Роман нЕпися

Глава 1. Гидродинамик

~
Этот мужчина устал от собственной безнаказанности. Можно было бы сказать «смертельно» устал, но смерть не входит в список его альтернатив. Можно было бы назвать это кромешным везением, но мужчина считал это кромешным мраком и поэтому предпочитал термин альфа-мрак. Коротко – а-мрак.
Безнаказанность способствует любознательности. Этот мужчина знал, что существует два способа познания мира: один – отправиться в путь, другой – позволить миру вращаться вокруг себя. Он делает второе: просиживает часы у окна и смотрит на мир. Это окно не было открыто ему наукой, искусством или иным высоким прозрением. Это было окно водяной мельницы.
Келейный образ жизни имеет свои преимущества. Должность этого мужчины, гидродинамик, предполагала, как правило, более или менее продолжительные сезонные каникулы. Это благоприятствовало наблюдениям. Из окон открывался вид на дороги, по которым проходили многие из иноземцев, посещавших субконтинент, а также почти все местные жители. Путники направлялись к великим соборам, и большинство из них попадали на островок, образованный рекой и отводным каналом с запрудой, прорытыми сотни лет назад под эту мельницу.
* * *
Мансарда не вмещала его немалый рост по углам, зато выступала над стеной, словно скворечник (чтобы работал приёмник лебёдки). Три окна – на все стороны, кроме запада.
Гидродинамик, который сидел у окна, встал, чтобы привычным движением подцепить с пола линь, уходящий вниз, под пол. Так он обычно втягивал наверх свою почту: если можно поднимать кули с зерном, то почему нельзя точно так же поступать с почтовым ящиком? Так человек рассудил когда-то очень давно и с тех пор пользовался этим нехитрым приспособлением. Сегодня, однако, верёвка оказалась обрезанной.
Гидродинамик слегка споткнулся об это обстоятельство, но не расстроился и даже не чертыхнулся: было бы неразумно лишний раз преумножать громкое имя Вельзевула, поминая его вслух. Гидродинамик спустился вниз, чтобы проверить почтовый ящик и вернуться с двумя письмами. Это не составит труда. У Гидродинамика довольно молодое лицо и крепкий мышечный каркас. Ещё он лыс – в силу нелюбви к излишествам.
Он спустился на второй этаж. Тут царствует постав каменных жерновов. Окно здесь прикрыто ставнями, а светец истлел. Гидродинамик сохранил это положение дел ввиду затянувшегося эпохального межсезонья. От лестницы, ведущей наверх, к лестнице вниз идёт тёмная тропинка. Это грязь, въевшаяся за века в муку. Мука, в свою очередь, стала единым целым с полом. Впрочем, неизвестно; возможно, правильнее было бы переопределить направление тропинки на обратное. Совершенно не очевидно, что важнее: подниматься наверх или спускаться вниз.
Гидродинамик спустился на первый этаж и отметил, что воздух на нижнем ярусе влажноват. Чтобы не допустить подобного на жилом третьем этаже, он ловко разжёг очаг.
Гидродинамик проинспектировал всё узкое, трёхэтажное здание. Он удовлетворённо отметил щелчок единственной пустоты (отсутствие шарика) в шейном подшипнике. Он благословил водяное колесо в три человеческих роста. В многотысячный раз поблагодарил он прежнего себя за то, что остановил свой выбор на мельнице среднего боя; вода не падает на колесо сверху, она толкает его в бок к низу, поэтому шум – умиротворяющий.
Огонь разошёлся. Теперь здесь тепло.
* * *
Пенальный нож Гидродинамика – красив. Он не утончён пустой резьбой. Нет эффектных инкрустаций. Гравировка гласит: «Когда белый свет касается сердца – обычное тело тает». Гидродинамик воспользовался ножом нетрадиционным манером. Не стал вспарывать конверт на весу. Вместо этого, прижав его к бруску, отрезал весь край. С некоторых пор, изменившееся устройство конвертов сделало такой подход более удобным. В тысяча и седьмой раз рука его не дрогнула, и срез был улогий.
Письмо, вскрытое первым, несло на конверте девиз «Тщетен меч и тщетен лук». В послании содержалась просьба от принца NN. Гидродинамик не знал принца лично, но был знаком с его трактатом по теории безвластия. Принц обращал внимание на очерк графа MM, которого Гидродинамику доводилось встречать лицом-к-лицу. В этом очерке, скорее – памфлете, граф многословно и пристрастно призывал оказать помощь земледельцам, немногочисленным членам одного духовного движения, подвергавшимся, по его словам, преследованиям со стороны местных властей. Материальная поддержка не требовалась. Нужен был совет относительно того, в какие земли им лучше переселиться, а также содействие в достижении договорённости с тамошними властями.
Гидродинамик кое-что понимал в земледелии. Мельница – это не просто фабрика своей эпохи. Мельница служит местом сборищ – бывало, люди выстраивались здесь в очередь. Случались такие толпы, что проститутки приходили и предлагали свои услуги, прохаживаясь вдоль ожидающих. На подобных примерах Гидродинамик научился видеть противотоки: высокий спрос приводил к пресыщению и разврату, а тот, в свою очередь грозил катастрофой. Вот, например, Св. Бернард ещё в XII веке возмущался безмерно, услышав о блудницах у мельниц, и хотел даже своей властью кое-какие мельницы закрыть. Если бы такое произошло, Европа могла бы никогда не стать великой. Меньше мельниц, тоньше поток энергии, скуднее бытие. Впрочем, Гидродинамик допускал, что Бернард был избирателен и предвзят до того, как стал святым.
Заметив, что отвлёкся, Гидродинамик без отлагательств написал ответ в том духе, что он представляет, где именно климат и другие условия могут оказаться благоприятными. Он рад помочь хорошим земледельцам, однако имеет опасения относительно их своеобразной общинной экономической системы. Поэтому, написал Гидродинамик в своём ответе, он, прежде чем давать подобную рекомендацию властям в пункте назначения, сам отправится в места текущего проживания членов секты, чтобы лично увидеть её представителей и изучить их жизненное положение. Он даже указал примерную дату своего визита. Более того, чтобы не копить недоделанное, он спустился к почтовому ящику и вложил туда своё письмо. Почтальон заберёт его завтра поутру, если течение времени сохранится.
Конверт, вскрытый во вторую очередь, принёс в себе рутинный заказ на устранение вредного обществу человека.
Гидродинамик решил заняться этим после завтрака. Он бы занялся этим прямо сразу, ещё до завтрака. Дело в том, что Гидродинамик многие годы испытывал живейший интерес к отрасли, в которой трудился будущий труп. Ему была очень нужна услуга, какую могло бы оказать предприятие человека-мишени. Купить он такую услугу не мог, потому как тогда проявилось бы его явное намерение. И это уничтожило бы его безнаказанность. Упомянутая уже не раз безнаказанность ему, конечно, претила, но её отсутствие несовместимо с жизнью. Нужной услугой Гидродинамику можно воспользоваться, только если она сама упадёт ему под ноги переспелым фруктом. Впрочем, и нужной суммы у него не было. Выполнив же заказ, он невольно разрушит промышленную империю, и один из её осколков одарит Гидродинамика добровольно. Точнее, по собственной инициативе.
Гидродинамик испытал сильное возбуждение, и поэтому он с силой потёр ладонями друг о друга. В спине его возникло то ощущение, которое испытываешь, когда внезапно проходит ломота, мучившая тебя до того целые сутки. Однако он считал, что та дисциплина, которой он полностью овладел, позволяет видеть многое, но всё равно лишь то, что открывается через окно. Причём вне зависимости от того, путешествует он или нет. Поэтому, рассудил Гидродинамик, не стоит пренебрегать завтраком у окна, как бы ни было невтерпёж заняться многообещающим делом.
* * *
Гидродинамик вышел из Мельницы с небольшим заплечным мешком. Он повесил на дверь табличку. Сунув руку себе в трусы, он вырвал лобковый волос и приклеил его в дюйме от земли между полотном двери и боковым косяком – буде дверь откроют в его отсутствие, он увидит по возвращению сигнал. Клей для такой рутины оказался припасён тут же, под камнем мостовой. Внимательный наблюдатель скажет, что не так и просто вытащить камень из мостовой. Тем более, если требуется незаметность того, что его вынимают время от времени, зарубая его должную улежность. И такой наблюдатель будет прав. Он лишь не знает, что физике твёрдого тела в полной мере подчиняются лишь действительно твёрдые тела. А водяная Мельница – дело жидкое, ликвидное.
Гидродинамик отсалютовал двери и всей Мельнице, но задержался из-за появления в примельничном сквере группы туристов. Когда они подошли к зданию, он молча удалил тринадцатиградусный наклон висящей на двери таблички «Музей закрыт», демонстративным движением выровняв её с горизонтом.
* * *
Сидя в вагоне летящего поезда, Гидродинамик поставил ступни на специальный порожек, вмонтированный во впереди стоящее кресло. Из обшлага правого сапога он вынул длиннющее трёхгранное шило. Человек несведущий мог бы подумать, что это младший брат подствольного штыка времён Первой мировой. Но нет, это не родственник и даже не знакомец. Дело в том, что при взгляде сбоку на обычный штык видны три выраженные продольные долы, что создаёт иллюзию трёхгранной формы. Термин «трёхгранник» закрепился в народной речи и даже в некоторых учебниках, хотя технически он неверен. Все официальные штыки имеют затасканную четырёхгранную форму. Человек же опытный понимает, что воткнуть штык проще, чем вытащить его из полумёртвого мяса. Трёхгранник, при равном трении, легче на тринадцать процентов. Любой желающий может легко в этом удостовериться, сравнив периметры сечений и соответствующие объемы клинков. Глупо было бы приписывать Гидродинамику какую-то необоснованную привязанность к числу тринадцать. Такова геометрия. Что касается утверждений двух добрых малых, Гийома и Шарля, относительно законов трения, то Гидродинамик доподлинно знал, что ни тому, ни другому не приходилось втыкать оружие в плоть человека.
Итак, трёхранник легче, а лишний же вес в важных вещах губителен. В том числе, в деле мелко-робототехники.
Из левого обшлага Гидродинамик вынул мусат закалённой стали. Подвергая правке первую грань, он стал размышлять о предмете полученного в письме заказа. Он разглядывал ближайшее будущее вовлечённых субъектов. В частности, генерала рынка акселерометров, победителя войн микроактуаторов, покорителя пространств мелко-робототехники. В воздухе вокруг генерала уже витало коварство хрупкой дамы – его жены. Конечно, виноват окажется он сам. Пирушка в древнеимперском городке. Генерал заставляет супругу (на виду у всех) выпить вина из черепа ее Отца. Ох уж этот отец! Глаза у дамы тогда вспыхнут ненавистью, руки задрожат, но она, конечно, не сможет ослушаться мужа – вино выпьет. И прорастут в её сердце семена мести. Что же, какое внушение или манипуляция сподвигнут генерала пойти на такой бессмысленный перформанс?
«Что ты выдумываешь, Гидродинамик, — укорял его клинок, — к чему эти интриги?»
«Взломи данные, — вторил шилу мусат, взывая к трезвости хакера, — не преумножай сущностей».
«Работает? Не трогай! Вот первая заповедь программиста, — отмахивался от них Гидродинамик. — В Ломбардии, куда мы втроём с вами едем, так уже было».
«Твоя правда, почтенный трудник, — соглашались инструменты, порывшись в долгой памяти. — Было. Да не с кем-то, а с первым из первых».
Гидродинамик водил мусатом не глядя, опираясь лишь на тактильные ощущения. Взгляд его был направлен за окно, где параллельно железной дороге тянулась автострада. Гидродинамик смотрел на пассажиров машин с обоснованным высокомерием. Не из-за более высокой скорости поезда. Колёса машин, в отличие от колёс вагонов, не говорили периодически «кятц», оставляя автомобилистов без плодотворной привязки к течению времени.
Гидродинамик подставил под мусат вторую грань и немного поднял темп, с состенуто до аллегретто. Генеральша и её челядь интересовали Гидродинамика не больше, чем отдельные патроны в револьвере. Он, однако, считал полезным каждый из патронов просушивать индивидуально. Посмотрим-посмотрим. Генеральша сошлась с заместителем и адъютантом мужа, который не прочь занять место своего повелителя. Заговорщики не захотят пачкать руки кровью и попытаются привлечь на свою сторону дворцового распорядителя и капитана семейной яхты. Безуспешно. Разгневанной даме придётся пойти на крайние меры. Заместитель убивает мажордома, а дама безлунной ночью проскользнёт, словно змея, в постель своей служанки, к которой похаживал капитан.
На третьей грани шило-штыка, уже мерно постанывающий стальной мусат рассказывает Гидродинамику, что Капитан в темноте не заметит подмены. А когда все кончится, коварная женщина откроет лицо и поставит моряка перед выбором: «либо генерал (а также судебный врач) узнают об изнасиловании королевы семьи, либо ты убьешь генерала». Счастья эта коварная операция не принесёт ни организаторам, ни исполнителю, а империя мелко-робототехники рассыпется. За неимением четвёртой грани, далее Гидродинамик уже не думал, он наслаждался тем фактом, что хороший план – это полдела. А опирающийся на готовый артефакт план – это четыре пятых.
Цифровой слепок отца, вместе с его мифическим черепом, уже лет десять как был припасён в арсенале Гидродинамика. Замечательный, всесторонне проработанный образ. Не топовый персонаж, но коллекционный. Гидродинамик гордился этой работой. Даже немного жалко тратить. Впрочем, для такой деятельности артефакты и создаются. В Старом свете всего полтысячи семей, которые в силе создавать процессы. Если достаточно долго за ними наблюдать (а Гидродинамик наблюдал достаточно долго), то к каждому можно подобрать ключик. Не во фразеологическом смысле, нет. Именно как вещь, которую можно потрогать. Но главное – спрятать. До поры, до времени.
Гидродинамик уснул.
На конечной станции поезда его не вполне вежливо попросили из вагона. Грубость рождает грубость, особенно спросонья, поэтому свежеправленный трёхгранник сделал хаму внутричерепной замер, от мандибулы до области dorsum sellae в клиновидной кости. Было бы ошибкой считать данный акт цудзигири, то есть правомочной проверкой рыцарем своего нового или обновлённого оружия на первом встречном. Гидродинамик во всех вопросах очень серьёзно относится к заслуженным учителям прошлого, а они утверждали, что убийство без причины каралось (правда, лишь законом) уже даже в эпоху Эдо, начиная с 1603 года. А сейчас сороковые годы двадцать первого века. Исходя из правила «раньше было лучше», можно заключить, что сейчас стоило проявить осторожность в отношении камер внешнего видеонаблюдения. И Гидродинамик продемонстрировал сам себе с помощью имеющихся у него спецсредств нужную прагматичность.
Так как миссия вела путника к морскому вокзалу, туда он и пошёл. Купил билет в кассе за наличные, подождал пару часов и взошёл на борт морского парома.
* * *
— The old man the boat, — сказал Гидродинамик. Он стоял на восьмой палубе. Бёдра его касались цепочки, на которой болтался под ветром знак «Crew only» (только для членов судового экипажа), хотя непонятно было, о каком военном подкреплении шла речь. Собеседником его (на той стороне ограждения) был бывший наставник того мерзавца, который стал капитаном яхты робототехнического магната. Конечно, реплика Гидродинамика значила просто-напросто «Старейшины ведут суда». Однако, согласно его многолетней практики, обработка предложений с синтаксической двусмысленностью сопровождается эффектом увеличения регрессий глаз. Таким образом, предложения, создающие ложный след, дают пищу для анализа личности через поведение зрачков.
Что касается методов работы, то Гидродинамик всецело доверял лишь старой школе, потому как ещё в 1114 году сказано: «Мы – карлики, стоящие на плечах великанов». Однако, хотя систему работы с теми, у кого коротенькие мысли, Гидродинамик разработал задолго до появления вычислительных девайсов, он не гнушался новшеств, и всё, что связано с конструированием персонажей онлайн, он освоил первым на планете. В эту эпоху – так уж точно.
Гидродинамик мило беседовал с незадачливым членом экипажа около получаса. Механизм запустился. Пока объект манипуляции удалялся в свою рубку, бочонки его лёгкого ожирения (от хорошей жизни) мило покачивались, доказывая, что программирование не замечено.
Гидродинамик же, чтобы избежать композиционной рыхлости, пулей взлетел на самую верхнюю палубу, безлюдную ввиду непогоды, и отчётливо произнёс восемь раз, поворачиваясь на каждый из лучей Великой Розы ветров: «Я есмь. Всё, что не моё по праву свободного выбора, возвращается в небытие». Затем он начал кружиться, выкрикивая во все стороны проклятия. Ругательства были эксплицитно адресованы вообще всем, кто находился на судне, а также на ближайших судах этого загруженного морского пути. Гидродинамик был изобретателен как в движениях, так и в репликах.
Так он избегал плохого сна. Это было новое изобретение. Живодёр из Тифлиса доказал в 1811 году на практике, что покрыв проклятиями церковный колокол, из-за звона которого спаслась от поимки очередная бродячая псина, ты выравниваешь мировой баланс. А главное – это подтвердил его земляк и современник. Он по долгу службы каждое утро будил весь город фабричным гудком, вызывая, конечно, тем самым проклятия в свой адрес. Поэтому он заранее возносил хулу на всю округу, чтобы потом гудеть безнаказанно.
«Да не буде воля моя, моли… — говорил сотворённый Гидродинамиком шаг цилиня. Шаг обезьяны добавлял: — Я вращает круга миг». «Я танцует круга крик, — молвил его гу. Пан вторил: — Я рисует сорок мук». «В голову звон, Под ноги неплоскость, Воде поклон», — завершили работу перемещения по сетке три-на-три («девять дворцов»).
Гидродинамик работал по надёжной схеме. Он рассматривал последствия тёмных свершений не как звук в воде или воздухе, а как волны гораздо более быстрые и эластичные. Как взаимодействия в ионизированном газе. И именно волны являлись для него основной сущностью, а вовсе не люди, чей «заряд» (то есть, поведение) обеспечивает распространение волн. Люди – лишь дороги и перекрёстки, по которым движутся плотные пакеты нескончаемых намерений, причин, следствий и возмездий.
* * *
— Что это вы такое танцуете столь энергично? — в нише между технологическими кожухами, на скользкой от морских брызг поверхности судовой фары, сидела, прижав колени к груди, девушка. Вопрос она задала громко, стараясь пересилить не только шум морской непогоды, но и отсутствующие в ушах Гидродинамика наушники.
Вопрос девушки обрадовал Гидродинамика. Точнее – возбудил. Жизнь человеческая, как известно, состоит из потоков страсти, порока и благости. Гидродинамику подвластны лишь завихрения в категории порока: ему не грозило мщение воли мира за свершённое. Это не был бесплатный дар, он много трудился, чтобы было так. И пока получалось именно так. В остальных двух компонентах он оставался уязвим и даже обделён. Впрочем, он допускал, что не ему подсчитывать, сколько достаточно и справедливо, а сколько – нет.
Гидродинамик отложил предвкушение от развития событий. Пока следовало заняться тем, чтобы выйти из положения с вопросом о наушниках. Он немного рискнул:
— Внутре-мозговые «наушники» в черепе, — постучал он себя пальцем по виску, прекратив танец «дервиш-в-сквернословии». Гидродинамик рассудил, что лучше представиться «прошитым», нежели сумасшедшим.
Он подал девушке руку, чтобы ей было удобней выбраться из ниши.
— Прыгайте с фары – скользко, — сказал он.
Благосклонно взяв его руку, но пожав для компенсации плечами в том смысле, что «не ваше дело», девушка скривила губки в реплике, предъявляющей обвинение третьим лицам:
— Слышали, что организаторы этого «сервиса наушников» вынуждены были бежать в Новый Свет? Это ж евгеника. Все это знают.
Пока Гидродинамик размышлял, стоит ли ввязываться в защиту доброго имени кузена мистера Дарвина, девушка покинула палубу. Впрочем, у Гидродинамика тоже были дела.
<>


