Перестройка. Женитьба тракториста... ч. 1

Дело было в селе Верхние Лягушки, в славном году тысяча девятьсот восемьдесят седьмом от Рождества Христова, или, если по-партийному, в третью годовщину перестройки и сногсшибательного  ускорения...

Перестройка в Верхних Лягушках ощущалась очень  своеобразно. В райкоме повсеместно развешивали новые лозунги про «гласность», но председатель колхоза дядя Петя по старой памяти называл это «матерным трёпом». Ускорение ощущалось только в том, что самогон теперь гнали не из сахара (который мигом исчез из магазинов), а из всего, что горит: из свеклы, из старых вареников с вишней и, как подпольно  шептались, даже из тюбиков с клеем БФ...

Главным бичом жизни в стране была антиалкогольная кампания. В райцентре позакрывали все винно-водочные отделы, и народ ударился в новую религию,  религию самогоноварения. В воздухе теперь постоянно  витал не запах уличной сирени, а устойчивый аромат браги, который местные жители радостно  называли «ароматом свободы».

Именно в этой нервной, пахнущей сивушными маслами обстановке, тракторист Колька Свистунов решил жениться на Люське, дочке заведующей фермой...

Колька был парнем видным: кудри, как у Высоцкого, только русые, а  сила в руках неимоверная,  мог трактор «Беларусь» домкратом поддомкратить за пару минут. Правда, была у Кольки одна странность: на танцах он любил рассказывать девушкам про устройство дизельного двигателя. Пока другие парни шептали девахам про любовь до гроба, Колька жарко дышал в ухо обожаемой им  Люське:

—  «А у дизеля, Люсь, степень сжатия ого-го! Аж в два раза выше, чем у карбюраторного!»

Люська просто таяла, как сосулька на солнце.
Её заводили с полуоборота эти Лёхины технические подробности. Она работала дояркой и тонко чувствовала всю подобную механику...

За неделю до свадьбы в доме невесты уже стоял дым коромыслом. Будущая тёща, тётя Шура, женщина с бицепсами, как у штангиста (результат двадцатилетнего доения коров вручную!), шустро  готовила стол.

Проблема была только одна: водки нет и не ожидалось...
Купить её было нельзя, как и  нельзя было заставить молчать бабу Зину, местную сплетницу.

— Шурка! — орала баба Зина через забор. — А чем гостей-то поить будешь? Тормозной жидкостью? Она нынче тоже дорогая!

— Цыц, старая! — рявкала тетя Шура и кидала в эту  курицу тапком. Курица к этому  давно привыкла и даже не уворачивалась...

В сарае у тети Шуры стояла наготове  секретная цистерна. Нефтяной вышки у неё своей  не было, но был знакомый, бывший  нефтяник дядя Вася, который в обмен на мешок картошки и «тайное свидание с тетей Шурой, пока ее  мужа нет» привозил ей технический спирт. Спирт этот был наикрепчайший и пах так, что если им заправить трактор, трактор сразу же  начинал икать и рассказывать смешные  анекдоты про Брежнева.

Настало утро свадьбы...
Колька, надев костюм, который очень сильно  жал в паху, потому что шили его на тракториста в 42-м размере, а Колька был 56-й, поехал за невестой. Его «Жигули» (в народе копейка), купленная с рук за два центнера пшеницы и ящик консервов «Завтрак туриста», весело чихала и крякала на всех ухабах...

В доме невесты происходило завораживающее  действо. Люську одевали!
Платье было снято с манекена в сельмаге. Оно было белое, пышное, но с огромным пятном от мазута на спине (продавщица Манька хранила под ним заветную  канистру).
Решили совместно, всем обчеством, что это будет не пятно, а символ единения рабочего класса и крестьянства. Фату прикрепили к голове проволочкой, той самой, которой обычно курей к забору привязывают...

Тут и случилось некое  предзнаменование... Родственник из города, дядя Боря, приехал на «Москвиче» и привез жуткий дефицит: две банки крабов и болгарский перец, хоть и  немного гнилой. А еще он привез магнитофон «Электроника» и кассету группы «Мираж». Когда заиграла песня «Музыка нас связала», петух Петруха, сидевший и дремавший  на насесте, принял это за боевой клич, спрыгнул и врезался головой прямо в живот будущей тёще. Тетя Шура охнула, выронила трёхлитровую банку с молоком, и молоко разлилось по всему полу.

