Глава 9. Первым делом – самолёты
В понедельник Гера на аэродроме не появился. На мой негодующий вопрос - «где наш обещанный инструктор?», Иваськевич пожал плечами, мол, сынок, мы же в авиации. Где-то какие-нибудь формальности не срослись. Возможно, с обязательным при приёмке техники облётом несостыковки. Или, наконец, погода подкачала. Да мало ли что?
- И, вообще, как у нас говорят – «хочешь быстро – лети на самолёте. Хочешь вовремя – езжай на поезде», - окончательно развеял он наши надежды добиться внятного ответа. – Зачем вам инструктор? Вон, уже сами летаете. Да ещё и без провозки.
- А как же дальше по программе двигаться?
- А Иванов? Хотите старшего лётчика звена обидеть? Не советую, - Иваськевич наконец-то раскрыл черновик плановой таблицы. – Итак, Пожитков завтра с разлёта у меня летит тренировочно по маршруту, и дальше что у меня делает?
- Идёт на привод, - угрюмо ответил я.
- Так точно. Борт «72». Потом Ермак с Ивановым на этом же лайнере на допуск по маршруту и, стало быть, на нём же тренировочно, если нормально довезёт нашего старшего лётчика домой, а не прыгнет где-нибудь после потери ориентировки. А согласно какому документу так необходимо поступать, а, Пожитков?
- Основных правил полётов восемьдесят пятого года.
- При этом что, Ермак?
- Отвернуть от государственной границы в сторону своей территорию. А чего сразу потеря ориентировки?! - забухтел возмущённый Жёрик.
- Да шучу я, шучу! Шуток не понимаешь, что ли? После того, как слетаешь самостоятельно, мухой летишь на привод, где в гордом одиночестве от скуки будет изнывать твой верный собрат. Обед вам туда вывезут. Вопросы?
- Нет.
- Вот и ладненько. А Герасименко, думаю, в течение недели должен появиться. Он звонил утром, у них завтра должны состояться приёмка и облёт. А послезавтра, вроде как, встают на план и смазывают лыжи до самого города-героя Конотопа. Так что, на четверговой предварительной должен будет здесь нарисоваться. Готовьтесь. Ермак, чтобы полёт по маршруту проштудировал со всеми ориентирами, который должен будешь суметь изобразить на доске на общем контроле готовности. Твой лучший друг Доминас тебя обязательно поднимет.
Погода тринадцатого июня была несколько демократичней той атмосферной свистопляски, что терзала всю предыдущую неделю, так что свои маршруты мы с Жёриком отлетали в относительно комфортных условиях. Конечно же, только за исключением вездесущей раздражающей болтанки – обилие вспаханных полей и водоёмов делали свое дестабилизирующее дело. Затем нас встретил давно ставший родным ближний привод с его мутной зрительной трубой, да древним ламповым телевизором, который возможно было настроить и даже оперативно отремонтировать методом научных ударов по определенным местам. Они были обведены мелком и отмаркированы надписями, типа «яркость», «громкость», «если потух экран». И мы с Жёриком усердно на него молились, что бы он протянул своё рабочее состояние как можно дольше, понимая, что до конца лётной программы второго курса здесь мы проживёт свою вторую маленькую жизнь. То, что Иваськевич нас определил штатными наблюдающими, уже сомнения не вызывало. Во благо чего он даже отстроил собственную методику планирования подчинённого звена: наша лётная группа самой первой отлётывала свой план и до конца смены принимала пост наблюдающего на ближнем приводе. Были, конечно, исключения из этих негласных правил, но крайне редко. Вопрос «почему так?» уже давно нами не озвучивался, понимая общее состояние дел в звене: с нами было меньше всего проблем. Так уж получилось, звыняйте, хлопци…
После смены мы с Жёриком привычно переместились с привода на «квадрат», где должна будет пройти дополнительная подготовка к полётам назавтра. Однако были удивлены до отказа забитым и голосящим классом предполётных указаний, в котором опять одновременно присутствовали две эскадрильи, включая руководящий состав наземных служб. Такое случалось нечасто и исключительно по нехорошим случаям. С задней парты нам грозно махал Иваськевич, мол, быстрее приземляйте свои задницы!
- Все собрались? Иваськевич? – стоявший возле кафедры Ерохин полез в папку и достал отпечатанный на машинке лист бумаги.