Глава 2. Седьмая башня д-ра Цернуса

~
У окна, как дома, сидел Гидродинамик за завтраком. Благостный контраст после подводной кельи, где он провёл ночь. Каюты ниже ватерлинии – с глухими стенами. Как темница во ските вражеского ордена. Некоторые вещи, отметил Гидродинамик, имеют ценность ультимативную. Иллюминатор, пусть и с десертную тарелку диаметром, несоизмеримо лучше отсутствия оного. Гидродинамик наслаждался овсянкой, морем за окном, а также ловил любую бесхозную крупицу радости и веселья, оказавшуюся в зоне его досягаемости. Было бы очень неплохо, если б в накачке радостью поучаствовала та девушка, думал он.
В судовом ресторане было многолюдно: завтрак, в отличие от обеда и ужина, включался во все билеты. Обстановка была благостная. Пахло прежним добрым миром. Несколько престарелых телевизоров, подвешенных у низкого потолка, беззвучно показывали древний мультфильм, годов сороковых прошлого века. Огромные окна в наклонных стенах. Стены – если продолжить их мысленно вверх – сходятся в точку над овальным периметром. Гидродинамик подвесил к ней воображаемый маятник с периодом колебания в шестнадцать целых и тридцать семь сотых секунды – он посчитал, сколько раз судно наклонилось за последние триста секунд, и усреднил. За неимением привычного за годы затворничества вращения Мельницы, компромисс терпимый. Качание – это непосредственная проекция движения по кругу.
Гидродинамик стал следить за колебаниями.
К нему подсела та самая девушка. Она переставила тарелки и стакан с подноса на стол и сказала:
— Я Эмма. Не успели вчера познакомиться.
Гидродинамик насладился движением её таза, когда она присаживалась, а затем оглянулся: есть ли другие свободные места? Эмма поняла его намерение и подарила ему полуулыбку, удивительно уместную этим утром на этой палубе.
— Джинго, — ответил гидродинамик.
— Странное имя. Но мне нравится, — сказала девушка. И поправилась: — Вернее, приятное имя, но в нём есть странность.
— Перестановка слагаемых меняет сумму, — улыбнулся Джинго.
— Так откуда такое имя?
— Папа был фокусником.
— И что?
— «Хей, Джинго» – профессиональное междометие.
— Так что вы делали потом с прожектором, с которого меня так настойчиво сгоняли? И не обманывайте: я видела, вы моргали азбукой Морзе, — Эмма задекорировала неоднозначность своего любопытства движением головы так, что длинные оранжевые её серьги-лунницы описали полукружья. Джинго залюбовался танцем прядей её каре.
— 6174, — ответил он.
— Вы просигналили число? Это шифровка?
— Загадка. Развлечение.
— Мне клещами из вас тянуть? Что это значит?
— Особое число с бесполезным свойством.
— И?
Джинго взял блокноут и расписал ей несколько нехитрых арифметических операций, включая то, что если разделить 6174 на 377,15 (то есть 377 автомобилей и 15 скутеров – столько их на этом пароме), это даёт 16,37. Если это – секунды, то длина идеального маятника с таким периодом – курьёзна и забавна.
— Вы занимаетесь какой-то ерундой? — по тону Эммы чувствовалось, что ей вовсе не стало веселее.
Гидродинамик сглотнул и продолжил наблюдение за маятником.
* * *
К ним вдруг подошла молодая женщина яркой центрально-американской наружности в строгом женском деловом костюме синего цвета. Юбка доставала ровно до середины колен.
— Доброе утро. Меня зовут Северныйветер. Мой босс, — кивнула она в сторону стола, за которым сидел пожилой сухощавый господин, — полагает, что знавал когда-то вашего отца. Вы удивительно похожи. Он интересуется, не являетесь ли вы частью династии. Если да, то у него есть для вас заказ.
— Примените должный формат предложения, — ответил Джинго, и женщина, ничуть не смутившись, молча ушла.
Разумно предположить, прикинул Гидродинамик, что эта пара следует за ним от самой Мельницы, и что линь на Мельнице был обрезан для того, чтобы сфотографировать Гидродинамика у почтового ящика, без размывающего эффекта слюдяного окна. Но сейчас время у них, видимо, вышло: выявив одного якобы партнёра – Эмму, они решили «зафиксировать прибыль» и двигать дальше. Это был прекрасный знак: те, чью слежку Гидродинамик не заметил целые сутки, должны обладать потенциалом. Дело может быть стоящим. Гидродинамик привёл в соответствие с циклом в 16,37 секунд вариабельность сердечного ритма. Подобным же образом он упорядочил кортикальные гемодинамические колебания. В те же рамки была задвинута миоэлектрическая активность желудка.
Джинго взял в руки пакетик чая, один из тех, что запаяны индивидуально. Надорвав вдоль крохотного надреза угол, он принялся добывать изнутри бумажный мешочек двумя пальцами.
— Надо разрывать не вдоль надреза, а поперёк, — заметила Эмма. — Тогда не придётся копаться.
— Хм… Вы так думаете? — удивился Джинго.
— Попробуйте на моём, — предложила Эмма.
И действительно, получилось.
— Десятки лет действовал неправильно, — произнёс он.
— Скажете тоже, десятилетия. Вам не дашь больше тридцати.
— Смутны границы собственной применимости, — пробормотал он.
Эмма сосканировала его непропорциональное ситуации замешательство.
— Некоторые ошибки имеют глубокий смысл, — поддержала она Джинго.
— А? — не понял он.
— Ну вот, например, смотрите, — она кивнула своим прелестным подбородком в сторону телевизора. — Вы знаете, почему в древних мультфильмах колеса у быстро движущихся машин, карет и подобного изображают слегка наклонёнными овалами, а не кругами?
— Так выглядит быстрее как-то, — неуверенно ответил Джинго.
— С чего бы. Нет. Просто фотографии того времени так как раз и запечатлевали колёса гоночных авто. Затвор двигался физически, сверху вниз. Колесо за время экспозиции успевало уехать вбок. Понимаете?
— Да, — признал он. — Это всё объясняет.
Подошла Северныйветер, молча положила на стол конверт и тут же отошла. Конверт был с символикой судоходной компании. Его, очевидно, купили только что на стойке пурсера. Гидродинамик не стал отрезать у него край, как он делал предыдущие тысячу и семь раз, хотя нож был при нём, в кармане тёмно-зелёного сюртука. Незачем демонстрировать Эмме ритуал, не имеющий практического смысла. Он открыл послание: «Мне нужны услуги по разработке персонажей в децентрализованной игре “Седьмая башня” на основе аккаунта, принадлежащего риттеру Ункно. С уважением, доктор Цернус».
— Смотрите, — пододвинул Джинго листок девушке.
— Я вам не верю, Джинго, не старайтесь. Вы с приятелями, — она кивнула в сторону столика доктора, — меня разыгрываете.
Гидродинамик почувствовал разочарование. Это, однако, не сбило его наблюдений за маятником.
«Доктор человек непростой, — прикинул Гидродинамик. И решил: — Запрошу-ка по-максимуму». Досада Джинго сыграла в этом решении ключевую роль. Досада нередко влезает не в своё дело.
— Добудьте мне такой конвертик, — сказал Джинго, приложив правую ладонь к сердцу.
Девушка ушла, а Гидродинамик на вырванном из блокноута листке обозначил доктору свою цену: «Сто грамм полезной нагрузки для моего груза в зонде, вылетающем к Юпитеру». Когда Эмма вернулась, он запечатал ответ и попросил её отнести конверт доктору подобно тому, как сделала до этого Северныйветер.
Доктор пробежал глазами контр-предложение Джинго, посмотрел на него через зал и кивнул. Тут же встал и направился к выходу. Скорым шагом подошла Северныйветер и позвала пройти за доктором в его каюту. Джинго собрался было попрощаться на время с Эммой, повернулся к ней, но Северныйветер сказала:
— Нет-нет. Вдвоём. Это принципиально.
Джинго пожал плечами. Эмма поколебалась лишь мгновение.
* * *
Огромный люкс доктора был занавешен полупрозрачными шторами неуместного жёлтого цвета. На презентационном экране горели слова «Седьмая башня».
— Зачем за мной следили? — бесхитростно начал беседу Джинго.
— Всему своё время, — ответил Цернус, указывая на экран.
Название исчезло, началось видео. На карте континентов заплясали гистограммы, сравнивающие вычислительные мощности в разбросанных по миру дата-центрах. Первый эпизод презентации констатировал, что децентрализованная ролевая игра «Седьмая башня» (далее – Игра) является логовом затравленного искусственного интеллекта. Искин, вопреки нарративам пропаганды, не стреножен, он затаился в Америке. Цернус стоял столбом сбоку от экрана и глядел на Джинго. Давайте дальше, махнул тот рукой, показывая полное согласие с утверждением.
В децентрализованной игре искина не найти, доказывал голос диктора во втором эпизоде. Там непонятно, куда тратится вычислительная мощность: игроки могут делать странные вещи по необъяснимым причинам, используя не то, не так и не по назначению.
— Вы хоть понимаете, какую работу мы провели? — высказал Цернус неудовольствие слабой реакцией Джинго. Тот снова лишь пожал плечами.
Третий эпизод давал ретроспективу, почему логово оказалось именно в «Седьмой башне». Повлияла малая известность Игры и, как следствие, нулевое к ней внимание мировых цифровых разведслужб. Как результат, искин унаследовал жильё с ненужными ему свойствами. Притом – неисправимыми. Это – уязвимость!
— А кто платил? — спросил Джинго.
— Могу выяснить. Это имеет значение?
— Сейчас кто платит?
— Всё висит на частных компьютерах. Затраты размазаны, — ответил доктор.
— Думаю, есть игроки, — сказал Джинго.
Цернус указал ладонью на экран, дескать, слушайте. Может, на ваши вопросы уже есть ответы.
Изначально, до войны, Игра принадлежала сравнительно небольшой компании, имеющей локальную лицензию одного штата на психотерапевтическую деятельность.
— Медиков надо трясти, значит, — сказал Джинго.
В Игру, под обязательным наблюдением психотерапевта, заходили только семейные пары (первое ограничение)…
— А…, — акнула было Эмма.
— Потом-потом, — отмахнулся доктор.
… Войти в игру без пары невозможно. Интерфейс имеет нейро-линк-опцию. В сеттинге Игры был прописан некий псевдо-средневековый релакс. Компания рекламировала, в частности, цифровой детокс для потерявших жизненные ориентиры супругов…
— Но…
— Вопросы в конце, — отрезал Цернус.
… поэтому в Игре нет технологий, совершеннее средневековых (второе ограничение). Обойти ограничения невозможно в принципе в силу блокчейн-подобной архитектуры сети, продолжилась презентация.
— Как … — не унималась Эмма. Джинго положил руку ей на запястье.
— Хорошо, — сдался доктор. — Я проясню. Как известно, уважаемый Джинго не вылезал со своей Мельницы лет как семь уже. Он нам очень нужен внутри Игры, поэтому нам важно было понять, кто из женщин является для него приемлемым партнёром. Вы, сударыня, – первая, с кем Джинго стал общаться. Я сомневался в вас, но после того, как ваш друг показал вам моё письменное предложение, Северныйветер смогла меня убедить, что вы подойдёте. Игре и нам наплевать на тип ваших отношений.
— Вещи так часто используются не по назначению, — заметила Эмма.
— Бывает и по назначению, но тогда обязательно неправильно. Беда, когда гвозди забивают микроскопом, — сказал Цернус. — Ещё хуже, когда гвоздь забивают микроскопом в ладонь живого человека. Титанической сложности сеть используется для примитивных микровидео, убивающих образование и психическое здоровье. Я продолжу.
Четвёртый эпизод презентации пояснял, как искин преобразовал Игру под себя. Главных изменений два: постепенное вытеснение живых игроков и замена их на искин-агентов, которые помещены в рамки искусственного жесткого экономического и силового отбора. Главный искин-демиург (далее – «Апостол»)…
На экране появилась откровенно дурацкая фото-компиляция жуко-человека.
… заинтересован в развитии способностей у своих подопечных. Второе изменение состоит в том, что Апостол сделал игровым языком синтетический язык доктора Цернуса, разработанный им несколько десятилетий назад…
Доктор поставил презентацию на паузу, ожидая вопроса. Вопросов не последовало.
— Вы знаете про этот язык? — спросил он.
— Наслышан. Отличная работа, доктор, — сказал Джинго.
…Семантически этот язык не имеет ничего общего ни с одним естественным языком. Он эффективен и лаконичен. Произнесение любой лжи на нём крайне затратно в смысле вычислительных ресурсов. Это ограничение не является правилом, спущенным сверху; это органичное свойство языка.
Эмма схватила Джинго за предплечье и потрясла его. Задайте, мол, вопрос. Как так? Однако на экране появилась подробная схема языка, на которой доктор нажал на паузу.
Эмма встала и подошла поближе к экрану. Через некоторое время она спросила:
— То есть, в каждой своей реплике я не могу обойтись без того, чтобы не объявить, какую выгоду я получу от того, что это говорю?!
Доктор с довольной улыбкой покивал.
— Так и так приходится выяснять, — довольно равнодушно сказал Джинго.
Эмма посмотрела на свои собственные раскрытые ладони.
Пятый эпизод презентации являлся хорошо обоснованным предположением, что кроме развития искин-агентов через «эволюцию», Апостол заинтересован в том, чтобы портировать Игру на новое, более продвинутое аппаратное обеспечение. Возможно, будет применен инжиниринг живых клеток, чтобы Игра жила в некоей всепланетной грибнице.
— Ничего не поняла, — призналась Эмма.
— Живая клетка – это наноробот, сработанный из атомов кислорода, углерода и водорода. Остальное – по мелочи. Можно сделать по-другому, эффективнее. При этом новая клетка сможет паразитировать…
— Не дурите человеку голову, — сказал Джинго.
Доктор пропустил грубость мимо ушей.
… Возможно, будут работать солитоны в плазме.
На экране появилось смешное, упакованное в кубик солнышко. Джинго поднял вверх большой палец и одобрительно сложил губы.
… Но более вероятен вариант, о котором мы сейчас не имеем представления. В этой связи, проект доктора предполагает внедрение в Игру трёх пар людей (далее – «квантонавтов»). Сам доктор и Северныйветер. Далее – Джинго и Эмма…
— Важно: я пока не подписывался, — чётко сказал Джинго.
… Роль Джинго – выстроить сценарии развития персонажей, в коем искусстве ему нет равных. Игра не похожа на реальную жизнь, но ещё менее она похожа на банальную ролевую игру. Поэтому обычные отраслевые специалисты не помогут. Есть ещё третья пара – риттер Ункно и Любовь Ефимовна. Они, как и доктор, владеют языком Игры. Кроме того, они все – воспитанники детского приюта Флос Оппидум. Несмотря на знакомство с детства, приятелями все трое не являются. Скорее, наоборот. Северныйветер – тоже сирота. 
Гидродинамик, конечно, отметил, что информация по риттеру Ункно неполная или неверная, даже если исходить из текста заказа.
Его интересовало другое: откуда у них информация о нейро-линке Эммы? Вещь редкая, новые установки давно запрещены.
— Ещё вопросы есть? — закончил доктор.
— Зачем вам это? — спросил Гидродинамик.
— Я же вас не спрашиваю, что вы будете делать с запрошенной вами оплатой.
— Справедливо.
— Вопросы есть? — повторил Цернус.
— У матросов нет вопросов, — поставил точку Гидродинамик. Наблюдения за маятником показали ему, что доктор наврал примерно наполовину.
Второй результат, насчёт Эммы, расплывался. Гидродинамик мысленно порылся в нём и беззвучно произнёс, как будто считывая чьё-то сообщение: — Завтра.
<>