— К счастью! — закричала баба Зина, заглядывая в щёлочку. — К большой, мокрой и липкой любви!
Народ хотел закидать ее перцем, но не успел, их опередил петух, почуяв новую жертву для атаки...
Баба Зина мигом испарилась, оставив  боевого петуха с раскрытым от удивления клювом...

В Верхних Лягушках ЗАГСа не было. Его заменял сельсовет, где всегда туго пахло нафталином, бумагой и вечным страхом перед любой ревизией. Расписывал молодых участковый милиционер, старший лейтенант Глотов, потому что секретарша глухо  запила. Глотов был и сам пьян в стельку уже с восьми утра. Формально он соблюдал сухой закон: пил он не водку, а одеколон «Шипр», утверждая, что это «гигиеническая процедура для дезинфекции голосовых связок перед произнесением важной  речи».

Колька и Люська стояли перед столом, покрытым красной скатертью. На столе лежала папка с надписью «Дела», а в ней приплюснутая жизнью  дохлая синяя муха.

— Дорогие товарищи! — начал Глотов, громко и непрерывно икая. — В эпоху... это... перестройки и ускорения... мы сочетаем законным браком... Кольку и Люську. Значится, так! Люська, обещаешь ли ты стирать Кольке портянки и не пилить его за то, что он трактор сломал?

— Обещаю, — хихикнула довольная Люська.

— Колька, обещаешь ли ты... ну, ты понял... семя... то есть семя... короче, чтоб тёща не жаловалась, что ты сексу капиталистического не отрабатываешь?

— А то! Надоть, так надоть! — козырнул важно Колька.

Свидетели...
Со стороны жениха был его друг Лёха, который только что из армии вернулся, служил в стройбате и умел красить заборы несуществующей краской. Со стороны невесты была  подруга Светка, продавщица, хитрая, как целая  стая лисиц. Лёху и Светку посадили рядом. Лёха, увидев декольте Светки (глубиной в целую советскую пятилетку), забыл, как его самого зовут. А Светка,  оценив взглядом его кирзовые сапоги, начищенные до блеска, сразу поняла: мужик хозяйственный, сапоги есть, значит, и картошку есть,  кому и чем копать.

— Горько! — заорала опять, мигом воскресшая из ниоткуда,   баба Зина, не дожидаясь команды, и полезла целоваться к участковому...

Глотов, молодых целовать не стал, а только громко рявкнул:

— Акт регистрации брака состоялся! Совет вам да любовь! А теперь гоните литр, как договаривались! Я свое отслужил!

Литра ему не дали (сэкономили немного!), а дали стакан технического спирта, разбавленного компотом. Глотов выпил, крякнул и удивлённо сказал:

— «Будто движок тракторный облизал. Хорошо то как  пошло!».

Гуляли в доме у невесты. Дом был старый, с печкой, иконами в углу и портретом Горбачёва, на котором кто-то пририсовал усы, как у Сталина. Усы  пытались стереть, но они  намертво въелись в газетную бумагу...

Стол поражал воображение.
Там было всё, что удалось наскрести по деревенским сусекам и украсть с работы:

1.  Холодец из одной говяжьей ноги, но такой крепкий, что им можно было стеклить окна на зиму.

2.  Картошка в мундирах (как символ единения с землей).

3.  Селедка «под шубой», где «шуба» состояла из майонеза, который делали из подсолнечного масла и жуткой  горчицы, и от которого у гостей начиналась икота еще до того, как они выпивали для разгона спиртика.

4.  Крабы (те самые, городские), их выложили на отдельное блюдце, и они лежали там, по центру стола, как священные артефакты.
Никто не решался их есть, потому что было непонятно, как их надо было чистить. Да и не у всех были в наличие зубы, чтобы разгрызать эти клешни...