- Так точно, - отозвался наш командир звена, - наблюдающие подошли.
- Зачитываю телефонограмму начальника училища генерала Кузюбердина. «Сегодня в двенадцать часов тридцать три минуты при производстве полётов на аэродроме Добрянка произошло чрезвычайное происшествие с гибелью человека. Курсант второго курса Дрозд (мы зашумели, так как хорошо знали Серёгу из первой группы) при освобождении взлётно-посадочной полосы после тренировочного полёта выполнял правый разворот с рулежной дорожки на магистральную. Визуальный контроль за левой полусферой не осуществлял. В результате допустил столкновение с военнослужащим срочной службы левой консолью крыла в районе расположения штанги приёмника воздушного давления. От полученной травмы военнослужащий скончался на месте. Во всех учебных полках училища до особого распоряжения полёты не производить. В целях дальнейшего предупреждения подобных случаев выполнить работы по маркированию полос безопасного пешего передвижения по магистральным рулёжным дорожкам, стоянкам самолётов и ЦЗТ. С лётным составом и личным составом частей обеспечения провести занятия и инструктажи под роспись о мерах безопасности и порядку перемещения по аэродрому во время производства полётов. О выполнении доложить в мой адрес лично. Генерал-майор авиации Кузюбердин», - Ерохин засунул листок обратно в папку. – Кто летал в Добрянке, тот знает, какие там узкие рулежные дорожки. Всего шесть метров. Когда самолёт рулит, законцовки крыла выходят на два метра за их кромки. Понятное дело, что курсант смотрел вправо, вписываясь в разворот, и ему, конечно же, не было ни какого дела до левой полусферы. А тут откуда-то это чудо вылезло. Может, спал в траве, и такого было предостаточно. Лет восемь назад в Умани курсант на пробеге сошёл на МиГ-21 с полосы и переехал двух мирно почивавших в траве солдат. Курсанту оформили предпосылку, а тех двух закопали. На этом всё и закончилось. Происшествие из разряда «не стой под стрелой», и курсант, конечно, не один в этом бардаке виноват. Командиры батальонов обеспечения и связи, вам задача добиться полного понимания этой проблемы от солдат срочной службы. Во время полётов только организованные перемещения со старшим во главе колонны. Командир БАТО, белая краска есть?
- Так точно, найдём.
- Вам отдельная задача – на протяжении всей магистральной рулёжки с обеих её сторон нарисовать белые линии на расстоянии метр от края. Это будут боковые полосы безопасности. Делите крайние плиты пополам и рисуете по центру белую черту. Точно такую же работу необходимо будет выполнить вдоль стоянок и ЦЗТ. И добейтесь от своих подчинённых, что перемещения должны осуществляться только за этими линиями! Особенно с представителями азиатских и кавказских республик! Всё ясно?
- Так точно!
- Объём работы большой, в общей сложности порядка восьми километров. Мне необходимо, чтобы вы до конца этой недели управились. Я могу на вас рассчитывать?
- Справимся, товарищ командир. Думаю, даже до выходных. Разметочная машина в рабочем состоянии, и белой краски на складе АТИ триста килограмм.
- Хорошо, вас больше не задерживаю. Лётный состав, теперь что касается вас. Любое руление выполнять строго по осевой линии. Если увидите кого-то идущего по рулёжке, примите в сторону от него. А лучше остановитесь и дождитесь, пока он вас не увидит. Группа руководства, сигнальных ракет не жалеть. Если подобное обнаружится, давать команду на остановку самолёта и стрелять в сторону праздношатающегося. Завтра и послезавтра проводим дни работы на авиационной технике с тренажами. В пятницу парковый день и день наземной подготовки. Рассчитываю, что до следующей недели комиссия в Добрянке расследование закончит, и нам разрешат выполнение полётов. В распоряжение командиров эскадрильи.
Мы, конечно же, были в состоянии шока, и это, наверно, слишком мягко сказано. Тем более с осознанием того, что такая беда произошла непосредственно с представителем нашего курса. И что теперь будет с Серёгой? Причинение смерти по неосторожности тоже предусматривает немалый срок. Хотя, если следовать посулу Ерохина «не стой под стрелой», может его и не обвинят. Тем более что никто в здравом уме не будет смотреть влево при правом развороте.