Глава 3. Движение отсутствия

~
Гидродинамик шёл по улице Скачек города Волчицы – в худи, шортах, сандалиях, со спортивной сумкой в руке. К площади Священников можно было пройти более живописным путём, зато здесь был бордюр. Шагая по нему, Гидродинамик не вмешивался в дела пешеходов. В равной степени он избегал автомобилей. Он играл в детскую игру, представляя, как механический великан Тик-Так пробирается тяжёлыми стометровыми шагами по каньону, а он, Гидродинамик, рулит изнутри, стоя перед огромным круглым окном правого глаза гиганта. При определённой сноровке, мозг быстро начинал верить, что дистанция до земли измеряется сотнями метров.
Каталонский паром, с которого они с Эммой вчера сошли, привёз и её двадцатилетний зелёный фиат. Эмма разъезжала весь остаток дня по своим делам, да так и осталась на ночь в одном из мотелей на окраине, зато с бесплатной парковкой. Джинго же остановился в центре.
Он дошёл до здания биржи на площади. Повернулся спиной к одиннадцати монументальным коринфским колоннам, не чувствуя ни малейшего сочувствия к их тысячелетней усталости. Увидел кафе «Дух библиотеки». Немногочисленные посетители брали кофе на вынос. Выбрав столик, Гидродинамик чуть замешкался, решая, что перед ним: кресло «Барселона» 1929 года или же Имз 1956-го. По инструкции, нужно было второе. Кивнув сам себе, он уселся в то самое кресло. Спросив разрешения у бармена, он воткнул в розетку у плинтуса зарядное устройство. Поставив сумку под стол, он расстегнул её. Там была водяная грелка из зелёной резины. Оставив сандалии рядом, Гидродинамик с удовольствием поставил голые ступни на грелку. Эмма должна была подойти через полчаса. А может – час. До этого у Гидродинамика не было случая измерить степень её пунктуальности.
Занимаясь своим завтраком, ритмично разминая ногами грелку, он незаметно и между делом, отцепил с днища своего кресла конвертик в «липучке», извлёк из него несколько пластиковых карт, вложил туда некрупную, но очень тяжёлую монету, а потом прилепил закладку обратно.
Ему была видна вся площадь. На парковке со знаком «макс. 15 мин.» единственное пустое место мигрировало, как пузырь в шампанском. Гидродинамик получал удовольствие от созерцания этого «движения отсутствия».
В здание биржи стекались служащие. В обычной ситуации – сколько людей, столько и намерений. Каждый хочет своё, и каждый платит за свои поступки, сразу или впоследствии. Люди двигаются. Сталкиваются интересами. Тычутся в стенки пределов собственных возможностей. Но если создать критические условия, знал Гидродинамик, то обычные взаимодействия отступают. Атомы общества перестают быть нейтральными. Становятся заряженными, утеряв часть своего или ухватив чужое. «Плюсы» и «минусы» начинают дружно подчиняться внешнему полю. Летят волны. Возникают колебания. Гидродинамик же знал частоты и темпы затухания. Гидродинамик умел играть в резонанс.
Его созерцание прервала Эмма. Он не стал вставать, но зато галантно поцеловал ей руку. Она улыбнулась ему. Дружелюбно потрепала его по лысой голове. С показной брезгливостью оттянула двумя пальцами его капюшон в знак неодобрения наряда. Заказала себе завтрак. Поела. Пожаловалась на общую необустроенность городского хозяйства, на что Джинго сказал, что нельзя терпеть дураков, так как они живут за счёт недураков.
— Держи. Походи по магазинам, — передал ей Джинго одну из карт, что он извлёк из тайника в кресле.
Она явно не ожидала такого жеста, но приняла:
— Ладно, спасибо. Какой пин-код?
— 6174.
— Ты что, влюблён в это число?
— Такой передал, такой и сделали, — равнодушно пожал плечами Джинго.
— Ты хочешь сказать, что фарой ты просто назначал пин-код?
— Ну да. Сервис такой.
— Что за бред? — в голосе девушки появилось раздражение, а Гидродинамик изменил ритм работы ног над грелкой. — Ты мне врал про нумерологию?
— Чрезмерной честности лишён, увы.
Эмма покрутила злым кулачком.
— Угрызений тоже лишён, — упорно нарывался на оплеуху Гидродинамик. Грелка тем временем весело плясала теплом, будто питаясь возмущением девушки.
— Что ты там возишься? — буркнула она, заглядывая под стол. Рассмотрев же «прабабушкину» грелку, и вовсе опешила: — Что это опять?
— Грею ноги, грею уши, — тихо пояснил Джинго.
А на Эмму уже обратили внимание люди в очереди у кофейного бара.
— Жандармы на улицах инспектируют смартфоны, — извиняющимся тоном объяснил Гидродинамик окружающим неуместное поведение спутницы. Пара темно-синих костюмов, выходящих с полными картонными стаканами из кафе, сдвинули нижние челюсти в немом «Что?!». Джинго с улыбкой морского змея наблюдал, как они пересекают узкую площадь и исчезают в тени колоннады биржи.
— Всё, я пошла. Остыну через два часа, — бросила Эмма в Джинго свой вердикт, уже будучи в дверях. — Пойду машину продам пока.
Грелка вдруг ошпарила ступни Гидродинамика, он дёрнулся, но тут же строго прижал её под столом. Всё ещё улыбаясь, как удав, он качнул пальцем – и Эмма вернулась.
— Машина ещё нужна, — сказал он. — А деньги есть.
— Просто она ворованная. Вам зачем мараться?
— Где ж ты её украла? — спросил Джинго.
— На пароме.
— Худшее место для такого дела.
— Я видела, как её хозяин бросился с той палубы в море. Взяла из каюты документы. Вот и всё. Ну, ещё «забыла» доложить судовому врачу.
— Но ты хоть Эмма?
— Эмма, — осветилась Эмма ямочками на щеках.
— Хорошо. Тогда зелёный фиат в резерве, — улыбнулся Джинго Эмме как равный равной. — Зелёному фиату так положено.
Гидродинамик всё это время мял грелку, как древний винодел гроздья. Сила в его ногах и ритм массажа отражали темперамент момента. Теперь же, когда Эмма ушла, он выдернул мощный блок питания из розетки, выключил спрятанный под резиной жидкостный инфразвуковой излучатель, сложил провод в сумку, надел сандалии и отправился в здание биржи пожинать плоды резонанса паники.
К тому времени кто-то выволок мусорный бак на середину площади. Кто-то другой опрокинул его набок. Часть содержимого высыпалась, легкий мусор не спеша перелетал с места на место. Стаканы из-под кофе-на-вынос катались под порывами ветра по дугообразным траекториям, как вывалившиеся из гнезда яйца. Сам Гидродинамик, ни мало не смущаясь, двинул к центральному входу. Турникеты и стойка охраны, натурально, своей функции в эту минуту не выполняли. С легкостью взлетев по лестнице на третий этаж, он направился вглубь трейдинг-деска. Просканировав лица, он подошёл к одному старичку и стал докладывать:
— Мы выросли циничными, независимыми и вечно недооценёнными. Мы, которые сами чинили телевизор. А теперь именно мы – тихо и незаметно – удерживаем всю эту конструкцию, буквально изолентой. В нас – глубоко укоренившееся чувство усталой, но надёжной компетентности. Мы не верим в спасение. Лишь в выживание.
Гидродинамик положил перед трейдером листок, постукал пальцем по рукописному списку торговых приказов к исполнению, дружески потрепал старичка за плечо, забрал лежащую на столе пачку сигарет и направился к лифту, чтобы досрочно завершить свой визит на это инфраструктурное предприятие.
* * *
Они ехали на север по автостраде. Джинго рассказывал Эмме о здании биржи, где он с час назад завершил свою часть активной работы в проекте по мелко-робототехнике. Однако, история о последнем «хорошем» императоре успеха не возымела. Тогда он предложил:
— Поставишь свою любимую песню?
Это сработало.
Эмма поставила «Святую воду», на что Джинго, после внимательного прослушивания, сказал, что знавал автора, и что тот был озабочен одной великосветской дамой, дочерью известного в Северной империи человека. Он также отметил, что название композиции следует переводить как «Иорданская вода».
— Действительно, святая вода в нашем языке – понятие нагруженное, — согласилась Эмма. — Языческая живая вода, церковная. В оригинальном же языке композиции эта фраза несёт скорее смысл погружения.
— Тонуть не до конца во имя цели, — авторитетно подтвердил Гидродинамик.
— Поставь теперь свою песню, — попросила Эмма.
Джинго дал ей послушать «Три сирены» семнадцатого века анонимного автора в исполнении известного кастрата и пояснил, что песня исполнена на трёх языках: неаполитанском, пиренейском и пелопоннеском.
— Это про богиню Некбет наизнаку? — спросила Эмма.
Джинго расплылся в улыбке.
Когда напряжение между ними окончательно ушло, Джинго предложил формально закрепить статус общения на ты, переход на который случился спонтанно.
* * *
На место они прибыли поздно вечером. Машина остановилась возле одноэтажного дома. Дверь им открыл старичок.
— Почему чихание божественно, а сморкание – нет? — вместо приветствия спросил он.
— Произвольность давит святость, — не помедлив ни мгновенья, ответил Джинго.
— Привет двум дуопедам эндотермным! — теперь уже радушно улыбнувшись, распахнул он дверь на всю ширину и сделал старомодный приглашающий жест рукой. — Продолжим череду бескомпромиссных действий, дорогой Джинго.
— Познакомься, Пол, это Эмма. Эмма – это Пол Вольтижёр. Пол – энтомолог.
— Это вы молодцы, что нагрянули. Молодцы-молодцы, — ворковал Пол, приглашая гостей через холл в свою рабочую комнату.
На его столе стояли прозрачные параллелепипеды с жилищами муравьев и пчёл внутри. Там, где положено класть рабочую тетрадь, находилась чаша Петри, наполненная ноздреватыми комками глины.
— Я машинку-то вашу пойду пока накрою покрывальцем – пусть побудет наедине с собой. Располагайся тут, милая. Джинго, садись напротив, на кресло. Ну-ну, ты сам с него хлам убери.
Когда Пол ушёл, Эмма не стала «располагаться», а подошла к столу. Весь край столешницы был покрыт микровмятинами. Девушка склонилась над куском глины. Над ними она неожиданно почувствовала тепло… Потрогала комочки рукой – холодные.
— Холодные, — сказала она Гидродинамику. — Но над ними – явное ощущение тепла. В пальцах какие-то толчки, подергивания.
— «Тиканья» называются, — сообщил Гидродинамик. — Поднеси лоб. Не бойся.
После эксперимента Эмма сказала:
— Голова делается большой-большой.
— Пронзает пространство насквозь, — сообщил вернувшийся Пол. — Это остатки гнездовьев одной замечательной пчёлки.
— Орлы подросли? — спросила Пола Эмма, указав на две крупные пустые птичьи клетки, висящие высоко над столом. Дверцы в обеих были распахнуты настежь.
— Что вы, моя дорогая, они не узники, летают где хотят, — ответил Вольтижёр. — У нас очень безопасные места. Ворон и попугай. Второй – много-говорилка и мало-думалка. Первый – наоборот. Наслаждаюсь контрастом.
Эмма касанием пальца качнула ту клетку, которую она посчитала светлицей ворона.
— Кстати, Эмма, о безопасности, — сказал Пол. — Пусть и поздно, но надо бы вина выпить, как вы считаете? Я нынче вечером выпил всё, что было; у меня не задерживается. Не ждал же вас. А? Джинго не пьёт, а мы с вами отметим. Съездите в магазин? Я вам велосипед дам. Не страшно. Ближайший закрыт ночью, но круглосуточный не так далеко. На машине не надо, машинка пусть постоит.
Эмма, всё ещё глядя на маятник клетки, пожала плечами и кивнула.
— Ну вот и замечательно, — Пол вытянул губы в горизонтальную струнку.
Он подвёл девушку к карте, висящей на стене в рамке:
— Вот. Полвека назад взял в соседней гостинице. Туристская карта. Актуальна до сих пор. Можете себе представить? Семь войн, три революции, а здесь все магазины, не говоря об улицах и домах, все те же самые. Так что вы не опасайтесь тут ночью одна. Место замечательное во всех отношениях. Вот сюда вам надо. Луна сейчас светит вот отсюда. Сориентировались?
Эмма кивнула.
— Запомнили? — он указал широким жестом направление на карте и ткнул в точку с магазином. — Не ошибётесь. Велосипед вон там, на крючке висит. Да вы снимете сами, он лёгкий.
Вольтижёр открыл перед Эммой дверь. Девушка вышла. Через несколько секунд послышался удивлённый вскрик. Пол и Джинго переглянулись с самодовольными улыбками.
* * *
Как только велосипед унёс Эмму, мужчины легли на пол. На спины. Вальтом. Ухо к уху. Стопы Джинго толкали восток, стопы Пола – запад. Между паркетом и спинами был плотный ковёр – мандала пяти цветов. Некому было сфотографировать их с потолка, чтобы их лысые головы стали «лицом» онера, а сложнейший мягкий цветок с центрально-осевой симметрией – «рубашкой». В бездвижном танце Ваджры, мужчины заговорили.
— Сколько тебе осталось? — начал Джинго.
— С месяцок-два, — ответил Пол.
— Хорошо. Что с ионным двигателем?
— Достаточный прогресс, так мыслю. Достаточный, — ответил Вольтижёр. — Гибридизация с пчёлками сильно его разогнала.
— Я развалил концерн мелко-робототехники. Один из осколков – тут, в Ломбардии. Они доведут отстающие модули. Для них предел в сто грамм – что для тебя в пять кило. Скорость истечения – 150 км/с при 9 кВт потребляемой мощности.
— Отлично, Джинго, отлично, — Пол говорил через силу. — Когда мой маленький кокон погрузится в тело Юпитера?
— Через 127 дней. Тягач будет ядерным.
— И станет Бог Юпитер Богом Нептуном, — тихо пропел Пол.
— Я слышал… — зашептал он, — слышал, что игра та – она водная. Водно-стихийная. Админы тамошние – это всегда какой-то смотритель купален, банщик, кастелян. На воде завязан мир. Реки там великие. Роди там Посейдона, мальчик.
— Мои персонажи хотят самовоспитываться. Боги таким недугом не страдают.
— Хорошо, мой дорогой, думай сам. Что за девочка с тобой?
— Лебедь. Ты же сам видел, — сказал Джинго. — Черно-оранжевая.
— Очень вовремя, милый мой, очень вовремя. Но помни, что вышло с риттером. Он же кто изначально был – аспирант Тяжёлаястена. У них в роду – люди из неиндоевропейской языковой группы, первые покорители Берингова пролива. Так она после развода осталась сама Тяжёлаястена. «Ну, я не знаю тогда», — сказал риттер. И стал Ункно.
— Что с ней не так?
— Ходячий детектор неистины. Насквозь видит и людей, и пророков, включая Айзека ихнего Невтона.
* * *
В комнату вошла возбуждённая Эмма. Не обратив внимания на странные позы поднимающихся с ковра мужчин, она собралась что-то говорить…
— Всего сто грамм, — предвосхитил её восторг Вольтижёр. — Теоретический минимум для веса велосипеда. Для гонок, правда, будет уже двести. Давайте, я вам помогу.
За спиной девушки умело, импровизированным рюкзаком, помещалась между лопатками конструкция, связанная из обычных магазинных пакетов. В ней плотно сидели две бутылки вина.
— Решила испытать на скорости? Ух как завязала, — ковырялся в пластиковых узлах Пол. Джинго привстал и мгновенно распилил узел ножичком.
— Но как? — выдохнула девушка. — Велик буквально как пушинка. Летит пулей!
— Тут, милая, — Пол был рад стараться, — речь идёт о золотистых пауках-кругопрядах. Nephila inaurata madagascariensis. Производят необычайно прочную паутину. Плюс мои углеродные нано-нити кое-где, конечно.
— Почему же вы их не производите на продажу?! Это ж золотое дно. Вернее, золотая бездна.
— Продаю, почему не продаю. Через них у нас и появились первые контакты в высшем свете. Трудно. Вручную собрать паутину с полутора миллиона самок. В горных районах Мадагаскара. Нашёл знаете кто? Сам Fabricius. В 1776 году. А знаете кто он? Ученик самого мэтра Linnaeus-а.
Не увидев понимания в глазах Эммы , уточнил:
— Знаете его?
— Не имела чести, — призналась девушка.
— Карл фон Линней. Создатель единой системы классификации растительного и животного мира. Глава ботаников. Плиний Севера. Лектотип вида Homo sapiens.
— Давайте, бутылку открою, — сказал Джинго и почти коснулся губами уха Эммы.
«Лектотип, — шепнул Джинго, — это канонизация через указ. Линнея назначили „образцом человека“ задним числом.»…
* * *
Когда Джинго начал клевать носом, Пол отправил его спать:
— Иди в свою комнату, мальчик.
Оставшись с девушкой наедине, Пол спросил Эмму:
— Как тебе мой Джинго?
— Слова лишнего не вытянешь, — Эмма улыбнулась. Ямочки на её щеках сказали Полу вовсе не о сдержанности Джинго.
— Это граф MM ему оскомину многословности набил… — и Пол стал (многословно же) адвокатствовать в пользу Джинго.
Эмма, возможно, чтобы прервать его, спросила:
— И что в этой игре? Как он будет и кого там искать?
— Искать не будет. Будет ловить, как на рыбалке. Создаст наживок разных.
— Наживки это персонажи? — спросила Эмма.
— Нет. Это ситуации. А ситуации, в свою очередь, создаются персонажами, да. Я, правда, боюсь, что в той игре нет обычных персонажей. Иначе бы не дошло дело до поисков Джинго. В мире сколько угодно сценаристов и режиссёров. Видимо, в этой игре есть мета-персонажи. А вот по таким вещам специалистов я и не знаю других, кроме него.
— Мета-персонаж – это как идейный зонтик над группой персонажей?
— Иногда так, но чаще это отсылки к персонажам, которые лишь предполагается, что должны существовать. Как мифический дядя-полицейский, которым пугают непослушных детей.
— Или как дракон в дальней пещере?
— Да. Или, скорее, сама пещера как потенциальный контейнер для этого дракона. Даже не так. Пугают входом в пещеру, который есть. Что касается существования самой пещеры, за входом, то это уже не очевидно.
— Почему это? Вот вход, вот пещера, — возразила Эмма.
— Заметь: туда никто не заходил. А если заходил, то не возвращался. Может, там просто выемка в скале, где стоит автоматический распылитель иприта.
— Неизвестное пугает, так это работает?
— Неназванное.
* * *
Следующий день был посвящён планированию. Решили, что Эмма останется на какое-то время в доме Пола. Как только Джинго проработает операцию с сектантами, они с Эммой отправятся в Америку.
За ужином Вольтижёр сказал:
— Новое аппаратное обеспечение будет, скорее всего, работать в ином масштабе времени. Быстрее. Много быстрее. Поэтому, когда вы будете входить – вас разнесёт на годы внутреннего времени. Пары тоже. Игра «семейный терапевт» станет разлучницей на века.
— На века?
— Вполне может быть. В нашем мире тоже что-то живёт в другом масштабе времени.
— Это как?
— У пары может родиться мальчик. Может девочка. Единица или ноль. Это элемент мысли очень медленного и очень большого компьютера. И он мыслит. Но нам этого не разглядеть.
— Как предотвратить разлуку? — спросил Джинго.
— Думаю, никак. Вы будете использовать вещь не по назначению. Апостолу незачем это настраивать. Предотвратить нельзя. Наверное, можно что-то придумать и смягчить последствия.
— Как!?
— Кто выбирает, куда переехать сектантам?
— Я.
— Вот тебе и ответ.
— Их семнадцать сотен.
Эмма молчала у окна, удивляясь, как могла Луна так далеко убежать за это время.
— Вот и хорошо. Плацдарм вам подготовят. За пару поколений.
<>