5.  Шпроты...
Оооо, шпроты были предметом всеобщей  зависти!
Открывал их Колька ножом, и нечаянно порезал палец так сильно,  что теперь его  кровь на рубашке, шпротах и на  скатерти символизировала всё  это, как пролитую за любовь...

Главным блюдом был   самогон... Его разливали по чайникам. Чайники стояли строго в ряд:

— «Зеленый чай» (первач, этот был  градусов под 70),

— «Черный чай» (вторичный перегон, градусов около  50-ти) и «Каркадэ» (самогон на свекольном жмыхе с оттенком тормозной жидкости, это был напиток для самых стойких гостей, которые должны были лечь под стол первыми и чтобы не мешались!).

Застолье началось с тостов.
Первый тост поднял дядя Петя, председатель колхоза:

— Дорогие товарищи! В такое непростое время, когда капиталистические страны нам постоянно  угрожают, а план по надоям мы всё еще не выполнили, соединяются два чистых сердца!
Колька,  наш ударник труда! Правда, в прошлом месяце он прожёг сцепление на трех тракторах, но это всё, товарищи,  мелочи! Люська, это наша  передовая доярка! Я предлагаю выпить за то, чтобы их семья была такой же крепкой, как наш колхозный бетонный забор! Горькоооо!

Выпили... Потом вдогонку ещё пару раз... Закусили холодцом, который пришлось долго пилить ножовкой...

Потом слово взяла тёща,  тетя Шура. Она встала, подбоченилась, отодвинула плечом председателя и рявкнула так, что в хлеву у коровы мгновенно скисло молоко.

— Значится так, Колян! — громогласно и слезливо  обратилась она к зятю. — Отдаю тебе кровиночку мою, Люську! Она у меня чистюля! Помои свиньям носит аккуратно, навоз в сапогах в дом не тащит! Смотри у меня! Если обидишь,  я тебе, тракторист хренов, такое ускорение устрою, что перестройка в твоем организме наступит раньше любого  времени! Я тебе руки из задницы выдерну и на место вставлю, но уже  вверх ногами!

Все одобрительно загудели. Колька немного побледнел, но согласно кивнул...

Атмосфера уже круто  накалилась. Духота стояла неимоверная. От дыхания полсотни выпивших людей окна запотели так, что создался парниковый и  оглушающий  эффект.
Баба Зина, сидевшая в углу, уже клевала носом в салате оливье, периодически просыпаясь и крича:

— «Я всё видела! Я всё всем  расскажу!».

Начались лихие пляски...
Лёха, свидетель, решил показать всем свой  танцкласс. Он встал и пошёл вприсядку. Но так как он выпил уже пару  «Каркадэ», то на втором присяде у него подкосились ноги, и он рухнул прямо под стол, утянув за собой скатерть. Скатерть натянулась, и все тарелки красиво сползли на один край, но, к счастью, не упали, потому что уперлись в живот дяди Бори...

Светка, свидетельница, самоотверженно полезла под стол его спасать. Лежа под столом, в темноте, среди ног гостей и упавших  ложек и вилок, она наткнулась на Лёху. Лёха был в состоянии крутой эйфории.

— Ты чего тут разлёгся? — прошептала Светка, дыша ему в ухо перегаром и духами «Красная Москва».

— Я не разлёгся, я упал,  как подкошенный... то есть,  как сноп... то есть,  как колос... — бормотал Леха, пытаясь сфокусировать взгляд на ее коленках, но попадал всё время  в вырез с  пятилеткой...

И тут случилось то, что потом назовут «эротикой перестроечного подполья». Лёха, по-армейски привыкший действовать быстро и чётко, решил, что под столом идеальное место для продолжения банкета в более тесной и интимной компании. Он крепко зацапал и  обнял Светку.

— Светик, — прошептал он. — А у нас тут темно... как в танке ночью! Может, это... мммм...

— А ты в танке служил что ли? — кокетливо спросила Светка прижимаясь к нему  всей своей площадью, забыв, что Лёха в армии красил заборы.

— Служил, — соврал Лёха. — Я в танке заряжающим был. Снаряды по 40 кило таскал! Хочешь покажу, какие у меня мышцы?

— Ой, да ладно... — засмущалась Светка, но протянула руку с охоткой   пощупать его бицепсы.

