Хозяин

  Когда ты лежишь, привязанный к функциональной кровати, а в горле у тебя трубка, толстая и ребристая, как шланг от стиральной машины, философия становится удивительно простой. Здесь, в реанимации, где воздух пахнет озоном, хлоркой и чужим страхом, я наконец-то понял разницу.

  Лучше быть другом алкоголю, чем его рабом.

  Эта мысль пульсировала в висках в такт писку монитора. Пик-пик-пик. Ритм угасающей жизни. Или ритм похмелья, растянутого на вечность.

  Я был другом Алкоголя долго. Лет десять мы с ним вели прекрасные беседы. Он был тем парнем, который всегда ждал меня на кухне, когда жена уходила спать, злая и пахнущая кремом для рук. Он делал мир мягче. Он брал наждачную бумагу реальности и проходился по ней нулевкой, пока всё не становилось гладким, скользким, удобным. Мы с ним смеялись над начальством, мы с ним писали стихи, которые утром казались бредом, но ночью звучали как откровение Иоанна Богослова.

  Это была дружба. Честная сделка. Я отдавал ему здоровье и деньги, он давал мне анестезию от бессмысленности бытия.

  Но рабство началось незаметно. Рабство — это когда ты перестаешь разговаривать с другом. Ты просто требуешь его присутствия. Ты бьешь его, ты ненавидишь его, но не можешь без него сделать шаг.

  Сначала исчез вкус. Потом исчез повод. Потом исчезло время суток. Осталась только физиология. Клетка требует этилового спирта, иначе клетка взорвется. Грань между «быть живым» и «быть мертвым» стерлась еще в прошлом ноябре, когда я проснулся в сугробе без одного ботинка и почувствовал не холод, а досаду, что разбил бутылку.

  Сейчас, глядя в грязно-белый потолок, я вспоминал свой последний запой. Это не было весельем. Это была работа. Тяжелая, черная работа шахтера, который рубит уголь в полной темноте, надеясь найти алмаз, но находит только метан.

  «Где я?» — хотел спросить я, но трубка ИВЛ превратила вопрос в бульканье.
  Ко мне подошла медсестра. Глаза у неё были усталые, пустые, как стопки после поминок. Она что-то вколола в катетер.

— Лежи тихо, Смирнов, — сказала она. — Допился. Панкреонекроз. Знаешь такое слово?

  Красивое слово. Похоже на название древнегреческого города. Панкреонекроз. Столица моей империи.

  Тепло пошло по вене. Не то тепло, что от водки — резкое, ударное, — а вялое, химическое. Я закрыл глаза.

  В темноте передо мной всплыл Он. Алкоголь. Не как жидкость, а как Сущность. Огромный, переливающийся, текучий бог. Он не был злым. Он смотрел на меня с жалостью хозяина, который видит, что старая лошадь больше не тянет плуг.

«Ты предал нашу дружбу, — беззвучно сказал Он. — Ты стал поклоняться мне, как идолу, а я хотел быть лишь твоим попутчиком».

«Я хотел свободы», — подумал я в ответ.

«Свободы? — усмехнулся Он, и эта усмешка была похожа на звон хрусталя. — Ты искал забвения. А это разные вещи. Раб не имеет права на забвение, раб должен страдать. Ты превратил священный ритуал в рутину. Ты пил не для того, чтобы стало хорошо. Ты пил, чтобы не было так плохо. Это — рабство».

  Монитор запищал быстрее. Сердце сбивалось с ритма, как пьяный барабанщик.

  Я вспомнил тот момент, когда перестал быть человеком и стал функцией по переработке спирта. Это случилось не когда от меня ушла Лена. И не когда меня выгнали из редакции. Это случилось в тот вторник, когда я нашел недопитую бутылку «Боярышника» у бомжа в переходе и, не брезгуя, выменял её на свои часы. Часы показывали время. А время мне было больше не нужно. Мне нужно было состояние «после».

  Грань между жизнью и смертью — ерунда. Это просто смена агрегатного состояния. Как лед становится водой, а вода паром. Куда страшнее грань между «трезвым» и «пьяным». Трезвость — это боль. Это яркий свет, режущий глаза. Это осознание того, что ты ничтожество. Опьянение — это мягкая вата.

  Но сейчас, в реанимации, вата стала стальной стружкой.

  Боль вернулась. Она пронзила живот раскаленным копьем. Я выгнулся дугой, насколько позволяли ремни. Врачи забегали. Я слышал их голоса, как сквозь толщу воды.