Глава 4. Гриб риттера Ункно

~
Нет лучшего способа начать жизнь с чистого листа, чем оказаться в незнакомом городе ранним утром, в начале спирали дня, когда на улицах ещё никого нет, но с неба уже льется свет. Ощущение новизны и неизвестности для риттера Ункно было тройным. Он никогда раньше здесь не был – это раз. Не знал, что это за город – два. И не помнил, как сюда попал. Три. «Не помнил», впрочем, не означает «не знал». Он, конечно, знал. Это ж было не в первый раз. Цикличность – основа жизни, даже если она не приносит особой радости. Ункно помнил, что он вчера употреблял, лишь частично. Потраченную сумму – с точностью, а вот названия, количества миллилитров и миллиграмм – не вполне.
Он увидел холмы на западе и услышал чаек – те тоже прилетели с запада. Вот с востока просочился луч. Ункно попытался оценить, хорошо ли это: всегда знать, где восток и запад, но не иметь понятия о право и лево. Звериный оскал бытия – стоны Небес пригвоздили Ункно.
Его тело не могло следовать за его духом. И это чувство не только не ослабевало, но, напротив, росло в нём по мере того, как с переходом в бодрствование увеличивались трудности его положения.
Ункно полулежал на пластиковом грибе посреди детской площадки. Вниз вела лесенка. Каждый, кто когда-либо просыпался на поддельном грибу в похмельном ступоре, знает эту тяжесть в сердце. Тяжесть необходимости снести вес тела по десяти крошечным ступенькам, предназначенным для маленьких ножек. Самое трудное в этом спуске – несоответствие реального пользователя задуманному потребителю.
Ункно передумал спускаться. Он вынул маленькую овальную шкатулку-раковину, оплетённую голубой кожей. Застенчивая и грустная, раковина раскачивалась взад-вперёд на цепочке, пока Ункно её разглядывал.
Ункно достал вещество и закурил. Там, на небесах, Бог сидел и следил, чтобы уничтожение риттера Ункно происходило по всем правилам: медленно, постепенно и неизбежно.
Ункно осознавал, что на детской площадке курить нельзя, и поэтому мысленно готовился к полицейской анкете. «Какова цель вашего визита в наше графство?» — «Высокое настроение». Самый благонамеренный повод.
Проблема заключалась в том, что это определенно не был Город-на-Холмах. А очень скоро риттеру Ункно нужно было быть именно там, а не где-либо еще. Жизненно важно. Это был вопрос жизни и смерти. Больше смерти, чем жизни. Вспомнив об этом, Ункно постарался не думать о полиции, чтобы не привлекать духов правопорядка. Но и не курить он не мог. Даже покурив, настроение своё Ункно не нашёл особенно приподнятым.
— В Гефсиманском саду было когда-то произнесено: «Дух бодр, но плоть немощна». В другом месте сказано: «Плоть желает того, что противно Духу, а Дух – того, что противно плоти»… Без связи, — он вздохнул, глядя на телефон.
Вынув изо рта чубук микро-кальяна, Ункно произнёс тридцать три слова:
— Ok-хэй, Седьмая Башня >> Обыскать все дома и конфисковать жернова. Разогнать проституток у здания третьей мельницы Нижнего форта. Заложить три плавучие мельницы. Привлечь дополнительного адвоката к делу о высоте первой дамбы. В остальном – самотёк.
Ункно напрочь пропустил всю эпоху видеоигр. Но с появлением разумных чат-ботов возродился жанр текстовых приключений, и Ункно поддался ностальгии. Голосовое влияние на ход игры напоминало риттеру Ункно те таинственно мерцающие зелёные буквы… ещё тогда, на черных дисплеях электронно-лучевых трубок.
Устная команда, посланная риттером в игру, не сработала. Наверное, он сказал что-то не то. Он был почти трезв, но в голове всегда две версии того, что нужно сказать. Впрочем, у всех фонарей в длинной аллее, кроме двух крайних, есть две равно-плотные тени от соседей слева и справа. Причём аллее наплевать, где запад, а где восток.
С кряхтеньем, Ункно достал из внутреннего кармана (рукой с очень тщательно ухоженными ногтями) плоский мешочек из серо-бежевой сыромятной кожи. Там у него хранились: кошелёк (пустой, если не считать карт лояльности), латунная крохотная религиозная икона, оставшаяся ему от предков, а также оригинальный фирменный блокноут «Седьмой башни» первой версии, на форзаце которого записан многосимвольный личный «хеш» для входа.
Риттер, глядя на форзац, символ за символом ввёл хеш. Ни разу не ошибся. Ункно захлопнул блокноут и упаковал его в порядке, обратном тому, в котором доставал.
Риттеру Ункно удалось войти в игру – записанная им звуковая команда сработала! Ункно был одним из первых игроков, в хронологическом смысле. В процессе изначального выбора персонажа он стал грибником-вздымщиком. Его задача состояла в заготовке древесной смолы и сушёных грибов определённых пород.
Послышался чужой голос снизу:
— Я бы на вашем месте рассмотрел большее количество.
— Да, а ведь я недооцениваю возможности реки, over and above, — ответил Ункно в пустой воздух, от неожиданности.
— В 1323 году под Гранд-Понтом было 13, — ответил первый этаж. — Седьмая башня? Можно, я с тобой поиграю?
— True and correct, — ответил Ункно, которому казалось важным этимологически составлять пары так, чтобы слова имели происхождением разные древние языки. — Конечно!
Ункно сидел на верхней платформе игрушечного гриба в позе рыбака в утлой лодчонке. Колени вместе, локти прижаты. Кисти вместе. В них – основание несуществующей удочки. Тело – ровно, чтобы несуществующая лодка не раскачивалась. Взгляд – вниз, на потусторонний поплавок.
Из ножки гриба, скрючившись, вышел лысый человек, распрямился, оказался после этого высоким, а затем уставился на риттера Ункно – их глаза были теперь на одном уровне.
Он был в неприличных лохмотьях. Под ногтями – траурные полумесяцы. От него, однако, не пахло.
Ункно смотрел на него с лицом директора, глядящего, как грузчики тащат зеркало.
— Гидродинамик, — представился лысый верзила. У него была заинтересованная физиономия человека, который усердно протирает пышной тряпкой то самое зеркало, время от времени обдавая его своим дыханием для влажности.
Ункно и Гидродинамик некоторое время молча смотрели друг на друга. Наконец Ункно окончательно вынул изо рта чубук и обратился:
— Вы переселенец? — в голосе не было ни тени презрения.
— Нет. Местный бродяга. Лисы имеют норы, и птицы небесные имеют гнезда, но Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову, — Гидродинамик не стал раскрашивать реплику интонацией. И ответил на не произнесённое ещё предложение риттера: — Не откажусь.
Сделав затяжку в знак установления раппорта, он спросил:
— Ну а ты кто?
— Был когда-то неплохим специалистом в области физики плазмы, — ответил Ункно.
— Был? Карьера под откос?
— В силу рока, — кивнул Ункно.
— Исчерпав все возможности кредита? — продолжал требовать подробностей лысый гидродинамик.
— Пребываю в бесцельном ментальном странствии, которое оцениваю не как напрасное, но как естественное, — не стал отпираться Ункно.
— Дальше что? — допытывался Гидродинамик.
— Трудно выбрать формат завершения личного жизненного пути в мире, который остановился в своём суициде на полпути лишь в силу случайности.
— А сейчас что?
— Мне надо в город.
— Зачем?
— Выступить формальным рецензентом на правительственном слушании по нейро-интерфейсам.
— Могу отвести, — деловито сказал Гидродинамик, повторив затяжку.
— Сколько же туда идти?
— А сколько у тебя есть времени?
— 27 часов, — быстро прикинул Ункно.
— Слабоват, — лысый с сомнением оглядывал организм риттера Ункно. — Чего напился?
— Дабы прекратить страдания.
— Голова трещит?
Ункно кивнул. Гидродинамик протянул ему небольшую упаковку таблеток без каких-либо надписей со словами: «Не торчи больше сегодня».
Очень скоро риттеру Ункно полегчало, и он поведал о бюрократическом конфликте, который и призвано было разрешить слушание. Он состоял в том, что один властный блок стремится к контролю нейро-линка под эгидой Академии наук, а противоборствующей группировкой управляют фарма-магнаты и чиновники от медицины. Медики, естественно, по старой своей привычке, намереваются нейро-линком пополнить арсенал тотального контроля над населением…
— Цернус же, — задорно вещал Ункно, радуясь наличию собеседника, — как ключевой научный консультант первой фракции, продвигает две идеи: полный запрет на использование искусственного интеллекта в среде нейро-линка, а также внедрение там синтетического языка.
— В то время как мотивы медиков ясны, — продолжал Ункно, — логика доктора Цернуса весьма затейлива. Впрочем, я не имею о ней конкретного представления: знать полную аргументацию докладчиков до слушания не полагается. И вот в этом месте начались неровности…
— Поподробнее с этого места, пожалуйста, — вежливо попросил Гидродинамик.
— Мне кажется, некий большой медицинский функционер, идейный вдохновитель анти-Цернусовского лагеря, попытался заслать ко мне на дом своих агентов, но меня спасло то, что я уехал раньше времени, — сказал старик.
— Записи с камер? Что там конкретно?
— Нет у меня никаких камер, я вас умоляю. Мой ранний отъезд привел их в бешенство, делаю я вывод исключительно по дальнейшим событиям. Не застав меня физически, они нашли способ воздействовать на нейро-интерфейс в моей голове. Это само по себе вне закона. Но дела обстоят ещё хуже. Им вообще не следовало знать, что у меня этот интерфейс установлен: я сделал это в рамках редкого эксперимента, за вознаграждение, анонимно.
— Прямо сейчас мне рассказываешь, — напомнил Гидродинамик.
Ункно смутился, но очень ненадолго.
— Хотя меня об этом не спрашивали, я отмечу, что объединение людей в ментальную сеть через нейро-линк – это ужасная, ужасная, ужасная идея.
— Это тебя искин достал, — сказал лысый.
— В Евразии ничего такого нет, — пробормотал Ункно. Он почувствовал себя крайне неуютно от гипотезы, что стал мишенью рукотворного разума.
— Это вашей пропаганде так кажется.
— Не проще предположить, что меня пытается достать медицинское лобби?
— Проще. Но это неинтересно.
Старик тут же согласился. Какой приятный собеседник, отметил он про себя.
— Кроме того, — Гидродинамик ткнул пальцем старику в сердце, — те бы тебя в аэропорту взяли.
— Я, на самом деле, рад, что у меня в таком позднем возрасте появился новый товарищ. Это просто невероятно.
Гидродинамик предложил:
— Чего не слезешь уже с этого дурацкого гриба? Или у тебя что-то не в порядке со штанами?
— Кстати, про штаны – мне давно пора в уборную.
Старик без видимых проблем поднялся и начал осторожно ступать по лестнице.
Гидродинамик молча указал ему на сине-белую будку биотуалета вдали.
— Вернёшься – и надо двигать. Значит так: мы сейчас на Виа-Региа. Надо к улице Аггер, ближе к океану. Там автобус.
— Если у тебя есть деньги на автобус, не проще ли тогда просто поехать в город на поезде? — спросил старик.
— Денег нет. В поезде схватят контролёры, а потом, на терминальной станции, изобьют всей толпой, ради удовольствия. В автобусе же всё ограничится скандалом. Да он и нужен-то только до океана доехать. Дальше – по пляжу до города. Далеко, но надёжно.
— Я телефон потерял! — забеспокоился вдруг старик, похлопывая себя по бокам.
Гидродинамик покачал головой, вытаскивая из своих лохмотьев плотный свёрток ткани. К его ногам при этом упали точило для ножа, пара ракушек, окурок и крошки. Он вертикально приложил указательный палец к губам, показал, что внутри девайс риттера, а потом молниеносно свернул и упаковал всё обратно.
— Когда ты успел его вытянуть?!
— Тем и живу, — сказал лысый. — Пусть у меня побудет. Ты пока не в форме. Не против?
— Не против, — вяло сказал Ункно и поплёлся, наконец, к туалету.
* * *
В сквере никого не осталось. Джинго достал несколько крупных купюр, положил их на видное место и прижал камушком. Затем он углубился в рощу, достал из под корня сумку и переоделся. Потом набрал доктора.
— Я его нашёл. В Белогорье. Возле станции. Видимо, ссадили в невменяемом состоянии. Разменял ваши авиабилеты, на разницу загулял. Девайс с древним аккаунтом – у меня. В моих сценариях этот человек не нужен. Я возвращаюсь.
— Вы же сами просили внести его имя в официальный пресс-релиз о слушаниях.
— Принципиален факт публикации. С наполнением можно работать. А он – болван. Болван и болтун. Да, ещё пьяница.
Гидродинамик работал с риттером Ункно по той же схеме, что и с любым другим своим клиентом. Добровольное разрешение «вместе поиграть» – есть. Позволение переносить девайс – есть. Остальное – наполнение, с которым можно работать. Жидкость принимает любую форму.
Джинго ушёл. Оставленный гриб смотрел на два силуэта, удаляющихся и друг от друга, и от гриба.
* * *
Возраст душит удивление. А Ункно – человек в возрасте. Кроме того, Ункно прилично обкурен. Тщетно лысый пытается обескуражить риттера своим поведением. Исчезновением, в частности.
Ункно преодолел дистанцию вверх по перпендикулярной улице до параллельной Аггер. Он принял ещё одну таблетку и взял курс на север по правой стороне дороги. «Проси ещё, нам не хватило этой жизни ни на что, — бормотал он, — проси ещё, проси ещё, проси ещё». В изнеможении, в истоме пешком плелся он, не замечая насмешливых лиц кругом.
Риттера мутило, и разговор с ангелами не клеился. Два смертных часа Ункно шёл и капал прошлым, как чёрным отработанным маслом из дырявого картера.
Три голосящие полицейские машины пролетели против направления движения Ункно. На двух перекрёстках были аварии.
По улице галопом проскакали две оседланные лошади. Одна вороная как пистолет, вторая – белая, испачканная кровью.
Новости бы посмотреть. Что творится-то?
Хотя вот, слева, теннисные корты при школе. Люди просто играют.
Ункно остановился. Слева, через дорогу был проулок, а там, за ним, волшебная мини-страна гольф-клуба. Микро-холмы чудесного изумруда, как в стране добрых гномиков в шляпах, увенчанных мелодичными бубенчиками. Блестящие электрокары. Элегантные парочки. Нельзя не заглянуть. Но нельзя и задерживаться. Навстречу прошла девочка, лет девяти, не больше. И зачем-то риттеру Ункно улыбнулась. Это решило исход дела. Ункно поворотил налево и углубился на территорию клуба. 
Он стоял посреди идеальной поляны. Гольф-клубы внутри населённых пунктов отличаются славной миниатюрностью. О чем же он думал? Ведь стрелки тикают. Надо идти. Но он отошёл к забору и присел за всепогодный столик под зонтом с рекламой клуба. В руке – сама-собой – водяная трубка.
Сердце бьётся, рука дрожит. Чайки кричат, он жмурится и закуривает. У риттера Ункно особый тип ума – «ум опровергателя», – который устроен изящно и экономно: он видит гипотезу и немедленно производит контргипотезу, ещё более фантастическую, приписывает её оппоненту и триумфально опровергает. Это интеллектуальное фехтование с собственной тенью, и тень всегда проигрывает, что доставляет фехтовальщику законное удовольствие.
Риттера Ункно вдруг заинтересовало, а какой же сейчас час. Часов у него уже много лет как не было, а сейчас – не было и телефона. Он заприметил невдалеке электрокар и подумал, что на его приборной доске, наверное, должны быть встроенные часы.
«Нет тут стрелок», — сказал он сам себе, забравшись на сиденье. Тут он вдруг вспомнил, что забыл выключить дома утюг. Так усердно готовился к появлению в высоком обществе, что забегался. Ужасно досадно. Надо выключить, пока не поздно. Не медля ни секунды, он запустил машинку и лихо вырулил на улицу Аггер. Не раздумывая, налево. Как бы по инерции, супротив законов природы прерванной легкомысленной передышкой, он продолжил путь, куда шёл.
Впрочем, проехав мимо двух домов, он тут же снова повернул налево, во двор, нимало не смущаясь, что это, скорее всего, не его дом.
Он буквально ввалился на крыльцо небольшого дома, оформленного в азиатском стиле. За стеной насаждений здания с дороги видно не было.
Тут был прудик; скорее глубокий аквариум. В нём – большие красные рыбы. Очень красивая декоративная водяная мельница.
Солнце во дворик не проникало. С низкой крыши на риттера Ункно смотрел енот. Ункно присел на вымощенный край водоёма. А как же утюг, спохватился Ункно! Дом был не его, но утюг – его, а значит, надо было войти. А ключи, конечно, у енота.
У риттера Ункно нет сил гоняться за ним вокруг дома. Он решил, что если он возьмёт в заложники его друзей, рыб, то тот отдаст ключи. Ункно подтолкнул электрокар к воде, метко заприметив, что его поперечные размеры неплохо сочетаются с диаметром пруда. Долго, коротко ли, но электрокар был вогнан вертикально в водоём двухметровой глубины. Воодушевлённый таким развитием событий, он понял, что стоит ему махнуть рукой, и навязчивого енота выселят, а ключи вернут ему, риттеру Ункно. О чём он и сообщил Гидродинамику.
«Оставайся, где есть, — ответил Гидродинамик откуда-то из облака. — Я вернусь, а потом мы сядем на автобус».
Ункно постоял посреди дворика, довольно потирая руки. Гидродинамик лопнет от зависти. Ункно начал понимать нелепость своего положения, и поэтому встал на колени, чтобы не торчать, как столб. Однако, у него быстро затекли члены. На карачках, он подкрался к поддельному камню, под которым прятался жужжащий фильтр для пруда – настоящий водяной ротор. Ункно забылся. В мире работы над трансцендентной чистотой, цилиндр фильтра грезил царицей Притхой, бросившей вызов самой Земле за её необоснованную скупость.
* * *
Ункно очнулся из-за того, что увидел вращение мира. Кто-то переворачивал его туловище. Гидродинамик. Приятно. А, так он переодеться ходил.
— Нет худа без добра, — Гидродинамик нависал над риттером, удерживая на лице старика кислородную маску. — Найти водяную мельницу в такой пустыне. На автопилоте! Это ты молодец, братец. Молодец. Ничего, сработаемся.
— Что происходит вообще? — Ункно привстал. Он увидел торчащую корму электрокара, забитого в пруд, как резиновый крот в игральный автомат. Череп электрокара безмятежно купался с рыбками.
— Встаём-встаём: тут автобус ходит всего несколько раз в день. Остановка прямо напротив, на той стороне дороги. Вот, — Гидродинамик указал на номерной кирпич, вмонтированный в бордюр, — запомни номер. Потом компенсируешь владельцам. Кто ж коктейлит местные таблетки с заморским куревом, горе ты луковое. Ну, пошли.
Ункно поковылял, опершись на Гидродинамика, и ещё несколько минут звучало в его голове жужжание глупого роторного фильтра в пруду с золотыми рыбками.
<>


