Борщ

Борщ

Представьте себе озеро, в котором решили сварить всё, что растёт на грядках от Смоленска до Санкт-Петербурга. Свёкла плавала в нём кусками, похожими на сердца декабристов — такие же багровые, благородные и неуместные в этом бульоне жизни. Капуста свисала с ложек, как манжеты расстрелянного офицера.

Мясо покоилось на дне, как забытая конница Будённого, — тяжелая кавалерия, что когда-то рвалась в атаку, а теперь тихо распадалась на волокна под натиском времени и кипятка. Оно отдавало бульону последний салют жира — золотыми кругами, похожими на медали за взятие уже никому не нужных высот.

Морковь же была нарезана тонко, кружочками, и теперь лежала на поверхности, как солнечные зайчики, сошедшие с ума и решившие, что они — это монеты эпохи застоя. Они тускло поблескивали в мутной воде, обещая сладость, которую здесь, на этой кухне Гражданской войны, никто бы не рискнул назвать счастьем.

Сметана лежала поверху жирными островами, на которых, казалось, можно было бы основать новую цивилизацию — правда, не слишком долговечную, потому что ложка уже неслась к этим берегам, как ладья викингов.

Капелька уксуса упала в озеро не солдатом, а диверсантом. Резкая, кислая, она прошла по борщу невидимым разрядом, заставив вздрогнуть даже самые апатичные куски свёклы. Это был сигнал тревоги, приказ о наступлении кислоты на жир, мгновенный мятеж, который изменил цвет воды с багрового на ещё более багровый — цвет крови, которая только что узнала, что она не вода, а химия.
Зелень, которая плавала сверху была нарезана так мелко, что казалась изумрудной пылью.

А знакомый аромат поднялся над озером, как призрак старого дома. Он смешал запах мокрой земли, лукового обморока и лаврового листа в такой букет, от которого у декабристов, возможно, защемило бы впалые животы. Это был запах детства, которое давно расстреляли, но которое всё ещё поднималось паром над тарелкой, укутывая виски удушливым, родным теплом.