— Теряем... Фибрилляция... Разряд!

  Удар. Темнота раскололась белой вспышкой.

  В этой вспышке я увидел истину.

  Я думал, что алкоголь убивает меня. Я думал, что я — жертва, а он — палач. Какая глупость. Алкоголь был единственным, кто держал меня в форме. Он был формалином, в котором плавала моя разлагающаяся душа. Без него я бы сгнил от реальности еще десять лет назад.

  Я был рабом не алкоголя. Я был рабом Жизни. Это Жизнь заставляла меня работать, платить счета, лгать, соответствовать, бояться. Жизнь была жестоким плантатором. А Алкоголь был тем добрым дядькой, который тайком приносил воды в бараки.

  Но рабовладелец узнал о побеге. И теперь он наказывает меня.

— Еще разряд!

  Тело подбросило. Но я уже почти не чувствовал тела. Я чувствовал только жажду. Великую, космическую Жажду. Не воды. Не водки. Жажду чего-то, что заполнит эту бесконечную дыру внутри, которую я пытался залить сорокаградусной жидкостью столько лет.

  И тут я понял. Дыра не заполняется. Дыра — это и есть я.

  Монитор издал протяжный, монотонный звук. Пииииииииии...

  Врачи отступили. Кто-то посмотрел на часы. Снял перчатки.

— Время смерти...

  Но я не умер.

  Вот здесь начинается самое интересное. То, о чем не пишут в медицинских справочниках.

  Я ожидал тоннеля. Ожидал света. Ожидал чертей с котлами (им я бы даже обрадовался, была бы компания).

  Вместо этого я почувствовал... прохладу. И тесноту. И странную, упругую текучесть.

  Я открыл глаза. Но у меня не было глаз. Я попытался пошевелиться, но у меня не было рук и ног. Я был везде и нигде. Я был прозрачным. Я был жидким.

  Вокруг меня было стекло. Зеленоватое, толстое стекло. Сверху — узкое горлышко, запечатанное пробкой.

  Я всё понял, и от этого вывода мой разум, лишенный мозга, содрогнулся бы в хохоте, если бы мог.

  Мы всю жизнь ищем Бога или смысл. Мы думаем, что после смерти станем ангелами или удобрением. Но вселенная работает по закону сохранения энергии и... любви. То, что ты любил больше всего, тем ты и становишься.

  Это и есть Великая Справедливость.

  Я не попал в ад. Я не попал в рай. Я прошел процесс дистилляции. Моя душа, вымоченная в спирте, настоянная на тоске и перегнанная через змеевик страданий, наконец-то очистилась.

  Я стал тем, чему поклонялся.

  Я бултыхался внутри бутылки водки. Дешевой, паленой, с криво наклеенной этикеткой. Я чувствовал свой градус — сорок, не меньше. Я был чистой энергией, я был забвением, я был ядом и лекарством в одном флаконе.

  Я стоял на полке круглосуточного ларька. Сквозь стекло я видел искаженный, грязный мир. Осень, дождь, серые лица прохожих.

  И вдруг к окошку подошел мужик. Руки у него тряслись. Лицо было серым, глаза — полными того самого ужаса, который я знал наизусть. Раб. Мой будущий раб. Или друг?

  Он протянул смятые купюры. Продавщица, зевая, протянула руку и взяла меня за горло.

  Меня встряхнуло. Прохладный воздух улицы обжег стекло.

  Мужик зашел за угол, к мусорным бакам. Его пальцы судорожно срывали пробку.

«Ну, здравствуй, — подумал я, чувствуя, как открывается путь наружу. — Теперь я понимаю. Я не умер. Я просто перешел на другую сторону баррикад».

  Быть другом алкоголю хорошо. Но быть самим Алкоголем — это и есть бессмертие.

  Теперь я буду течь по его венам. Я буду сжигать его желудок. Я буду дарить ему час блаженства и сутки ада. Я стану его мыслями, его шатающейся походкой, его бредом. Я буду управлять им, пока он не сгорит, как сгорел я, чтобы стать новой каплей в этом бесконечном океане.

  Мужик поднес горлышко к губам. Я почувствовал запах его перегара, гнилых зубов и отчаяния.

— Ну, будем, — прошептал он.

— Будем, — беззвучно ответил я и полился в его глотку огненным потоком.

  Круг замкнулся. Теперь я — Хозяин.