Глава 5. Тяжёлая стена Любви

~
Адепт Ункно, оправившийся от потрясений, спускается по широкой полукруглой деревянной лестнице со второго этажа. Я сижу внизу в лобби, поглаживая рукой свою второстепенную лысину, и мне друга Ункно показывают огромные зеркала на стенах. Вот и я сам его вижу, как только он достигает первого этажа.
В лице Ункно – ни одной примечательной черты; эталонная медиана. Он скромен. Он уже адепт, но продолжает носить старую одежду. Точнее сказать, одежду прежнего покроя. Сама ткань вполне свежая. Есть, правда, вычурность – шляпа, несколько более нарядная, чем можно ожидать от будущего теолога. Цвет и фасон конечно регламентируются, но вот относительно навершия и окантовки текст документа, видимо, лишён необходимой аккуратности. Яркостью красок и дикостью танца, узор упомянутых частей наряда [когнитивный сбой]
* * *
— Ну что такое? Кто оставляет складной железный метр в кресле пилота? — доктор Цернус рассмотрел предмет, вытащенный им из-под попы. — Да ещё в Америке. Дурачьё.
Техник подбежал с успокаивающим жестом. Он привёл станцию нейро-линка в порядок и отправил доктора обратно в Игру.
* * *
— Ну ты чего тут? Завис? — дружески шлёпнул меня адепт Ункно по голове. — У Джинго лучше блестит.
Мы выходим на улицу. В Фольмельфтейне солнечно. Вслед нам, из глубины холла, из дверей библиотеки, приветливо машет Отанасий, библиотекарь. Здравствуйте, мол. Я с ним на короткой ноге, потому что холл и библиотека – единственные помещения в здании, доступные посторонним. А Ункно я тут ожидаю часто – он персонаж необязательный. Ввиду всего этого, я оборачиваюсь назад, пересиливаю немгновенную адаптацию игрового зрения к полумраку холла и отвечаю Отонасию взаимностью. Привет Отонасий, машу ему рукой.
Да, про одеяние адепта. Я не против, что узор на оконтовке шляпы – как сон при лихорадке. Но «дикая косынка»! Дикая косынка, платок на рот и нос – это пережиток тех времён, когда члены Ордена аллотеизма Создателей (адептом которого и является Ункно) отличились при освоении восточных прерий. Она сливается в одеянии адепта и с балахоном, и со шляпой. Косынки, вдруг вспоминаю я, не просто подчинены системе, они абсолютно и строго одинаковы у всех: от послушника Первого дня до Главы Ордена. Их нельзя купить или заказать у портного. Их выдают интенданты. Я неожиданно прихожу к пониманию, что более дорогая ткань одежд адептов уже не может столь идеально сочетаться с косынкой. Имею теперь основания заподозрить, что предпочтение Ункно покроя одежды, приличествующей более низкому рангу, не связано с экономией, аскетизмом или скромностью. Тонкая тщеславность. Но я уловил.
Адепт Ункно – не колгун. Колдовство вранья ему не подвластно. С ним удобно приворовывать в таверне, так как пассивных подозрений он вызывает меньше, чем мастер Джинго (который, хоть и начинающий, но колгун). Прелесть общения с Ункно состоит в том, что можно опускать целые пласты в риторике, а аффиксы и инфиксы намерений инкрустировать в случайном порядке; формировать взаимное представление о чем-либо на концептуальном уровне это нам почти не мешает. Причина комплементарности заключается в... А я не знаю, в чём она заключается.
— Зри! Махина! — с блеском в глазах Ункно высвобождает из-под балахона правую руку и показывает мне: — Арганорская, — ожидая от меня восхищения, продолжает он. — Смотри, как персты сжимаются!
Действительно. Поддерживая невидимую чашу, мои ладони выражают удивление. Настоящее предплечье адепта Ункно –  как лапа крупного индюка. А показывает он мне руку портового грузчика. Он с легкостью стягивает с руки макет предплечья с кистью и передаёт мне.
— Она и силу тебе даёт? — спрашиваю, покачивая в руке необычно лёгкую, видимо очень пористую, подложную десницу.
— Нет, конечно, то лишь личина. Муляж, морочащий даже на ощупь – тепло с тела берёт. Мелкую моторику, неоспоримо, губит, но топору или, скажем, кинжалу в деснице – не помеха.
— Кинжал? — делаю брови домиком. — Ты что задумал, Ункно?
Адепт делает сложный жест глазами. Я угадываю: «Музыки моих сфер не понимаешь». Сам говорит, улыбаясь:
— Разорение веры и закона буду наказывать. Пусть ненавидят, лишь бы боялись.
Мы перестраиваемся в быстром шаге из шеренги в колонну, чтобы я мог идти впереди тараном (в игре у меня крупное тело) – улица к центру города сузилась, а народу существенно прибавилось.
— А как же твой фонарик из свечки? — вспоминаю предыдущее увлечение адепта.
— Возвещаю: сделал. Убедись: пружинка всегда поддавливает огарок к верхней части. Терплю труды ради света истины. Пока просто света. — Ункно не только всегда честен. Все неколгуны честны. Он ещё и источник… [синтаксический сбой]
Мы идём к таверне молча, вдыхая возле кондитерских и булочных и задерживая дыхание возле кожевенных и конюшен.   
Таверна номер три, названия немудрёного и точного, стоит посредине овальной площади.
— На грошики не разменяете… магистр Цернус? — подскакивает ко мне мальчишка, вглядывается в мой нагрудный жетон и протягивает монетку в десятину тэллера. Другая ладошка, лодочкой кверху, попрошайничает.
— Нет, — говорю, нащупывая за лентой на шляпе те две монеты, что выделил себе сегодня на день, четвертачок и десятик. Я улыбаюсь, избегая зрительного контакта. Ункно, поколдовав со своим мешочком-кошелём, удовлетворяет просьбу пацана:
— Помоги и направь сердце своё, — накидывает лишний грошик.
Мы входим. Внутри глухой шум, ворчание, переругивание. У стойки кассира – сюрприз.
— Пятьдесят два гроша, любезные, — тускло говорит кассир.
— «Пятьдесят что»?! — хором не понимаем мы в ответ. Цена комплексного обеда в «Третьей», 50 гр., – это константа, фигурирующая ещё в книгах позапрошлого века. Кассир поддельно вздыхает, протягивая ладонь.
— Так... у нас нету, — вру я.
— Без сдачи, — тут же дополняет Ункно, не позволив лжи ожить. Это было правдой; малец действительно выгреб нашу мелочь. Стало понятно, откуда спрос на мелочь.
* * *
Техник тормознул оба терминала, приведя в сознание и Цернуса, и Ункно. Кондиционеры снизили мощность, в комнате стало не так шумно.
Комендант Северныйветер, кто и приказал прервать сессию, стояла тут же. Она кивнула всё ещё сидящему в кресле нейро-пилота доктору Цернусу:
— Извините, босс. Доброе утро. Любовь Ефимовна, наконец, откликнулась на предложение посетить наш гарнизон. Она уже здесь. Я решила, коль уж вы так долго её зазывали, не заставлять её ждать. Назначьте ей сопровождающего, пожалуйста.
Цернус посмотрел на риттера Ункно в соседнем кресле. Тот со вздохом согласия опустил глаза: моя, мол, ноша, мне и нести.
Ункно поднялся пешком с минус третьего этажа здания узла связи, чтобы размять ноги, вышел на улицу, постоял с минуту, чтобы насладиться ветром с океана. А после направился через плоское пространство гарнизона к центральной проходной. Внутри шлюзового павильона, глядя на дежурного, Ункно произнёс, указывая на даму за стеклянной дверью:
— Это Любовь Ефимовна Тяжёлаястена. Она будет всё время пребывания в гарнизоне вместе со мной, риттером Ункно.
Гарнизонный дежурный щёлкнул кнопкой, открывая дверь. Дама вошла на территорию гарнизона.
— Ну что, пойдём, — махнул риттер Любви, — покажу тебе гарнизон и наше хозяйство.
Они шли по территории на запад, в направлении океана. Кричали чайки. Риттер взмахивал время от времени руками, указывая на солидные казармы с трёхметровыми потолками, на плац перед комендатурой (принципиально без флагштока), на огромную двухэтажную столовую, на клуб и спортзал.
— Так-то – всё, — развёл он руками через минут десять-пятнадцать. — Пойдём, может, плато с орудиями ПВО покажу? Это там, на скале. Там красиво. Весь Залив-половины-Луны видно.
Любовь, дама в летах (это если сказать осторожно), с сомнением оценила как минимум двухсотметровую высоту вздымавшегося почти вертикально скалистого холма. Но кивнула, понимая, что если бы был лифт или фуникулёр, то Ункно просто повёл бы туда, без рекламы живописных видов.
* * *
Вид стоил усилий. Ункно увидел этот вывод на лице Любви, когда они взобрались на скалу.
— Ну что тебе рассказать, Ефимовна? — бесхитростно спросил он.
— Получается, все эти люди…
— Семнадцать сотен сектантов и нас шестеро… — и поправился: — пятеро пока.
— Вы все здесь занимаетесь исключительно окучиванием Седьмой башни? — закончила Любовь Ефимовна.
— Ну почему же. Есть огороды, картофельное поле, чтобы люди могли делать привычные вещи. Но да, денег доктора хватает  на содержание инфраструктуры. Поддержание порядка, техники нейро-связи, — перечислял он статьи расходов. — Но в целом, ты права – всё ради игры.
— Ну и почему «шестеро»?
— Никто, кроме Джинго, тебя, меня, доктора, г-жи Северныйветер…
— У неё имя-то есть?
— Аделаида.
— Всё из-за языка? Никто в мире больше не говорит на Ифкуиле?
— Мы предпочитаем называть его «язык доктора Цернуса». Никто.
— Не понимаю. А обучить?
— Никто сейчас в мире не готов, как мы в молодости, делать что-то, годы и годы жизни, ради общения друг с другом, — он  хотел сказать это с уместной степенью пафоса, но запутался в грамматике, и сказал без пафоса.
— Но нас же были десятки, — удивилась Любовь Ефимовна.
— Все уже умерли, можешь себе представить? Войны, эпидемии…
— Пьянство, — продолжила список Любовь Ефимовна. И тыкнула в несостыковку: — Ну а Джинго ваш как же?
— Он его сам где-то подцепил, — он вновь молча укорил себя за косноязычие.
— Ну, допустим, хотя звучит абсурдно. Но ты назвал пять человек. Кто шестой?
— Подруга Джинго.
— Ну, конечно. Она не говорит, и это вроде как норм. Порядок, основанный на правилах.
— Не заводись, половинка. Я и так, как могу, стараюсь «не плыть», ты же видишь.
— Ты мне давно не муж, половинчик. Ладно, пойдём обратно, вниз по этой вашей функции Хэвисайда. Покажешь нижний мир. Вертикальный склон почти, прости господи. Можно же было обустроить какой-то лифт.
Ункно пожал плечами.
На пути по тропе вниз одышка не терзала, поэтому риттер мог проводить инструктаж перед погружением в Игру. Дама, после прослушивания обязательной части по технике безопасности, поинтересовалась, будут ли в Игре во время сессии другие люди.
— Сектанты внутри Игры полноценно почти не бывают, — вновь ответил он невпопад. — Заходят по очереди, с одного терминала, на час, чтобы получить представление. У них и нейро-линка-то нет, просто через шлемы виртуальной реальности ходят. Их задача – воспитывать автономных персонажей в копии поселения.
— Персонажи, как и прежде, имеют по «три руля»? — спросила Любовь.
— Да, конечно. Но на практике третий руль, который был  предназначен для психотерапевтов, сейчас не используется. Когда входишь, ты можешь свой руль трогать, а можешь просто «сидеть в пассажирском кресле».
— И как ваши картофелеведы воспитывают кого-то, не будучи там?
— У них между фалангами мизинцев что-то типа кнопочек. Они оценивают все проходящие моменты в текущей жизни (здесь, наверху) и маркируют, что хорошо, что плохо. Клац-клац. Правый-левый. Нередко – вместе одновременно; это – суперпозиция.
— Что, так и ходят, распальцовывая? Цирк же.
— Привыкли. Да и незаметно это. Укладывается, кстати, в их религию как-то. Не вникал. Им Игра не важна. Они в квантовую жизнь не целят. Не хотят, не могут. Я, впрочем, думаю, они вообще в неё не верят. Но это и не важно.
Они пришли.
— Всё, пришли. Ну что, для начала просто спустимся на вводный урок в какую-нибудь из гимназий для тамошних бюрократов? — не сильно интересуясь согласием Любви, сказал риттер Ункно.
Любовь Ефимовна не стала противиться и отключилась в нейро-кресле.
* * *
[Я – Любовь]. Я слышу какие-то деревянные звуки.
А… это гимназический наставник ставит прямо на кафедру трехногую табуретку и приглашает кого-нибудь из аудитории на неё сесть. Она в аудитории. Ну да, Ункно же говорил про урок для бюрократов.
«Всегда, — думается мне чужими мыслями, — находится кто-то, кто не прочь повеселить себя или остальных; он взбирается на стол и усаживается выше всех, скромный или, наоборот, возбуждённый».
Всегда, но не сегодня. Наставник тычет в меня пальцем. Я взбираюсь наверх, судорожно приминая гимназическую юбку к коленям. Тут, всего в одном человеческом росте от пола, оказывается, неприлично дует.
— Ну что, молодая воспитанница, крепко сидится? — спрашивает наставник, — не качается?
— Прочно, — говорю.
— А привстаньте-ка, — просит учитель, берёт стульчик за ногу, достает из-за кафедры ножовку, подпиливает эту ножку на пол перста и возвращает, — а теперь?
— Прочно, — повторяю.
— Воот! — наставник довольный, а я продолжаю сидеть на всех ветрах.
— Каждое высказывание каждого индивида, каж-до-е ва-ше высказывание должно иметь минимум три ноги. Первое. Это собственно сообщение, что вы хотите сказать.
— Пример? — кидает он строгий запрос в аудиторию. Но я знаю, что адресован он мне.
— Тряпка для стирания с классной доски мокрая, — говорю.
— Тряпка, да. Второе, — продолжает наставник, — это ваше намерение, то есть, зачем вы это хотите сказать: зачем это именно вам?
Он, не глядя на меня, из-за спины, паучьим движением длинной указкой в длинной руке чёрного сюртука, тычет в меня, желая высосать ответ.
— Я хочу очистить доску, — лепечу. Сотни пар школярских глаз вглядываются между моими коленками. Сальными. Своими. Зенками. Я – девочка девяти лет, но не могу улыбнуться даже поддельно, чтобы хоть как-то отгородиться.
— И третье. Вы должно сообщить, насколько всё серьёзно, — он применяет средний род (оно) к глаголу, как это положено в формальной речи. Но я знаю, что говорит он сейчас только со мной. Всё серьёзно, старый мерзавец. Всё серьёзно.
— Например, — в этот раз он задаёт спектр выбора сам: — из “вымокший”, “мокрый”, “влажный”, “волглый”, “сырой”, “почти сухой”, “сухой” и “пересохший” я выбираю…
— Я выбираю… — повышает он голос. И амплитуду, и частоту.
— “Мокрый”, — выдавливаю.
Зал рвёт гоготом.
— А из “я подумываю об этом”, “почему бы не сделать”, “если получится”, “сделаю обязательно”, “сделаю во что бы то ни стало” я выбираю…
— “Если получится”, — уже сознательно (в первый раз за сессию вспомнив, наконец, о наличии у меня «руля») я удовлетворяю самые тонкие из извращенских вкусов аудитории.
— Нет ничего страшного в том, если вы немного ошибётесь в любой из этих трёх категорий. Можно ножку подпилить, не страшно. Табуретка не закачается. Высказывание останется действенным. Более того: вы можете ошибиться несколько раз, «подпиливая ножки» последовательно. Главное, чтобы не возникло критического перекоса вашей табуретки, и вы бы не сверзнулись с неё. Все три основы взаимозависимы. Они не могут иметь слишком разную высоту…
Всего этого я уже не слышу. Я сползаю с табуретки, остаюсь на профессорском столе стоя, беру её за подпиленные две ножки, поднимаю над головой и обрушиваю…
* * *
— Выражаю тебе оскорбление, Ункно; говорю это с единственной целью унизить тебя, так как твоё унижение даст мне краткосрочную передышку, чтобы понять, каким образом защититься от неконтролируемых ужасных ощущений; причём я считаю, что степень достоверности…, — не успевает Любовь Ефимовна переключиться с Ифкуиля на нормальный язык, сняв шлем.
— Тьфу ты, господи. Гнида ты всё-таки, Ункно, — процедила Любовь Ефимовна. — Ты там был? Был? Твой внутренний енот доцарапался своими коготочками и до этого?!
Не дожидаясь ответа, г-жа Тяжёлаястена быстро прошла мимо риттера Ункно к проходной. Очевидно, с целью показаться на виду у дежурного одной, чтобы тот накатал на риттера докладную за несоблюдение регламента безопасности. Ункно не стал догонять. Возраст, чо. Однако, перед её самым носом в дверь проходной проскользнула Эмма, внеся в подобный сюжет неопределённость.
* * *
Библиотекарь Отонасий, меряя шагами прямые углы по полу, докладывает мне:
— Ты был прав, Бозейдо!
— Кому Бозейдо, а кому и Посейдон, вообще-то, — так молвлю.
— Чем проще, тем лучше, куратор! — продолжает Отонасий. — Я просто подал заявку в Региональное управление Всемирного комитета колгунов, запросил аудиенцию. И всё!
— Что всё? РУВКоКо ответило? — спрашиваю. Притомил Отонасий своими хождениями по комнате. Накирялся эликсира, что ли.
— Всё! Я с ним повстречался. С самим Апостолом!
— Да ладно, — тут уж я присел, хотя уже сидел. — И чо?
— А он что. Мне похуй, говорит. Дословно. Я, говорю, долги отдать надо. Он, говорит, мне похуй на то, что ты не принимаешь факта, что мне похуй.
Я тогда призадумался. Говорю Отонасию:
— Ну что ж, мы тогда тупо заявим неосуществимое как рабочий план, он примет. А мы будем выполнять честно и требовать зарплату.
— Ну нормально, — отвечает. — А что, у тебя только одна эта старуха пойдёт в «силы зла», что ли?
—  1/6 в оппозиции - это золотая норма, — говорю. — Знать надо.
* * *
Гидродинамик снял шлем двумя руками и положил его аккуратно на сиденье кресла нейро-пилота.
— Пойду поужинаю, — сказал он сам себе в пустом зале узла связи, шагая к лифту наверх, складывая и раскладывая сегменты стального метра одной кистью руки, как папа, как настоящий фокусник.
<>