Вскоре эта печальная история обрастёт подробностями – «авиационная почта» работает быстро. Того несчастного солдатика Серёга Дрозд надел на ПВД, как на копьё, трубка вошла под правую лопатку и вышла над левым соском. И, не замечая этого, некоторое время так и рулил, пока сиё непотребство не обнаружил руководитель полётов, немедленно давший команду на прекращение руления неуставным воплем - «Стой!!! Посмотри влево!». Охреневший Дрозд хватанул тормоза, и тело по инерции слетело вперед, оставив после себя на бетоне горку густой венозной крови. Которую потом смыли струёй воды пожарной машины. Ситуацию усугубило то, что отец этого солдатика был крупной киевской шишкой из партийной номенклатуры. И он, конечно же, включил весь свой административный ресурс, когда комиссия приняла решение, что в смерти солдата срочной службы, причиной которой было вопиющее нарушений требований безопасного перемещения по аэродрому при производстве полётов, Дрозд не виновен. В общем, «не стой под стрелой». Чтобы утихомирить разбушевавшегося высокопоставленного папашу, никаких доводов не желавшего слушать, Кузюбердин пообещал отчислить Дрозда из училища, но вместо этого втихаря перевёл его в харьковское, правда, на курс младше. Которое Серёга успешно закончил в девяносто втором, через год после нас.
Оставшиеся дни бездарно профуканной недели мы просидели в кабинах самолётов, наблюдая, как аэродромная разметочная машина ДЭ-18, отличающаяся от своей гражданской версии только шаровой окраской, медленно ползает по аэродрому, рисуя белые линии. Параллельно щипали опостылевшую траву, дуром пёршую из стыков плит, помогали техникам по матчасти. А в субботу очередной раз наводили порядок на территории, обрезая не на шутку разросшийся кустарник. И нам с Жёриком нарезали аллею, ведущую от столовой к офицерской общаге. Кусты бирючины были на метр выше меня, а выданные садовые ножницы находились в крайне убитом состоянии, с постоянно раскручивающейся центральной гайкой. В общем, резать ими было невозможно. Психанувший Жёрик, в сердцах забросив их куда подальше, стал яростно кромсать кусты своим складным ножом - задачу надо выполнять, а заниматься этим все выходные желания никакого не было. Тем более что мы решили в воскресенье сделать очередную вылазку в Глухов.
- Подожди, - остановил я матерящегося Жёрика, - есть мысль. Пошли к старшине за косами.
- Ты что, того?! Собираешься кусты скосить?!
- Пошли, - говорю, - увидишь.
Старшина тоже удивился - на хрена нам в этом деле понадобились косы, но без лишних слов выдал, мол, задача поставлена, остальное – ваши проблемы. Я выколотил из обоих кос их косовища, отбил и выправил режущие кромки, помня, как это делал Клочков. Обмотал кусками портянок их основания-серьги.
- Бери перчатки, пошли.
И этими доработанными косами с молодецким гэканьем, аки казак шашкой, которая как настоящая свистела, стали рубить кусты. По высоте на уровне пояса и вертикально параллельно вдоль бордюра, или, как Пашка Ивкин по-питерски выразился – «вдоль поребрика». Получилось очень ровно и эффективно, и, главное, невероятно быстро. С изначально непосильной работой управились менее чем за час, абсолютно не ухайдакавшись и, даже, устроив что-то вроде соревнования, кто быстрее докромсает свой ряд кустов. Убрали порубочные остатки, собрали косы обратно и вернули их недоумевающему старшине, сразу же рванувшего проверять нашу работу. Остался доволен, заодно приняв к сведению мою новаторскую разработку.
К понедельнику девятнадцатого июня полёты разрешили, и по этому поводу случилась очередная предварительная подготовка. Опять без Геры, что-то у них снова там не срослось с облётом, да и, как сказал Иваськевич, «тамошняя погода малость подсуропила». Вроде как завтра они, наконец-то, свой борт облетают, а в среду опять встанут на план до Конотопа. Вот же, блин, эти авиационные перипетии! Реально, «хочешь вовремя – езжай на поезде».
