llanto! О погибших людях Андалусия плачет…

ХОРСТ, НОВА и ЭРВИН. Браво!
ЯКОБ. Мне не нравится идея, но ради спасения проекта, пожалуй, соглашусь.
НОВА. Да!
ЯКОБ. Мне надо поразмышлять. Оставьте меня, пожалуйста, одного.
ХОРСТ. Пойдём, бедный Йорик… то есть, Эрвин, в баню, пообщаемся.
ЭРВИН. С ума сойти…

Хорст и Эрвин уходят.

НОВА. Я счастлива, Якоб.
ЯКОБ. Ступай, Нова, ступай.
НОВА. Я счастлива. (Уходит.)

Лампада гаснет. Тьма. В доме дона Жуана, сколько свечей ни жги, всегда сумерки. Исмаэль спит на кровати. Хозяин - на топчане. Входит дон Луис.

ДОН ЛУИС. Эй, слуга, проснись. Встать, я сказал.
ИСМАЭЛЬ (подскочив). Да? Сеньор!? Господи, я заснул…
ДОН ЛУИС. Где дон Хуан Тенорио.
ИСМАЭЛЬ. Спит. И я тоже.
ДОН ЛУИС. Он знал, что я приду, и завалился спать?
ИСМАЭЛЬ. О, дон Луис, это вы!? Виноват, впервые вижу. Сейчас-сейчас, разбужу господина, в один миг, левая нога здесь, правая уже спешит обратно… или наоборот. (Расталкивает дона Жуана.) Вашество, Вашество, проснись, отец пришёл. Вашество… Чёрт побери… Тысяча чертей! Он труп… Сеньор! Я боюсь мёртвых, гляньте сами, вдруг он не он!
ДОН ЛУИС (пощупав пульс). Умер.
ИСМАЭЛЬ. Пока я спал! Так он не спал? Знал бы, не уснул, не прилёг бы. Сеньор, не может быть, он всегда такой живучий. Может, лекаря? У нас есть свой, такой пройдоха, только так с того света вытаскивает, была бы плата за переноску… И что же я, всё? Один? Без хозяина? Вот, я же говорил ему, Вашество, бросай ты эту мазню на материи, не подходи к искусству близко, убьёт же, если не знаешь правил обращения с ним. А он, мол, нет, я должен написать такое чудо, чтоб образ светил сквозь тьму и не надо было бы свечей, и солнце ждать не надо…
ДОН ЛУИС. Что он писал?
ИСМАЭЛЬ. Автопортрет. Да вот же на мольберте, материю отбросьте, теперь вы его наследник.
ДОН ЛУИС. Отец – наследник сына? Ну, уж нет. Посмотрим. (Снимает материю с мольберта.) Свет! Я ничего не вижу!
ИСМАЭЛЬ. А мне нормально. Но глаза режет до слёз.

Свет вырывает из тьмы мечущихся Валериана и донну Анну.

ВАЛЕРИАН. Аресели! Я уже голос теряю, где ты?
ДОННА АННА. Куда он девался… куда…
ВАЛЕРИАН. Сеньора, не встречали Аресели?
ДОННА АННА. Я ищу кинжал, не видели?
ВАЛЕРИАН. Аресели… Аресели, где ты… (Уходит во тьму.)
ДОННА АННА. Кинжал мой, ангел мой, вернись… (Уходит во тьму.)
ДОН ЛУИС. Всё-всё, я уже вижу.
ИСМАЭЛЬ. Ха, дон Жуан, как всегда, наврал. Автопортрет он рисовал, как же… Мальчишка с гитарой.
ДОН ЛУИС. Дурак ты, слуга. Мальчишка – Хуанито. Но почему гитара? Он отказывался обучаться, говорил, что музыка расслабляет руку.
ИСМАЭЛЬ. Точно, или гитара, или шпага – так он говорил.
ДОН ЛУИС. Молись.
ИСМАЭЛЬ. Кому?
ДОН ЛУИС. Хочешь остаться, молчи. Оставь мне меня в покое, слуга.
ИСМАЭЛЬ. Да, сеньор, да.

Из тьмы выходит Аресели, подходит к дону Жуану.

АРЕСЕЛИ. Жуан, пора. Я – за тобой.
ДОН ЖУАН (поднимаясь). Ты кто?
АРЕСЕЛИ. Знаешь, что умер?
ДОН ЖУАН. От чёрт. Всё-таки, кончено. Ну, умер и умер.
АРЕСЕЛИ. Без комментариев. Но чтоб знал, смерти нет. Остальное – по прибытии.
ДОН ЖУАН. Вот как. Ты - ангел?
АРЕСЕЛИ. Аресели.
ДОН ЖУАН. Так и знал, что аду служат красавицы.
АРЕСЕЛИ. Но не совершенство.
ДОН ЖУАН. Нет.
АРЕСЕЛИ. Странные люди, талдычат всю жизнь о любви, а Богу в ней отказывают. Неужели так трудно сообразить, что отец не может желать горя детям. Он в принципе не может желать горя никому и ничему, потому что он Бог. Я не из ада и не из рая, потому что и то, и то – враньё, купеческая придумка. 

Из тьмы к свету мечутся Валериан и донна Анна.

ВАЛЕРИАН. Аресели! Я уже голос теряю, где ты?
ДОННА АННА. Куда он девался… куда…
ВАЛЕРИАН. Аресели… Аресели, где ты…
ДОННА АННА. Кинжал мой, ангел мой, вернись…
ДОН ЖУАН. Донна Анна?
АРЕСЕЛИ. Не знаю.
ВАЛЕРИАН. Сеньора, не встречали Аресели?
ДОННА АННА. Я ищу кинжал, не видели?
ДОН ЖУАН. Валериан?
АРЕСЕЛИ. Не спрашивай, скоро узнаешь всё. Летим.
ВАЛЕРИАН. Мы с вами уже встречались!
ДОННА АННА. Возможно…
ДОН ЖУАН. И всё же, как тебе мой картина?
АРЕСЕЛИ. Автопортрет с гитарой… Да, лучше зеркала. Но зеркало полезнее.
ДОН ЖУАН. Летим.