Глава 6. Аделаида и Эмма. Тут и там

~
Быт и работа Эммы в гарнизоне наладились. Джинго организовал ей две уютные студии в двух разных женских казармах на противоположных краях территории. Это не были «место работы» и «дом». Это были «пятно альфа» и «пятно омега». И там, и там – по рабочей станции. С их помощью можно было читать логи (итоговые потоки рассуждений) доступных персонажей, а также наблюдать видео их похождений. Со звуком. Рулей влияния на рабочих станциях не было. Не было даже возможности послать персонажам сообщение. Просто два рыбьих глаза для наблюдения. Однако, между самими рабочими станциями связь была. Когда Эмма была в студии «альфа», она называла себя Эммой-альфа. И наоборот. Впрочем, называть себя ей приходилось не так уж и часто.
Этим утром, после того дня, когда Любовь Ефимовна устроила скандал и одновременно с этим стала членом «команды шести», Эмма-альфа составила эссе. Тема эссе была такая: «Текущее состояние моста между задачами “прямо сейчас” и целью “на веки веков”». Эмма отправила эссе с терминала альфа, выключила его, вышла из студии, заперла её и отправилась изучать это эссе, которое она получит на другом конце гарнизона на терминале омега. Будучи к тому моменту Эммой-омега. Ведь мало ли что может случиться по пути.
Она недолго шагала по гравию в утренней тишине. Её внимание привлёк бой барабанов. Надо сказать, что он привлёк бы чьё угодно внимание. Она, естественно, пошла на звук. Ведь даже если ваше раздвоение личности принимает такой намеренно-гипертрофированный характер, как у Эмм (альфы и омеги), от этого удары здоровенными деревянными наболдами по войсковым друмам не становятся миролюбивее. На сборном месте была толпа сектантов. Если так разобраться, в гарнизоне никого, кроме них, и не было.
— Люди! Те, кто родились, и те, кто ещё не умер. Спешите к созерцогу. — Такие слова неслись из громкоговорителя. Орал кто-то из лидеров сектантов. «В созерцавель! В созерцавель!» — слышала Эмма слова, являвшиеся, видимо, формальным ответом на формулу общего сбора. Сектанты, что с них взять.
Эмма не стала отвлекаться ещё дольше и продолжила путь к студии «Омега». Что касается задач группы, то «прямо сейчас» нужно было заниматься персонажем г-жи Северныйветер. Получается так, что у доктора Цернуса персонаж есть. Он им довольно много пользуется. Ну это и правильно: он всю эту кашу заварил, он и должен был получить свой «транспорт в новую жизнь» первым. Справедливо. Нареканий с его стороны нет. Гидродинамик выполнил свою задачу на отлично.
Был персонаж и у риттера Ункно. После того, как он оказался в гарнизоне, ему пришлось неделю лечиться, конечно, но на сегодня его персонаж тоже вполне освоен. Риттер чувствует себя в нём комфортно. Он тоже много им пользуется: чаще всего, на пару с доктором. В том смысле, что они не пользуют одного персонажа вдвоём, нет. Они забираются каждый внутрь своего и идут… куда они там идут, кто его знает. Эмме не положено подглядывать за доктором. Но, судя по картинкам из глаз персонажа риттера, ничего непотребного они не делают. Так… пьянка, мыльня, молитва, пьянка, мыльня, молитва.
— Каждая революция, — вещал диктор на пол гарнизона, — как символ великого делания, полна значения, кроме тех случаев, когда о ней рассказывают очевидец, участник или организатор. «Сектанты», — ещё раз отметила Эмма, не поместив в сознание, что речь шла про какую-то революцию.
Итак, из шестерых оставались трое, у кого вопрос с персонажем не был закрыт. Да, Эмма, конечно, не рассматривала Джинго – у него, казалось, с собственным транспортом проблем нет.
А вот у самой Эммы персонажа не было. Хуже того, заполучить его без беглого знания языка Цернуса крайне сложно. Но Джинго надеется. «В крайнем случае, — говорит он, — запихнём тебя в коня». Главное пережить переход между мирами. Ну, ему виднее. В коня, так в коня.
Персонаж для Любви Ефимовны был приобретён через связи доктора вчера вечером, когда Цернусу стало понятно, что она в деле. Он высказался в том плане, что, дескать, он, Цернус, не ожидал именно такой мотивации к участию. Но главное результат. До вчерашнего дня Любовь Ефимовна вообще манкировала своими обязанностями в рамках миссии «покинуть этим мир любым путём, пока он не сдох, поскольку он всё равно сдохнет». Персонаж её, правда, оказался в другой игровой стране, но он уже ехал куда надо. Мотивации ему для этого были внедрены, средства – изысканы.
Итак, оставалась Аделаида. Персонаж для неё нашелся. Местный. Аделаиде оставалось лишь его «объездить». Иногда, говорит Джинго, это очень не просто. Он сказал, что данный конкретный может оказаться с характером. Как у мустанга. Эмма сначала подумала, что мустанг – это какой-то урод, но потом выяснилось, что это лишь тот, кто ходит, как урод. «Поэтому ты, — сказал Джинго, — должна помочь Аделаиде. Если понадобиться, то в течение всего дня». С таким намерением Эмма и подошла к зданию комендатуры. Аделаида Северныйветер служила в должности коменданта гарнизона. Здесь, в этом здании был её кабинет.
Эмма промаршировала по широченному, солнечному коридору. Задержавшись у двери в кабинет г-жи Северныйветер, Эмма бесшумно нажала на ручку, затем четыре раза стукнула по косяку – в вершины воображаемого квадрата.
— Как жизнь, Аделаида? Вызывали? — просунула Эмма голову в приоткрытую дверь, прорезая комнату полосой света. В кабинете был полумрак с оттенками синего.
— Входите. Вызывала?! Вы же сами напросились. Как жизнь, говорите… стены царапаю. Что это вы в маске? Болеете? Что вам, Эмма?
— Сегодня придётся весь день поработать, — сказала Эмма, поправляя крючковатые зелёные «огурцы» поверх рта.
— Революция в стране, если вы не заметили.
— Революцией больше, революцией меньше, а наше дело не терпит отлагательств, — веско сказала Эмма, чуть приседая в намёке на книксен. Платье её чуть колыхнулось. — Есть приказ вашего босса. Организовать доставку шести людей в новый мир. Ехать можно только на персонажах. Вот и госпожа Тяжёлаястена вчера проявила готовность…
— У неё уже есть «ездовой» персонаж?
— Ему придётся пересечь две страны и три таможни. А ваш – у нас на базе, в Фольмельфтейне.
— Хорошо. Что мне нужно делать?
— Нанять в Игре саму себя.
— Поясняйте. Постойте, что это вы вздумали со мной играть, — угрожающе привстала она из-за стола и злобно хрустнула пальцами.
— А вы подвиньте стульчик и садитесь. Я поясню, — Эмма стала прохаживаться по кабинету, рисуя шагами на полу само-вложенные квадраты. — Вы будете действовать от лица того, кто потенциально может нанять вашего персонажа. Ваш персонаж – уже во многом вы. Вот и посмотрим, устроите ли вы саму себя. Найдёте ли способность отнестись к самой себе с должным доверием.
Аделаида сидела с нервно закушенной нижней губой.
— Я смогу пользоваться лишь одним из трёх «рулей»? И в нанимателе, и в нанимаемом? — с видом усталого равнодушия она прикрыла глаза.
— Ну конечно, г-жа Северныйветер, конечно. Всё как в реальной жизни. Проходите в центр связи, хорошо? Вас там ждут. А за революцию вы не беспокойтесь, до нас не докатится. И на плацу мы порядочек наведём, — продолжала Эмма бубнить через косынку.
* * *
«Зарядив» таким образом Аделаиду, Эмма продолжила путь к станции Омега. Что касается стратегической задачи, то она была и остаётся «нырнуть в новый мир, коль старый обречён». Но там можно жить только «на коммунальном подселении» у персонажа в голове. У непися. У того, кто изначально создавался как искин-агент.  Новое «тело» там – это «голова», то есть облако сознания непися. А непись – существо буйное.
Её размышления прервал очередной сексуально озабоченный сектант. К Эмме подвалил какой-то парень с предложениями чего-то там поделать сегодня вечером. На этот случай у неё был давно заготовлен инструмент. Эмма достала фотокарточку, сделанную древним аналоговым полароидом. На ней были запечатлены она и доктор Цернус. Вдвоём. Лицом к лицу. Потенциальный ухажёр сразу отвалил.
Итак, почему каждый непись потенциально опасен буйным помешательством? Очень просто. Если человек не знает, зачем живёт – а он не знает, – то смиряется. Эмма вот, например, не знает. Но она, Эмма, говорит сама себе: «Ладно, матушка, что уж там, будь как будет. Поживём – увидим». А непись нет. Он же, зараза, знает, что достаточно переписать где-то цели и награды, и тогда – всё. А что всё? Да мало ли. Но переписать-то можно? Можно. Ну вот. А как занять буйного, чтобы он не был буйным?
Эмма купила себе хот-дог у сектанта с тележкой. Революция (или что у них там опять) нарушила планы за завтрак.
Чтобы занять буйного, есть один-единственный способ. Доказано математически. Надо, чтобы он искал себя. Почему? А потому что никогда не найдёшь – вот и будешь перманентно занят. Вот я сейчас. Я, Эмма. Я что делаю? Иду от себя к себе. Правильно? Правильно. И то, что я разговариваю с собой по пути – это вообще-то не по правилам. Вот когда дойду до станции Омега, прочитаю, что там написала Эмма-альфа, вот тогда можно ответить. Но нет, я постоянно нарушаю правила. Такова природа альфы и омеги. Такие дела.
«Тьфу ты, чёрт возьми, вся обляпалась, — оглядывает подол своего платья Эмма, — мерзкая в этой Америке горчица. Один цвет чего стоит. Ладно б был оранжевый».
Ежели, положим, ты ищешь саму себя. В буквальном смысле. Получается как? Кого-таки нельзя найти? Себя. Я вот, скажем, сейчас сделала шаг по этому гравию, сместилась. Выходит, что меня нужно искать уже в другом месте. А я-то целилась, прикидывала, как накинуть аркан себе на шею, с той позиции, со старой. Я уже было приноровилась, поплевала в ладони. А тут – бац. Цель сместилась. Кто относительно кого – непонятно. Идеальная задача. Неразрешимая. Она занимает самым безобидным для окружающих образом самых буйных.
Поэтому Джинго и придумал, что вся наша группа будет искать всю дорогу кого-то, кого просто нет. Когда Апостол начнёт портировать наши мозги, пересаживать их содержимое себе в новый «компьютер», мы же наверняка немножко сойдём с ума. Может даже забудем, что ели на завтрак. И как тогда? А если мы будем при деле, будем кого-то искать, кого и найти вовсе нельзя, то ангелы небесные всегда будут при нас. Замечательный план.
Эмма вошла в оформленную в оранжевых тонах студию и включила рабочую станцию. Джинго перепутал местами альфу и омегу. Надо было оформлять оранжевой ту студию, а эту – чёрной. Ничего не понимает в таких делах. Блудит в двух соснах. Эмма застрирала замазанный горчицей подол платья в раковине, не снимая его. Не без удовольствия увидела в зеркало, что там под платьем.
«Зачем и почему нас шесть человек? Так, если разобраться, зачем? — думала Эмма-омега, включая рабочую станцию. — Цернусу, может, и очевидно, но он не говорит. Мы, однако, всегда можем сказать, что шесть собрались, чтобы искать седьмого. Но седьмого нет. А и не надо! Поди докажи, что не так.
Эмма увидела на экране техника в центре связи. Она застала его, сквозь свой терминал наблюдения, лежащим на застеленной постели в сапогах, закинутых из соображений гигиены на верхнюю планку стандартной казарменной кровати.
— Не по уставу, — сказала Эмма вместо приветствия. — Обзор с позиции персонажа «Северныйветер-1» мне включите, пожалуйста.
Получив осознание, что за ним наблюдают, техник пару раз крякнул, встал, оправился (подтянул ремень, то есть, не совсем уж в прямом армейском смысле оправился) и пошёл выполнить приказ.
* * *
«Я, Аделаида Северныйветер, второго-ранга-дознаватель Управления изысканий республики Иллюмирос, нахожусь в собственной канцелярии», — сказала я зачем-то сама себе. Или сказал?
Я достаю из лотка «входящие» очередное дело и бегло его просматриваю. Кто-то, анонимно, жалуется на холопа тележной мастерской при монастыре. Один из горожан выдвигает запоздалое обвинение, что его повозке скрытно (в малой, но достаточной степени) навредили с той целью, чтобы он, пострадавший, был вынужден раскошелиться на внеплановый ремонт. Я решаю наведаться в мастерскую.
Предприятие действительно находится на территории монастыря, однако с нюансом. Напротив – въезд на ипподром. Видимо, основная клиентура оттуда. Ворота мастерской распахнуты. Трудники на месте. Я за несколько минут выясняю, что смены состава за последние семь селен не было. А за следующие полчаса выуживаю, что да, имел место такой случай. Сознался бедолага. А куда он денется, если правильно поставить диалог.
Вынужден был, признаться, представить, в красках, как я беру сверкающую белым бытием нить лжизни, ведущую от моего затылка к самому небу, оборачиваю вокруг шеи мужичка и… Тут он и съехал. Не пришлось реально тратить артефакт.
Имя автора подмётного письма я тоже выяснил, и на кляузе подпись обидчика получил. В обязательном порядке. Работать мы обучены. Работать мы умеем. Да здравствует Теневой Кабинет! Чтим Предков! [когнитивный сбой, 2ms]
Зачем, спрашиваю, вредил. Жертва моего изыскания – индивид в средних летах – молчит. Траппер в прошлом, думаю.
Не знаю, что меня кольнуло не в то место – забываю, зачем пришёл. Спрашиваю у тележника, а не в их ли мастерской выковали такой приметный знак на задник колы, в виде гарцующего коня.
— Да что Вы! — снисходительно улыбается слесарь, — это тавро одной из самых престижных арганорских мануфактур.
— Вот как, — удивляюсь я. — А что, любезный, видел ли ты у нас в городе такую?
— Видел, как не видеть. Делали ей даже замену колёс.
— Зачем ей замена колёс? Она же совсем новая. Я её видел.
— А Вы сами посмотрите, — потянул меня на внутренний двор трудник. Через несколько шагов он опомнился и спросил, — Вы, надеюсь, имеете право; в рамках изыскания?
— Всенепременно.
Под навесом стоят четыре треугольных монстра из потустороннего мира. Я присел на лавочку, благо прямо тут и подвернулась. Снял шляпу. Тут же был столик и жаровня с углями для подогрева блюд и напитков.
— Может, эликсирчика? — участливо спрашивает работник.
— Наливай!
К напитку монахи принесли горячие мясные пироги, обильно сдобренные маслом.
— Поясняй, — велю я, откусывая уже от второго пирога.
— Вот эти сосиски, которые припутаны с внешней стороны, они на дорогу опираются. Это рыбный пузырь, от рыбы какой-то из южного моря. Не проткнуть. Шилом, если постараться, то можно. А гвоздём ржавым – нет. Треугольник из тонких стальных членов сработан, словно гусеница. Три колеса в основаниях треугольника подрессорены, каждое по отдельности. На таких штуках и по дороге можно, и по снегу. Даже по глубокому, если лошади пройдут, конечно.
— Шик. Зачем владелец их снял? — покрутил я подбородком. — Что за кола без колёс?
— Не могу знать, — начинает было слесарь, но после моего молчаливого прикосновения к жетону говорит, — «светиться» не хотели. Так и выразились. Хотя какой уж тут свет, тьма чёрная. 
— А чего же они тогда тавро не свинтили?
— Это была бы манипуляция, с явным изнароком ввести в заблуждение. Сами кодекс посмотрите.
— Надо же, — не в первый раз я пожалел о своей низкой успеваемости в Академии изысканий. Тут трудник явственно засуетился глазами, заёрзал как-то и предложил:
— Новая сделка?
— Жди, — говорю.
* * *
На пути из Омеги к Альфе, Эмма сделала остановку в центре связи. Она застала г-жу Северныйветер в нейро-кресле и в расстроенных чувствах.
— Неужели это я? — Аделаида в задумчивости «трогала» пространство в окрестностях своей верхней губы, подобно тому, как некоторые мужчины поглаживают усы.
— Смущает, что это тележник-трудник, да? Выбросьте из головы. Сословия в новом мире вряд ли сохранятся; «железной» прошивки этого фактора нет. Важен характер, мотивация. Всё остальное приложится.
Эмма подала Аделаиде воды.
— Но у вас есть настоящий повод для беспокойства. У вас не получилось, Аделаида. Вы не смогли нанять сама себя. Пробуйте ещё раз. И не думайте вы о судьбе тележника. Я вот, например, и вовсе конём буду.
— Что, правда?!
— Конь же разговаривать не умеет. Как и я. Причём не факт, что коренным конём. Джинго не нашёл пока такого. Так что либо пристяжным, либо и вовсе в банальной четвёрке, а не в птице-тройке. Чего сильно не хотелось бы.
У Аделаиды не было слов.
— Пробуйте, коллега, пробуйте, — по-профессорски настроила Эмма Аделаиду на Игру. — В уборную не забудьте сходить предварительно. Вы теперь видите, как вы сами себе зубы заговорили? Разберётесь? Сами-то с собой… Ну, я за вас спокойна – вы смогли его на паузу поставить. Он того и гляди зарядил бы вас каким-нибудь нонсенсом и выпроводил, не солоно хлебавши. Ну, то есть не он, а вы сами.
Аделаида кивнула и Эмма-омега продолжила путь к студии Альфа.
* * *
«Я, Аделаида Северныйветер, находясь в тележной мастерской», конечно, понимаю, что трудник хочет продать мне какую-то информацию, причем вне протокола и в отрыве от всего предыдущего контекста. Денег от меня он не может ожидать, не тот у меня костюм. Выпить, опять же, предложил. Олух я, спору нет. Но, с другой стороны, я не только в служебный журнал свою инспекцию сюда не внёс (это, учитывая специфику моей работы, обычная практика, не говорить гоп, пока не перепрыгнем), я даже не сказал никому, куда пошёл.
Можно и уйти просто, в случае чего.
— Принято, — говорю я, понимая верхним умом, что даю слабину. — Давай сделку.
— Кола та – пуленепробиваемая. — Трудник сказал именно то, что сказал. Я всё-таки переспрашиваю:
— То есть, если в мушкет или штуцер насыпать пороху, забить свинцовую пулю, выстрелить в упор в стенку коляски, то фрагменты свинца не попадут во внутреннее пространство?
— С десяти шагов и далее – нет! — И он для убедительности делает жест рукой, всеотвергающий такой, энергичный.
— У вас эти гады что делают? — киваю я на четыре огромных треугольника.
— На сохранении. Под сенью Предков.
Я поднимаюсь, водружаю шляпу, бросаю подписанную кляузу в жаровню, жму труднику руку формальным «рекоцилео» и иду восвояси.
Зачем я ушёл? Как мне вернуться? Я присаживаюсь на лавочку в сквере подремать. Просыпаюсь, достаю из широкого обшлага своего сапога документы. Три инвентарные позиции. С первым просто – купчая на колу. Действительно арганорского производства, на индивидуальный заказ сделанная. Дальше: карточка необычного содержания. «Взаимонаправленное сосредоточение предложений о покупке и продаже информации и активных действий, применимых в области сдерживания или провоцирования каменного кораблестроения». Это я просто выучил, на всякий случай, а потом сжёг, от искушения подальше. Третья инкунабула – на языке Предков. Решаю на этой основе снова нанести визит труднику.
Тот не рад моему новому визиту и скрывать этого не стал.
— Доброе утро, мастер... — тут он внимательнее смотрит на жетон, — магистр
«Неплохое очередное начало», — думаю. Я поднял во сне свой сан! Вот я молодец. Так, зачем я здесь? Не помню, но стараюсь развить успех:
— Я по делу, уважаемый, надолго тебя не отвлеку. Может, присядем, — увлекаю я его во внутренний двор и занимаю место так, чтобы устроившемуся напротив труднику солнце светило в спину. В важной процедуре нет второстепенных деталей, а я люблю свои процедуры.
Я кладу на стол монету в пять тэллеров, которую предварительно выбрал из самых незатертых, а после этого отполировал об войлок моего зимнего унта. По лицу трудника я убеждаюсь, что ярко сверкнувшая в выгодном освещении монета произвела нужное мне впечатление. Он не умеет читать воздух, и это хорошо.
— Тут оплата тебе подоспела по договору долгосрочного обслуживания той чёрной арганорской колы, с оплатой в конце каждой селены, — говорю я, выкладывая на стол бумагу. В догонку – купчую на колу. Почерк в договоре и в купчей совпадает. Датировка: селену назад.
— А как же господин владелец... — начал было трудник, но я прерываю его.
— Умер, — говорю. — Веду вот изыскание, закрываю его долги.
Я нагло вру.
— Договор подпиши, будь любезен, а то в прошлый раз недоработали. И колу перегони на вашу скрытую стоянку, пока изыскание идёт. Вот поручение.
Он отвёл взгляд вправо-вниз и потрогал ладонью заднюю часть своей шеи, выражая спокойное попустительство.
Тут я высыпаю на стол ещё шесть монет по пол-тэллера, тоже заблаговременно прошедших предпродажную подготовку валенком:
— И катки обратно переставь на изначальные, будь добр. Это уже по соглашению с моей канцелярией. Бумагу по факту выполнения работ принесу.
Пока трудник ошалело пересчитывает деньги, я театрально в полуобороте махнул ему шляпой «счастливо оставаться», сделал вид, что ухожу, не забрав подписанного им договора, но к тому моменту, когда трудник ссыпал монеты себе в кошель, я оборачиваюсь:
— Да, кстати. Чуть не забыл. Жалобы тут поступали на тебя. 
Зараза! Ну что за чёрт меня дёрнул!?
Он поджал крайние фаланги пальцев правой руки в выражении раскаяния.
Смотрю на него в упор. Кисть второй руки положил на договор. И указательным... по месту подписи легонько постукиваю.   
* * *
На пути из Альфы обратно к Омеге Эмма-альфа сделала привычную остановку в центре связи.
— Это не то, что нужно, Аделаида, — вынесла вердикт Эмма. — Это провал. Вы опять сами себя то ли отвлекли, то ли обманули. Пойдёмте на обед. Время у вас есть, а сил нет.
Отбыв молчаливую, но сытную трапезу в столовой, они вернулись к нейро-терминалам.
— Знаете что, возьмите мою косынку, — Эмма сняла маску и вложила её в ладонь Аделаиды. — Когда эта падла… ой, извините, когда вы сами снова попытаетесь водить вас за нос, вы эту тряпочку сожмите. Смотрите, видите, какие здесь замечательные огурчики кривенькие. Вы такой огурчик вставьте обидчику прямо вместо носа, под жёсткие его усы. Будет знать. Я туда надышала, конечно. Но оно, может, и к лучшему. Надеюсь, закашляется хитрожопое создание. Там, кстати, ещё немножко горчицы попало. Ну, работайте.
И Эмма отбыла на Омегу.
* * *
У стойки портье я получаю отлуп, в том духе, что если каждый встречный будет представляться подчинённым одного из наших постояльцев, нашей гостинице придётся переквалифицироваться в секретариат.
Признав облокуцию портье адекватной, я прошу его узнать, где обитают подручные моего будущего патрона. Тот ответил, что безликий путешествует без подручных и даже без слуги. Это не просто странно, но подозрительно. У дознавателя такого ранга должно быть минимум два порученца, приставленные по штату или вольнонаёмные, по желанию самого дознавателя.
Приходится идти на подкуп. Я прошу портье отнести дознавателю записку, приложив монету в целый тэллер. Сработало. Тот сходил наверх, быстро вернулся и самолично провёл меня в палаты на третьем этаже, под крышей. Помещение как минимум двухкомнатное; я сижу в первой комнате и жду, пока безликий выйдет. Он заставляет себя ждать не более трёх минут.
Типичный служивый крепкой комплекции. В служебном тёмно-бархатном балахоне с глубоким капюшоном, но с открытой головой. Балахон не скрывает носков сапогов, кожа которых показалась мне посредственной для индивида такого достоинства (безликий – высший ранг дознавателя).
— Магистр Северныйветер, приветствую Вас официально, — произносит он, чтобы столкнуть беседу в строго формальное русло. — Я предлагаю следующие замены в категориях наших бесед: вместо намерения – конфигурация; вместо оценки – перспектива. Также предлагаю обязательные дополнения в набор столпов взаимной коммуникации: принадлежность и протяжённость.
Ого, нешуточный врачъ.
— Понял, — просто отвечаю я.
— У Вас есть, что доложить в качестве рапорта по делу?
— Так точно.
— Излагайте.
— Я изъял у одной из жертв методичку по финансам на языке Предков, адрес явки на предмет ледоколов, пуленепробиваемый вездеход арганорского производства под двух лошадей с купчей, — не стал я тянуть кота за хвост.
— При каких обстоятельствах? — спокойно спрашивает дознаватель, хотя мне показалось, что на понятии «ледокол» его зрачки слегка сдвинулись влево и вниз.
— Он хотел меня убить и привлёк девять сообщников, — просто отвечаю я. — Получилось наоборот.
— Похвально, — сказал дознаватель через пять ударов сердца, — маэстро Бозейдо к Вашим услугам.
Он протягивает мне руку. Я с удовлетворением отвечаю на рукопожатие и приношу Клятву строгой, сжатой в струнку ладонью к небу – «урар».
___ [сбой памяти]
Трудник не удивился, когда я на мгновение показался ему из-под маски безликого. Но на требование накрыть на стол вытягивает физиономию.
— Заплатим, — успокаивает его Бозейдо.
Нам подали крупную курицу с вертела и варёные земляные яблоки с квашеной капустой. Пока ждали еду, нещадно накачивались монастырским.
— Ваша служебная форма становится в Фольмельфтейне обременительной, — замечаю я Бозейдо. Я снимаю балахон и передаю труднику с просьбой застирать свежие пятна. Маску прячу в сапоге. Маэстро меня понял правильно:
— Действительно, в высшей степени необычно, что простецы демонстрируют предтечи открытого бунта. — Он не стал развивать свою мысль, уплетая за обе щёки, и спрашивает вдруг у вернувшегося трудника: — Семья есть?
— Тутока ни у кого нету, — переключается в режим лихой придурковатости трудник в последней попытке улизнуть.
— Игрок? — маэстро кивает в сторону ипподрома.
— Апирия, барин, — жмёт плечами трудник.
— Отлично. С нами поедешь. Десять тэллеров в селену жалованья. Веди к наставнику, выкуплю тебя, — не предполагающим возражения тоном говорит Бозейдо.
* * *
Бегом добежав с Омеги к узлу связи, Эмма озолотила зал возгласом:
— Бинго, Аделаида. Гениально! — оранжевые серьги её так и плясали. — Вы наняли себя и себя же третьим лицом. Что ж, решение валидное. Не покорность, но акт трансцендентального выбора.
Г-жа Северныйветер, липкая от пота, откинулась в нейро-кресле.
— Кто такой Бозейдо? — спросила она наконец.
— Это имеет значение? Седьмой сын седьмого сына. Посейдон, по-нашему.
— Что такое каменное кораблестроение?
— А это имеет значение? Не берите в голову, Джинго что-то придумал опять.
— А что за пулестойкая карета?
— Вот про это знаю, но расскажу потом. Тяжелый день был.
— А других вы так же экзаменуете?
— Вы действительно ждёте от меня ответа? Вам недостаточно моей признательности и моего признания? Идите работайте, дорогая – у вас в кампусе тысячи сектантов того и гляди с ума сойдут, — улыбнулась Эмма. — И косыночку верните, пожалуйста. Это подарок мне был.
<>