Синоптик Бойко погоду на вторник обещал сложную, так как, по его словам, малоградиентное барическое поле, всю неделю стоявшее над нашим районом полетов, стало неуклонно преобразовываться в зону низкого давления. Плюсом к тому, с юга уже подпирал холодный фронт, однозначно тянувший за собой облачность нижнего яруса. Так что с высокой долей вероятности будем летать по варианту сложных метеоусловий. А это значит, что нам, кроме контрольного полёта по системе с прямой, ничего более существенного не светит. Наша подготовка к полётам в сложных метеоусловиях ещё не началась – это, в лучшем случае, произойдёт только в следующем месяце.
- Чем завтра будете заниматься после своих заправок, знаете? – ехидно спросил наш самый ехидный в мире кэз.
Ну, а как же, тащ майор! «Ближний привод мой родной ждёт меня в степи бескрайней…». Блин, какие хорошие и лиричные слова! Надо будет их как-нибудь использовать.
Оставшуюся часть дня, с учётом того, что до одури натренажировавшись на прошлой неделе, мы, бездельничая, сидели в курилке, о чём-то неважном болтали, убивая время до ужина. Вдруг, видим, идет понурый капитан Воробьев, за очередной залёт братьев Стрельцовых жестоко отдрюканный Иваськевичем. Приземляется на лавочку курилки хмурый, грустный и малопригодный для бесед. Единственная тема способная вывести его из этого состояния быстро и эффективно - рыбалка! Вот и решили мы в эту топку подбросить дров, заодно спасти наших близнецов от очередного нудного нагоняя. Ну, и, как бы общаясь между собой, говорим, мол, фигня эти полёты, и надо думать, где червей копать, пора уже и порыбалить. А то, кроме аэродрома, ничего здесь не видим. Воробьев мгновенно взбодрился, в глазах появились проблески сознания. И, таким образом, успешно раскрутили его на очередную рыбацкую историю. Ну, а о залётчиках Стрельцовых тут же было благополучно забыто. Что, собственно говоря, и достигалось. В состоянии крайней воодушевлённости, энергично жестикулируя, что рядом находиться было опасно, Воробьёв поведал нам о своей жизни в Умани, где вопрос рыбалки, по его словам, был приоритетнее полётов, а местные водоёмы «кишели хвостами», которые очень охотно излавливались артелью из местных лётчиков-рыболоволюбителей. Для пущей наглядности и, дабы у нас сформировалось правильное представление о рыбацких победах того времени, он привёл в пример чердак общаги, где они сушили рыбу. Мол, как, поднимаешься туда, а там:
- Караси висят рядами, караси!!! Крыши не видно!!!
При этом он уже был в нужном тонусе, глаза горели, а разбросанные в сторону руки демонстрировали гигантские размеры вышеупомянутых рыбин. И вот он, театрально притихает, в экстазе закатывая глаза, мол, сейчас…, сейчас…, мои благодарные слушатели, дети мои, уверуйте в меня всем сердцем своим, ибо истину говорю вам, истину…
- И три ведра икры! Три!!!
Ну, понятно, процесс нашего хихиканья переходит в дружный хохот, а Воробьев, смущаясь, добавляет, мол, «ну ладно вам, одно ведро там точно было». В общем, время до ужина было жесточайшим образом убито, а Стрельцовы избежали очередных нотаций. Ну, а мы, значительно приподняв градус своего настроения, прослушали ещё одну забавную рыбацкую байку от самого известного эскадрильского балагура капитана Воробьёва, по удачному совместительству шефа таких же балаболов Стрельцовых и Дрыжко.
Вторник, следуя прогнозам, можно смело сказать гениального в своей работе Бойко, ознаменовался плотной десятибалльной облачностью нижнего яруса с противной моросью и чуть ли не ощущением мгновенно промелькнувшего лета. Бывает такое в ненастную погоду. Так что, отлетав с Жёриком по одной заправке, мы обречённо поковыляли на привод, сменив там Колю Дрыжко. Заодно впервые в жизни записав в лётные книжки налёт в облаках. К концу смены, когда все курсантские полёты закончились, метеоусловия были «понижены» до установленного минимума погоды. И после коротких указаний, положенных при смене варианта плановой таблицы, постоянный лётный состав долетал смену при минимуме погоды с нижним краем облачности сто пятьдесят метров при полётной видимости в полтора километра. Конечно, ничего такого там и близко не было, но в авиации зачастую приходится искусственно назначать погоду в угоду лётной подготовки, и летать сложные условия в «жесточайшем ПМУ», равно как работать по плановой простых условий, когда реально за бортом «камни с неба». Так что, в конечном итоге, все эти вынужденные меры фальсификации метеоусловий взаимозачётом компенсировались.