В это время наверху Колька и Люська сидели очень  чинно. Но Колька, тоже немного захмелев, опять свернул на любимую тему.

— Люсь, — шептал он ей на ухо, пока бабка Зина орала частушки про Ленина. — А у нашего трактора ДТ-75, поршневая группа,  это тебе не хухры-мухры! Там зазор между цилиндром и поршнем  просто соточки! Представляешь? Если бы у нас с тобой наши сантиметры были такие же точные, мы бы идеально подходили друг другу!

— Ой, Коль, — млела огнём Люська. — Говори мне  ещё про свои  поршни... Я прям таю...

Их прервал жуткий грохот.
Это баба Зина решила сплясать свою коронную  «цыганочку», но вместо выхода на круг в зале, она вышла винтом на завалинку, споткнулась и пробила головой стену дощатого  сеновала. Голова у бабы Зины была крепкая, очень колхозная и хозяйственная. Она просунулась наружу в разлом, а тело осталось внутри. С минуту она висела так, поджав ноги, и материла перестройку до седьмого колена семиэтажным матом.

— Твою мать! — орала баба Зина из этой дыры в стене. — Довели страну! Стены из картона  делают! При царе Горохе такого не было!

Пока мужики вытаскивали бабу Зину обратно (пришлось даже  смазывать ей уши солидолом), под столом произошло очень  знаменательное событие. Лёха поцеловал Светку!
Целовались они страстно, смачно, по-деревенски, с оглушительным  причмокиванием. Их ноги при этом пинали ножки  стола так энергично, отчего оркестром дрожали тарелки и звякали  гранёные стаканы.
Сидящий за столом дядя Боря решил, что это землетрясение, последствия проклятой  перестройки, и налил себе еще 500 грамм «успокоительного Каркадэ».

На улице уже стемнело. Во дворе зажгли одну лампочку на столбе, вокруг которой сразу образовался рой весёлых комаров размером с воробья. Комары были хоть и весёлые, но очень злые, перестроечные, пили кровь жадно, прямо с лёту и  с чувством выполненного долга...

Гости вывалились на улицу. Кто-то с разгона упал в канаву и уснул, приняв её за свой любимый гараж. Кто-то пытался по привычке подоить козла (спутал с коровой в полной темноте). Козел был, конечно,  не против, но молока не давал принципиально...

Началась вторая часть свадебного концерта,  исполнение частушек. Запевалой был местный гармонист дед Кузьмич, которому было 90 лет, и который помнил ещё Ленина живым. Он играл на гармошке, которая сама давно дышала на ладан, и пел частушки, от которых краснели даже уличные столбы.

Дед Кузьмич (поет фальцетом):

— «Перестройка, перестройка,
Горбачевская была!
Мишу надо к нам на дойку,
Подоили бы козла!»

Все дико ржут. Баба Зина, с вымазанной в солидоле головой и ушами, радостно подхватывает:

— «У колхозника спросили:
 Как здоровье, как дела?,
Шуре бы  вчера влупили,
Да корова не дала!»

Тетя Шура краснеет, как мак на поле, и запускает в бабу Зину берёзовым  поленом.

Атмосфера понемногу накаляется. Мужики обсуждают урожай и то, что скоро, наверное, будут давать землю всем в аренду. Никто, правда,  не понимает, что это значит для них, но все дружно против этого.

В самый разгар веселья появляется главный гость этой шумной свадьбы,  колхозный бык-производитель Борька. Борька был огромным, с печальными глазами философа и очень дурным характером. Он порвал толстенную верёвку и пришел на их веселый  огонёк. Борьку вообще-то  никто не боялся, потому что все лыка уже  не вязали.

— Оооо! БорьВасилич! — заорал Колька. — Иди, выпей за наше здоровье!

Он плеснул быку в миску литр  самогона. Бык понюхал, возмущенно  фыркнул, но высосал. Глаза Борьки сразу же стали еще печальнее, а потом   веселее. Он громко  икнул и попытался забодать «Москвич» дяди Бори, приняв его за своего соперника...