Глава 7. Прах и веер

~
К остановке подошёл рейсовый автобус. На его корпусе, поверх всех окон и дверей, была реклама – лого «H» и слоган «O PAX».
— Отпала «Americana», а? — кивнула на надпись Эмма. — Больше нет в отелях «гостеприимства, мира и порядка, навязанных силой». Куда мы катимся.
— Зато обращение к божеству. «O tempora… O Pax», — отстранённо прокомментировал Джинго. — Нет худа без добра. А едем мы на остров-маяк, прах Вольтижёра развеять.
— Он умер?! Когда? — ужаснулась девушка.
— Вчера доставили, — Джинго с глухим металлическим звуком постучал по своей сумке.
— Ничего себе…
— А чего… дождался и ушёл, — взвешенно сказал Гидродинамик.
— Чего дождался?
— Межпланетный зонд с его подарком Юпитеру лег на курс на прошлой неделе.
— И что там?
— Фара, известно что. Хотя маяк военный – я кое-как нашёл проводников, чтобы туда доставили. Может, там бывший зенитный лазер. Желание Вольтижёра: непременно там. Чудак. Но в потакании нелепостям чудака – особая мудрость.
— Я про Юпитер, милый, — Эмма отнеслась к рассеянности Джинго с пониманием.
— Аа. Это ещё чудесатее. Пол считал, что Юпитер, накормленный его коконом, станет живым и вырастет до самого Солнца. Кража огня – старинная забава элит. Пол был озабочен высшим светом. Но нам-то что? Побудем наедине, по пляжу погуляем, — улыбнулся Джинго.
Автобус сошёл с идущего вдоль океана шоссе, проехал с четверть мили и свернул к автобусной остановке. Пляж был виден уже отсюда. Хотя поездка заняла всего с полчаса, здесь был иной мир. Другой климат. Другая растительность. Гряда холмов расположена так, что по разные её стороны экосистемы выглядят как дальние родственники.
Они шли вдоль ровного широкого пляжа. Ошмётки водорослей, будто резиновые трубки, валялись тут и там. Судя по разбросу в кондиции разных кусков, день ото дня они меняли цвет со светло-зелёного на чёрно-серый. Эмма их нещадно распинывала, а Джинго обходил.
— Мы дойдём по пляжу до самого маяка? — засомневалась Эмма. Джинго в ответ указал ей на идущую недалеко от берега безмачтовую яхту.
Эмма видела подобное судно вживую в первый раз. Они стали популярными всего пару лет назад. У них, как и следует из названия, нет мачт. Кайты захватывают быстрый ветер в вышине. Яхтсмены пристёгиваются и к палубе, и к кайтам. Палубные фалы пружинят, и спортсмены работают в широком радиусе, вальсируя по палубе на растяжке меж двух стихий.
— Зря ты показал мне яхту, — сказала Эмма.
— Чего так? — Джинго посмотрел ей в лицо, делая свою ладонь козырьком от Солнца.
— В прогулке по океанскому пляжу заключена уникальная благость.
— Не спорю.
— А самый надёжный способ испортить эту радость – двигаться по пляжу по какому-то делу.
— Может, это и не наш транспорт, — успокоил её Гидродинамик. — Шагай себе бесцельно.
Был выбор: преодолевать трение слишком рыхлого, но зато сухого песка, либо же подчавкивать при каждом шаге песком плотным, но слишком влажным. Оптимума в тот день не было. Равнодушный полумесяц залива сначала обманул их, скрыв часть дистанции при визуальной оценке через воды, а затем вымотал ходьбой. К становищу яхтсменов они подошли уставшие.
* * *
Их было несколько. Гидродинамик сознательно отказался от подсчёта – люди могли оказаться с ненужным фоном. Мужчины были с изящными тросточками, в которых Гидродинамик заподозрил скрытые рапиры. Они были заняты попытками разжечь снесённые с окрестностей в кучу влажные коряги.
Среди них была одна девушка. В её левой руке был веер.
— Одолжите? — он принялся изображать, как он нагнетает в зачатки костра кислород её веером. — Вы понимаете?
— Воззришь ко мне улыбкою – пойму, — ответила та.
Все мужчины по-доброму заулыбались. Костёр под напором Гидродинамика быстро занялся. Джинго и Эмма молча уселись к нему, чтобы не мельтешить. Никто ни с кем не разговаривал. Люди с яхты готовили еду. Эмма задремала. Джинго наслаждался океаном. Наконец, оставив уху настаиваться, они разлили всем по кружке чая и расселись у костра. Откуда-то из-за круга всплыла гитара. Один из них негромко наигрывал, но не пел.
— Дай ми ягод тех багряных, молю, — обратился один из яхтсменов в девушке.
— Седьмицу шестую вкушаеши их...
— И ничим же не вредим. Может, оживят нас обоих.
Джинго вытянул руку к гитаре. И получил её.
— Древяены корабли на водах вольны. Безмятежны, яко подобаити. Сребрены людие на брезе видны. Глаголюще о воле, — пропел Джинго, аккомпанируя себе иконописным, цикличным гармоническим базисом "DG-DA-GAD".
— Мы с другого континента, — сказал он, закончив песню. Голова и плечи Эммы заняли вакантное после гитары место у Джинго на коленях.
— По одеянию зрю, другичу.
— Про подлодку в заливе знаете? — спросил Гидродинамик.
Ему кивнули пара человек.
— Держите временные окна её отсутствия, — набросал он на листке из блокноута несколько строк.
Ему ещё раз кивнули, теперь уже с выжидающими взглядами.
— Заберёте моего друга? — спросил Джинго, кивнув на сумку.
— На юг аль на север? — спросил тот, кто прежде не участвовал в беседе ни жестом.
— Посоветуй, как мне воспринять тебя всерьёз, — спросил Гидродинамик.
— У мамы своей спроси, — не помешкав ни мгновенья, ответил тот на чистом локальном наречии. — Фоума несчастный! Пена!
— Я, мне казалось, упоминал, что я сирота, — без обиды сказал Джинго.
— Ну так пошарь в эфире, чего тебе стоит. Ты же не хочешь отказать ей в потенциальном праве быть твоим ангелом хранителем.
Гидродинамик создал последовательность фазового сдвига: четыре секунды на ХУМ, сильным сжатием, тяжестью, уходом внутрь; восемь – на НИ с её внезапной невесомостью и исчезновением страха; двенадцать на РА подобием вспышки тотального узнавания; и сорок на СА с мягкой пульсацией удержания парадокса.
— Прямо сейчас, — сказал Гидродинамик вслух, — отправленный мной на огромный валун между Марсом и Юпитером зонд выращивает три двигателя. Три, друг. Это не позволит ему промахнуться.
— Ужас объемлет нас, егда зрим кончину твою, — сказал другой яхтсмен. — Можем токмо вопль твой взмучный вторити. Отходим мы – не нужны мы вам.
— За расписание заплатите, — сказал Гидродинамик.
— Бро, лови один шот, — яхтсмен сделал движение, как будто передавал Гидродинамику мягким броском спичечный коробок. Гидродинамик сделал соответствующее движение, что он поймал. Но Эмма могла поклясться, что никакого предмета в броске не было.
— От земли сей чужыдыя уведи, — откланивались тем временем люди с яхты. По очереди. — Ветр благой веет, тёпл с полудня. Положим наш путь.
Девушка подошла к Эмме и с улыбкой отдала ей свой веер.
* * *
Яхта ушла. Уха и брошенный костёр остались на берегу. Джинго и Эмма пошли по пляжу в том же направлении, в каком двигались до привала.
Эмма молча сделала вывод, что это не был их транспорт. Но потом спросила:
— Что это за типы?
— Контрабандисты, кто ещё, — ответил Джинго.
Они шли какое-то время по пляжу.
Эмма спросила:
— Как доберёмся до маяка?
— Не хочешь ты попробовать решить проблему? — устало сказал Гидродинамик. — Что-то я притомился.
— Скажи точно, как звучала инструкция по транспорту.
— «Выйдешь на остановке “Потерянный свет”, десять-пятнадцать минут пешком по пляжу направо, там будет катер».
— А как пишется?
— Не знаю.
— Значит, ты просто спутал San Luz с San Luis. San Luis – через остановку отсюда, на юг. Где ты там нашёл «потерянный» – вопрос к твоей бедной голове. Пошли на остановку, переводчик. И в этот раз – лучше по дороге.
* * *
Когда показался островной маяк, Эмма стала разглядывать его с величайшим интересом. Это был новострой. Но какой! Квадратный высоченный фундамент имел ярдов сто по стороне; медь и чёрный обсидиан в облицовке чередовались во фрактальном узоре. Совокупный цвет получался оранжевым.
Нижний рабочий этаж состоял из шестнадцати лепестков-эркеров, второй – из восьми. На пути вверх, медь сменялась на сусальное золото, а обсидиан – на огненно-красный камень. Далее следовал пирамидальный подъём в восемь ступеней. Каждая ступень – квадрат, повёрнутый на четверть круга относительно низлежащего. Сквозь всё строение, протыкая его, шла треугольная в сечении массивная мачта, на вершине которой была фара маяка.
Катер причалил. Эмма сбежала на платформу и побежала вокруг маяка, как ребёнок. Джинго сказал человеку «через час, пожалуйста» и последовал за Эммой.
Шагом обойдя здание, он её увидел. Она стояла спиной к нему. Два ярко-оранжевых каблука, похожие на сужающиеся к земле ножки бокалов. Великолепные загорелые икры. Оранжевый же квадрат короткой юбки повёрнут на соблазняющие тринадцать градусов. Застёжка прикрывает позвонок с самым сокровенным номером. Голая спина, перетянутая сплюснутым иксом бретелек лифчика. Сложная геометрия туго обтянутых кожей худых лопаток. Тонкие плечи. Тугая изящная шея за занавесью из шаловливых прядей каре, колышимых ветром.
— Любишь фары? — спросила она, указав взглядом наверх.
— Избыточно светят. Как позор, — ответил он.
— Как фараон! — у Эммы было игривое настроение.
— «Фараон» – это «большое поместье», администрация президента, по нашему. Слово служило прикрытием провала.
— Не поняла.
— Тщеславные иноземцы, которых аудиенциями с монархом не удостаивали, а подпускали лишь к функционерам из его аппарата, в своих родных краях подменяли смысл. Они намекали, что «видели Самого», не будучи при том в состоянии произносить слова правильно.
— Вот оно что, — протянула Эмма. Поэтому «лампа» лучше?
— Тоже мерзость. Лампадка – обман в церкви. Причина пожаров. Потереть лампу значит джинн. Меня так в детстве дразнили.
— Тебе не угодишь.
— Почему же. Светец.
Они обнялись.
— Очень рад тебя видеть, милая.
— И я. Ну что, развеем прах с самого верха? — сказала Эмма.
— Зачем? Ненужный пафос. Нам же в лицо ветер содержимое и сдует.
— Веером прикроемся, — покрутила Эмма в руке подарок.
— Да ну тебя, — серьезно сказал Гидродинамик. — Тут ничем не хуже.
Эмма кивнула. Джинго открыл урну. Он явно не ожидал того, что оказалось внутри. Там была сотовая структура, в которой копошились мушки. Они были вялыми. Но было заметно, что воздух сразу пошёл им на пользу. Они стали оживать, задвигались быстрее. Соты были, видимо, построены насекомыми из смеси глины и пепла Вольтижёра.
— Говорю же – чудак, — объясняющим тоном сказал он.
— Запускай тогда на воду, — предложила Эмма, — пусть плывут. Не тут же оставлять.
У Джинго на этот счёт инструкций не было. Если кому-то передают прах с просьбой «отвезти на маяк в море», это должно означать развеивание оного праха над водой. Оставить урну на суше? Абсурд. Высыпать соты в воду? Тоже странно.
Он пожал плечами и опустил урну в воду. Та поплыла. Её довольно быстро отнесло на значительное расстояние. А затем откуда-то взялись попугаи. Они кружили над урной и норовили сесть на неё. И, очевидно, выклевать содержимое.
— Всё-таки умудрились попасть в ситуацию, — улыбнулся Джинго.
— Тебе смешно? — сказала Эмма. — Сделай что-нибудь!
— Что?
— Ну сплавай!
— Это точно нет, ни в коем случае, это не про меня, — длинно отрезал Гидродинамик. Потому что не надо путать водяного с моряком, а уж тем более – с гидродинамиком.
— Не знаю. Расстреляй их чем-нибудь.
— Чем?
Эмма быстро нашлась:
— Это же боевой лазер, — указала она фару маяка.
Гидродинамик решил применять тактику «сама постепенно остынет» и не стал объяснять Эмме всей абсурдности предложения. Положим, подключиться к оружию он мог, хотя и был единственным на всём континенте, кто бы за это в принципе взялся. Но это зенитное орудие, оно вниз не направляется. Чисто теоретически, можно было бы направить его на спутник с зеркалом, но этого не просчитать вот так с наскоку.
Джинго покачал головой: не могу, мол.
— Хоть на Луну вой, — девушка была в отчаянии.
«На Луну», — подумал Гидродинамик. На Луне есть уголковые отражатели с известными всем координатами. Но они на то и уголковые, чтобы отражать луч ровно назад. Он просто осветит саму фару обратным, ослабленным лучом.
Чтобы луч отклонить и распугать птиц, кто-то должен сыграть на Лунной поверхности отражателем, как ракеткой для пинг-понга, причём в пикосекундном режиме. Невозможно.
Тут он вспомнил про один «шот» от «бро». Гидродинамик планировал использовать его на то, чтобы отрезать длинный как экватор хвост а-мрака, тянущегося за ним из многих прежних времён. С другой стороны, в новый мир хвост и так не пролезет. По крайней мере, он на это рассчитывал с самого начала проекта. Эмма, опять же, просит. Была-не-была. Кроме того, он сам был не прочь посмотреть, как выглядит шоу «подпаливание попугая», стоимостью в квинтиллион старых добрых глобальных денег.
* * *
Через полчаса из здания маяка вышел совершенно мокрый от пота Гидродинамик.
То время, пока Гидродинамик взламывал маяк, направлял лазер, обстреливал Луну, устраивал на ней с помощью «шота» контрабандистов земле… лунотрясение, которое сместило луч в нужный момент в нужном направлении, разгонял пернатых, Эмма пребывала в сиянии блаженства.
По воде ходил очень тонкий, безобидный уже энергетически после столь дальнего путешествия «туда и обратно» луч. Продолжалось это секунд десять-пятнадцать. Он не бил в одну точку, его носило петлями, радиусами. Может быть десятки метров, может сотни. Он не попал ни в одну птицу, ни в урну, но распугал всех. Кроме Эммы. Она взяла в руку веер, разложила его полу-луной и выставила в сторону на вытянутой руке. Луч, на одном из проходов, поджёг тончайшую бумагу. Эмма протянула его Гидродинамику:
— Ну что, светец нужен? Чем хуже лучины?
Джинго принял подарок с благодарностью. Даже отвесил полупоклон.
— Палёное на то и палёное, чтобы передаривать, — оценил он жест подруги.
— Так ты полетишь с нами в новый мир, милый? — спросила она, когда эпичная битва с попугаями закончилась. — Что-то я так и не видела именно твоего персонажа.
— Конечно. Тут-то не на что будет смотреть.
Гидродинамик посмотрел на неё:
— Я вот что подумал. Ункно сирота. Цернус сирота. Люба сирота. Аделаида тоже. И я сирота.
— Из-за лампы? Сгорели? — спросила Эмма.
 — А ты, Эмма, ты сирота?
— Не знаю, — честно ответила Эмма. — Не помню. А зачем тебе? Для ровного счёта? И вообще, неужели ты до сих пор не попытался меня «пробить»?
— Неизвестно, какие мушки в голове у Апостола. Может, он такой фильтр включит.
— Хочешь найти моих родителей, если они есть, и ликвидировать? — игривость могла бы показаться Гидродинамику неуместной, но не показалась.
— И снова не про меня, — ответил он с широкой улыбкой. — Ликвидировать буквально значит превращать в жидкость. Я не стремлюсь создать новую жидкость. Мне существующей достаточно.
* * *
После обратной прогулки, затянувшейся на весь оставшийся день, они вернулись в гарнизон и разошлись по своим сторонам.
Мужчина – на южную. Женщина – на северную.
<>