Пока мужики отгоняли Борьку вилами, Лёха и Светка уединились в сенях. Сени были завалены старым хламом: санками, лыжами без палок и трехлитровыми банками с солеными огурцами.

— Лёха, — жарко шептала, прижимаясь,  Светка, — а ты меня не обманешь? Женишься?

— Светка, — клялся Лёха, стоя перед нею  на коленях прямо на мешке с картошкой, — если я тебя обману, пусть меня в армию заберут обратно, в стройбат, красить заборы до конца жизни!

Их нежный поцелуй прервал страшный грохот. Это Борька, наконец, проломил забор и ушёл в ночь к своим тёлкам, унося на изогнутых  рогах чью-то калошу...

Утро встретило Верхние Лягушки криком петухов, которые были единственными, кто не пил и поэтому испытывали сейчас моральное превосходство над всей деревней...

В доме тети Шуры царил полный  апокалипсис. Стол был похож на поле боя. В салате оливье в самогоне  плавала чья-то фальшивая челюсть (потом оказалось, что  деда Кузьмича!). Сам дед Кузьмич спал в корыте для свиней, укрывшись мешком из-под комбикорма.
Баба Зина лежала на полу, раскинув руки крестом, и бормотала во сне:

— «Я всё расскажу в райкоме... Я на тебя, Горбачёв, телегу такую  накатаю...».

Колька и Люська проснулись в кровати невесты. Люська открыла один глаз и увидела, что Колька лежит на спине, а на груди у него сидит облезлый кот и вылизывает остатки холодца с его майки.

— Коль... — прошептала робко она. — Мы уже хоть поженились? Успели?

— Похоже на то, — простонал Колька, у которого голова раскалывалась так, будто по ней проехались гусеницы его же  трактора. — А где мои штаны?

Штаны, оказывается,  висели на люстре. Как они туда попали, это была  тайна, покрытая мраком перестройки...

В сенях, среди рассыпанной картошки, спали Лёха и Светка в обнимку. Сверху на Светкиных ногах лежала широченная охотничья  лыжа и тридцатикилограммовая гиря на животе.

— Светка... — прошептал хрипло Лёха, с трудом просыпаясь. — Я кажется, люблю тебя...

— А я тебя... — прошептала спросонки в ответ Светка. — Только убери лыжу с моей ноги, она очень холодная и что то на животе ещё тяжёлое...

Тетя Шура, единственная, кто сохранил хоть какую-то  боеспособность, уже топила печь и варила крепчайший  рассол. Рассол был очень секретный: на основе огуречного, с добавлением капустного и трех капель нашатыря, чтобы привести всех  в чувство.

— Вставайте, алкаши! — орала благим голосом она. — Корова не доена, свиньи не кормлены! Перестройка, мать её, на дворе, а вы дрыхнете, как лошаки!

Свадьба в Верхних Лягушках удалась на славу. На третий день уже допивали остатки, а только на четвертый  выяснили, что кто-то украл один чайник с остатками «Каркадэ». Подозрение пало на бабу Зину, но она богом клялась, что это был бык Борька!

Колька и Люська зажили душа в душу. Люська полюбила слушать вечерами про поршневые группы, а Колька научился доить корову, правда, сначала пытался подключить к ней доильный аппарат от выхлопа  трактора, но тетя Шура быстро отучила его от механизации их привычного  быта...

Леха и Светка через месяц тоже  сыграли свою свадьбу. Свидетелем был уже Колька. Он напился и упал под тот же самый стол, что и на своей свадьбе, подтвердив народную мудрость: традиции надо чтить всегда и везде!

А перестройка всё так и  продолжалась. В магазинах по-прежнему не было водки, но самогон тёк рекой...
Баба Зина всё же написала жалобу Горбачёву, что у неё украли чайник, но ответа так  и не получила. Говорят, письмо затерялось где-то в недрах ЦК, потому что сильно от него пахло самогоном, и секретари решили, что это документ особой, исторической  важности, и положили в секретный сейф...

Вот так и жили. Весело, пьяно и с надеждой, что скоро, совсем скоро, наступит долгожданный  заморский капитализм, и можно будет покупать водку в любое время дня и ночи, а не прятаться по кустам с чайниками...

Продолжение следует...