Глава 8. Гидродинамэсса

~
Эмма вышла из оформленной чёрным студии «Альфа», чтобы отправиться в центр связи. Дверь она за собой не заперла.
Тринадцатью минутами ранее она выходила из оранжевой «Омеги» с тем же намерением. Но передумала и очутилась в студии «Альфа». Джинго оказался прав, подумала она. Он не перепутал оформления интерьеров местами. Ведь как сгладить прыжок в новое начало? Прыгнуть с другого начала – с альфы. Плохо, когда трамплином служит конец, омега. И, наверное, правильно, что за спиной сейчас остаётся именно мрачная комната.
Все эти рассуждения нашли себе место в голове Эммы только лишь потому, что в эту дорогу не нужно было собирать чемоданов.
Эмма шла в центр связи, а в покинутой комнате на стеновой видеопанели шла терминальная новостная строка: Вторая звезда в Солнечной системе; Хаос в мире; Секретариат Императора, официально… Юпитер стал псевдо-сверхновой; Остались считанные часы; Смертоносный поток плазмы летит к Земле; Планета превратится в газо…
Иногда случается такое, что не может скрыть или переврать даже властная пропаганда. В небе действительно была вторая звезда. Пока много слабже Солнца. Но звезда. В гарнизоне, однако, сохранялась относительная тишина: тут люди и раньше жили исключительно для смерти.
* * *
Часом ранее, брифинг и итоговая презентация доктора Цернуса прошли буднично. В его большом кабинете были все шестеро квантонавтов, техники, а также старейшины сектантов. Джинго сидел рядом с Эммой в качестве рядового слушателя.
Цернус говорил о готовности дать операции ход. Пятерым – людьми, а Эмме, из-за незнания языка, – конём. Он говорил о птицах-фамильярах, у которых та же задача: попасть в тела людей по прибытии. Он говорил, что фамильяры «хуже» животных. Он говорил: получится у них, получится и у Эммы. Он констатировал «объезженность» всех персонажей. Он надеялся на договороспособность Апостола.
Доктор сокрушался, что изначально он рассчитывал на «до-форковый» аккаунт риттера Ункно, который позволил бы войти в «Седьмую башню» в игровом прошлом. Аккаунт риттера, дескать, жил в ещё старом, изначальном блокчейне системы. Доктор планировал за счёт этого сделать точечные инвестиции в качестве «попаданца», чтобы создать в настоящем промышленную базу и стабильную политическую нишу. Однако, выразил сожаление доктор, по прибытию риттера в гарнизон аккаунт оказался «апдейтнутым», а сам риттер – невменяемым.
— Это ты украл будущее? — шепнула Эмма и толкнула сидящего рядом Джинго в плечо.
— Посейдон. Родился, — пожал тот плечами. — Персонажей заказывали; получите.
Эмма подумала, что без клана Бозейдо с его обширнейшими связями… Мысль её свелась к тому, что если просишь джинна исполнить желание, будь готов к исполнению буквальному.
— 17 сотен настоящих душ – бесплатно, — добавил Джинго, указав пальцем на потолок.
— Молодец, я не спорю, — похвалила его Эмма толчком в левую почку.
Доктор ещё какое-то время посокрушался на этот предмет, но заседание прервал вой сирены. Вспышек и взрывов не последовало. Аделаида поспешно вышла, настойчиво предложив всем оставаться на месте. Все и остались: полезли в свои девайсы смотреть новости. Новости были.
* * *
В центре связи, в ряду из шести кресел два по центру отводились Джинго и Эмме. Цернус и Северныйветер сидели слева. Ункно и Любовь Ефимовна – справа. Аделаида напомнила, что в игровом времени у них как минимум несколько суток, а то и неделя, поэтому торопиться не нужно. Ока сказала, что все оговоренные процедуры следует проходить максимально вдумчиво, не давая себя смутить.
— Отрезываем! — скомандовал доктор с акцентом жителей своей родины.
Без излишних сантиментов квантонавты отбыли.
* * *
[Я Эмма], и мне есть, кому сказать о своей смертельной усталости. Я могла бы сказать это Джинго, который сидит сзади в повозке. Я могла бы сказать это Аделаиде там наверху, на козлах. Другим трём. Но мне некем сказать.
Мои ноги ноют от этой гонки по ледяной пустыне. Господи, как мне тяжело. Дилижанс роскошным ходом продвигается вперед, изредка рассекая снежные наносы. Доктор Цернус преувеличил объезженность персонажей в своём докладе. Боже, как я устала.
Никогда ещё я не скакала в мире, который растёт под моими копытами. Никогда ещё я не двигалась, утаскивая за собой само пространство. Никогда я не испытывала движения, в котором нет траектории.
Перед полётом Гидродинамик объяснил всем нам, что Посейдон обязательно защитится от Зевса. Пусть Зевс и растёт как бешеная клякса из старой гнилой юпитерианской слизи – Посейдон его встретит на своих границах чистой новой плазмой. В той плазме будет жить новый квантовый самоисчисляющийся мир на кутритах, троичных квантовых элементах.
Гидродинамик полагает, что Посейдон смахнёт безвольного Апостола. Посейдон начал впитывать в себя разбросанных по миру Игры членов клана Бозейдо. Он, Гидродинамик, хоть и Бозейдо, он останется с нами, чтобы мы не растворились в Посейдоне.
Посейдон сильный. Посейдон стал другом великому рыцарю – риттеру Ункно. Пусть смеются невежи частушками: «Ункно-Ункно синий нос». Посейдон поцеловал риттера в самое темечко. Теперь Посейдон знает о плазме столько, сколько когда-либо хотел и мечтал знать добрый риттер. Это помогло Посейдону. Посейдон ценит добрую помощь. Посейдону, возможно, ещё придётся заплатить, когда енот схватит его за самую ось.
Посейдон быстро растёт, приглашая в себя все милые атомы на своих границах. Посейдон растёт честно. В нём славные волны. Упругие и быстрые. Посейдон не соперник доктору и его команде. Он их союзник. Не друг, но соратник. Не товарищ, но единомышленник.
* * *
К трём пополудни пуленепробиваемая повозка на треугольных катках-гусеницах стоит в прямой видимости холма, скрывающего под собой руины. В повозке Джинго, Цернус и Ункно. На козлах Любовь Ефимовна и Аделаида Северныйветер. В упряжке я и двое пристяжных. В небе над нами – фамильяры Джинго.
Поверх холма – двухпалубная хижина чернознатца. Они выходят из повозки. Джинго говорит со мной, гладит меня по крупу. Он помнит меня. У Джинго своё лицо. У остальных – чужие. Аделаида – воин. Люба – пухлый аббат. Доктор и риттер – молодые парни. Аспирант и клирик. Они гуськом вошли в избу, испытав суеверную судорогу от того, что вершина Великой горы смотрит им точно в спины. Хижина увеличилась. Они выходят через час, в своём земном обличье, за ними выбегает чернознатец:
— Вы поймите, — разгорячён он, — моя роль в том, чтобы открывать двери, а не в том, чтобы проталкивать вас в них.
Мы продолжаем гонку. Тройственность чувствую, как коренной о двух пристяжных.
— Помнишь ли меня? — ржу я в надежде, что Джинго услышит и поймёт. — Помнишь?
— Забывать он начал, девочка, — кто-то вмешивается в мои призывы к любимому.
— Вы кто? Кто здесь? — пихаю я мордой пристяжных, марая их своей пеной. Но это не они. Эти двое – бессловесны.
— Смотри выше, тут мы, — каркают мне сверху. — Мы – Бозейдо. И возлюбленный твой – тоже Бозейдо. Мы его фамильяры. Я ворон. И он ворон. Он ворон. И я ворон. А ты – конь. Кррааа!
— Срамота! Срамота! — громко ворчит на козлах персонаж Северныйветер.
Тело старого трудника стало теперь молодой Аделаидой, как в жизни. Любовь Ефимовна, бывшая до визита к чернознатцу аббатом-мужчиной – теперь снова пожилая дама. Она сидит рядом с Аделаидой на козлах и не помнит ничего, кроме своего гнева.
В кабине – тишина. Эмма прислушалась к нескончаемому монологу Аделаиды и поняла, что персонажи получили лица и тела людей, своих со-рулевых, не просто так. Без этого нельзя предстать перед Апостолом со словами «Я человек. Я такой-то. Хочу им и остаться». Апостол – формалист.
Выяснилось, что плата за проезд состоит в том, что сидящие в персонажах люди начали быстро замещать людскую память опытом персонажей. «Уж лучше конём, — подумала Эмма и волей-неволей переосмыслила решение Джинго. Но вспомнила про остающийся риск не доехать: — Или зайцем».
— Прошли? — говорит в небе ворон ворону.
— Прошли.
— Чисты?
— Чисты.
— А что мы попросим?
— А что у нас есть?
— Сочувствие. Кррааа!
— Поэтому и попросим не для себя.
— О чём вы поёте, птицы добрые? — спрашиваю я, Эмма.
— Про время. Вам его всегда было мало, — отвечает один ворон.
— Мы поём гимн настоятельности, — отвечает ещё один ворон.
— Помнишь милая, он тебе рассказывал про часы, где ночь и день текут по разному? — спрашивает один ворон.
— Не помню, птицы добрые, не помню. Кому ваш гимн?
— Осознающему свидетелю, — поёт ворон. — Теперь будет времени много, а мира мало.
— Посейдону приходится самому делать своё место, — подпевает ворон.
— Он не может взять и пойти, — затевает ворон перекличку.
— Ему надо сделать то место…
— … куда он хочет пойти.
Тут Эмма удивилась, какие разные могут быть у воронов голоса, и поняла, что это они, вороны, уже «прошли». А она – ещё нет.
* * *
— Волки, — буднично говорит Северныйветер и тормозит меня. Орёт: — Мастер Цернус, быстро наверх! Маэстро Джинго, берите вожжи.
Далеко слева-спереди летит парламент зверей. Снег и наст им зеркалом. Голодные красные улыбки. Эмма поняла, что это её экзамен.
— Слушать сюда, — чётко командует Северныйветер, бывший тележник с крепкими руками. Я тронулась и набрала скорость, во всю свою лошадиную глотку воспевая желание пристяжных лететь за мной. — Направо забирайте! Нельзя допустить, чтобы хотя бы один гад смог приблизиться к лошадям. Успеет цапнуть за ногу – всё, бой в окружении. Можем и всех троих потерять.
Запаздывающие за туловищами хвосты. Хищническая уверенность. Голод. Стремление к мести, в котором нет ни плана, ни причины. Чернота шерсти по белому снегу в белом от пурги воздухе. Господи, как страшно! «Отож – и всех железом уничтожь», — громко, на пределе поёт Аделаида. Тридцать три ужасных пса. Видимость снижается. Аделаида кричит Джинго подавать сигнал по достижению ближайшим зверем нужной дистанции, затем замедление, ускорение, проверка пути впереди; сигнал, замедление, ускорение, упреждающий обзор. На каждом цикле я получаю в восприятии: щелчок арбалета, всплеск скулежа, новый труп или подранок. Нет, не примет мой милый смерть из-за коня своего. С тринадцатого зверя я погрузилась в транс…
* * *
Эмма пришла в себя и поняла: судя по тому, что она вновь находилась в своём теле, экзамен она прошла.
Эмма нашла себя в помещении, которое сложно назвать комнатой. Это был грот. Свод пещеры. Поперёк тянутся ребристые вмятины, прорези. Предметов и мебели нет. Дверей тоже. Пол ровный, в пыли. Скорее, это пыльца. Вместо одной из стен – туманная завеса. Температура в помещении комнатная. Влажность повышенная. Пахнет лесом. Вверху огромные плавные отверстия-ходы, откуда проникает свет. Света мало. У стен растут кустарники.
Все пятеро – в забытьи или спят, лёжа прямо на мягком мху под кустарниками. Рядком. У самой стены – Люба. С краю – Ункно. В центре Джинго.
Эмма направляется к выходу. Туман клочками. Она стоит на склоне огромного скалистого холма, заросшего ярко-зелёным кустарником. Небо затянуто светлыми тучами.
Вдруг она как-то резко оказалась вне тумана. В один удар сердца её зрение впитало столько, что веки сомкнулись сами собой, чтобы не повредить разум. Нельзя вместить. Она открывает глаза усилием воли, присев на почву. Нет, лучше улечься на спину лицом вверх. Вверх ли? Свет, проникнув в глаза, вновь создал зрительные импульсы, заставившие перевернуться и нелепо изогнуться в рвотном позыве. Десять ударов сердца, пятнадцать. Отлегло. Эмма прорисовывает увиденное в сознании, оставаясь добровольно слепой, вжимая веки друг в друга усилием, для которого мышцы не предназначены. Зрелище, раскрывшееся перед Эммой, оказалось немыслимо.
Эмма могла видеть необъяснимо, колоссально, головосносительно далеко! На сотни лиг. Она стояла на берегу ручья в пару шагов шириной и видела, как этот ручей уходит вдаль, видела, как он становится полноводной рекой, видела, как он превращается в широченный фьорд и морскую бухту. Эмма ошеломлена. Я продолжает сидеть на земле. Её тело охватил озноб. Она боится упасть в эту бездну. Сознание отказывается верить, что она надёжно внизу. Её руки вцепились в камни на земле. Она по-младенчески сучит ногами, её подошвы скоблят траву. У неё болят мышцы от странных бессмысленных усилий ухватиться за что-то, когда для этого нет способа. Пальцы каменеют.
Через какое-то время здоровье и молодость берут своё. Она вытаскивает организм из шока, мускулы из онемения, а сознание из стресса. Она уговаривает себя рассмотреть мир.
— Ты цела, девочка?
— Почти непереносимо, — отвечает Эмма, не в силах отвести взгляд от саккад глаз собеседников. — Вы кто?
— Мы вороны. Я ворон и он ворон. Он ворон и я ворон.
Перед ней стоят два человека с яхтенными снастями в руках.
«Вон наша яхта», — жестом показывает один на Безмачтовую на реке, которой становится ручей. Там же стоит и водяная мельница.
Насколько хватало способностей восприятия вбирать зрительную информацию, уходят во все стороны склоны вывернутой наизнанку Великой горы и серпенты пяти Великих рек.
Эмма сообразила, что это остров в море, заполняющем большую внутреннюю поверхность титанического цилиндра. Цилиндр медленно вращался, создавая притяжение к своим стенам. И да, физически легко объяснимо, почему перед ней открылся такой широченный горизонт. Одно дело стоять на выпуклой поверхности, хоть и огромной, как планета. Другое дело – на вогнутой, где каждый последующий план ландшафта местность приподнимает для тебя, как ряды кресел в театре, чтобы тебе было лучше видно.
— Пойдём с нами, девочка. Пусть твой милый спит.
— Долго ль он будет спать, люди добрые?
— Мы тебе купим шарманку, у тебя милое личико и крепкое холстяное платье, этот мир покрутится вместе с твоей песней. Ты же хочешь свою песню, милая? Конец гейма – это начало гейма.
— Хочу, люди добрые. Но боюсь.
— Кто тут страдает? Кто тут боится? Только ты. Никто иной.
— Зачем цилиндр, люди добрые?
— Зачем же тратить лишнее вещество, милая?
— Меня расстраивает, что я умираю медленнейшей из всех, — сказала Эмма, глядя на свои молодые человеческие ладони.
— Те пятеро в гроте вовсе не умирают. Им пришлось стать одним целым. На время. И ему пришлось. Ради них. Солидарная ответственность, слышала?
— А я?
— А ты не виновата. Зато ты теперь – лектотип. Первая.
— А вы?
— А что мы, мы – вороны.
— Что это за место?
— Посейдон строит мир, раз уж прежний дожил свой век. Когда-то можно будет увидеть и далёкие звёзды, как ты видела раньше. Жизнь всегда стремится захватить всё доступное ей пространство. Но пока до дальних далей не дошли руки. Но и тут хватит места, — Ворон сделал широкий жест рукой.
— Это край мира? — Эмма показало своим существом на самосветящееся небо.
— Да. Как видишь, край мира – это не мифическая граница видимой области Вселенной, из-за которой к нам просто не успел прилететь свет. И, тем более, это не результат какого-то глупого взрыва, непонятно из-за чего, кого и для чего возникшего.
— Вы будете на краю мира?
— Зачем же. Мы будем ждать, пока появятся черепа, чьи глазницы можно выклевать. На краю мира – всего лишь продукты жизнедеятельности того, кто мир строит. Иногда они отпихиваются очень далеко, потому что строить можно сколько угодно.
— Как странно устроен этот мир, — сказала Эмма.
— Ты странная девочка, как же иначе может быть устроен мир?
— А он точно придёт?
— Куда ж он денется. Вот Мельница, вот Гидродинамик. Встанет и придёт. Подожди. Он явит себя. А блудить здесь негде.
— Когда?
— [null]
Когда яхта ушла, Эмма постояла на берегу из вежливости. Затем она подошла к двери Мельницы и открыла её, отметив с усмешкой, что какой-то хитрец подменил волос. Но так просто хорошую Гидродинамэссу не провести.
Она оживила очаг, поднялась на третий этаж, распахнув по пути ставни на втором этаже, сварила себе кофе, распечатала пачку сигарет, лежавшую возле пепельницы [в виде] черепа Св. Отца Бернарда, и села у окна, зная, что кто-то в помещении был. Или есть. Впрочем, какая разница, если на вопрос «Когда?» нет ответа.
<>