В среду двадцать первого числа погода вновь снизошла до лояльных простых условий, и я полетел с Ивановым свою первую контрольную заправку в зону на малой высоте вкупе с последующими двумя малыми кругами через конвейер. После взлёта на шестистах метрах отвернули влево – старт сегодня был южный сто шестьдесят второй. Какое-то время летели по прямой, а я, пользуясь моментом, рассматривал мелькавшие под крылом деревенские подворья и многочисленную сельскохозяйственную технику, деловито разъезжающую по полям.
- Вон, видишь, озерцо? Давай туда, - с задней кабины послышался сочный бас Иванова. – Ищи возле его восточной окраины «буханку» с Молчановым. Переходи на пятый канал.
Пятый канал был выделен специально для полётов на малой высоте, чтобы не мешать радиообмену на основном рабочем.
- «Площадка», 88-ой со «Степного» к вам на шестьсот, условия подхода?
- 88-ой, «площадка» свободна, давление семьсот сорок шесть запятая четыре, подход разрешил.
Подкручиваю кремальерой давление, опять занимаю установленные шесть сотен метров - высота несколько уменьшилась. Видимо, здесь земная поверхность имеет некоторое превышение.
А вот и Калиновка в дымке стала просматриваться разноцветными крышами. Интересно, в какой из этих хат проживал «всесоюзный кукурузник»?
- 88-ой, зону занял.
- Работу разрешил, - отозвался Молчанов.
- Вираж шестьдесят крутишь на четырёхстах метрах, вираж сорок пять – на двухстах. Работай, - и Иванов на какое-то время, как сейчас говорят, «вышел из чата». В принципе, ничего сложного, кроме более интенсивной болтанки, усугубленной близким приземным слоем, непривычно высокой, особенно на двухстах ветрах, угловой скорости перемещения подстилающей поверхности. И, конечно же, её пугающей близости. Так что, высотомер, высотомер, и ещё раз высотомер.
- Снижаемся ниже двести метров. Вот, достаточно, сто пятьдесят, отпусти управление.
Иванов врубил максимал, заломил крен за восемьдесят градусов и с небольшой вертикальной скоростью продолжил дальнейшее снижение. Перегрузка установилась более трёх единиц, а скорость резко упала до трёхсот. Ручка управления мелко дрожала, и общая низкочастотная тряска ощущалось по всему планеру самолёта. На таком режиме самолёт я ещё не пилотировал. Земля, ставшая вертикальной стеной, стремительно проносилась мимо по широкой дуге и была настолько близка, что казалось, мы вот-вот зацепим крыльевым баком какое-нибудь дерево или антенны мелькавших крыш деревенских домов. Мне показалось, что я могу различить даже листья на ветках. Стрелка радиовысотомера ушла максимально вверх и дрожала на упоре – в таком крене он высоту не показывает, а стрелка барометрического вот-вот совместится с нулевым значением. Это что-то невероятное! Неожиданно я осознал, что в аэроклубе видел и испытал далеко не всё, как до этого считал. Предельно-малая высота – это настолько круто, что эмоции описывать бесполезно! Есть такие вещи, которые невозможно передать словами. Только пробовать. Далее идёт энергичная красивейшая перекладка в противоположный крен, и опять меня вдавливает в кресло трёхкратным весом.
- Это вираж на максимале. В воздушных боях всё выполняется на максимале. Вариометр на таких режимах гоняем изменением крена. Смотри, стрелка полезла вверх – крен немного увеличиваем. На пару градусов, не больше. Вот стрелочка вариометра подошла к нулю и пошла ниже. Значит, что? Правильно, кренчик уменьшаем, как бы эту стрелочку поддерживаем «нижним» крылом. Сейчас я немного поднаберу высоты и на несколько секунд отпущу управление, почувствуй самолёт. Готов? Внимание, отпускаю! Держи! Держи! Гоняй вариометр кренами! Держи! Держи, не бойся! Все, достаточно, управление забрал. Как ощущения?
Ну, какие могут быть ощущения, тащ майор?! Конечно, полный восторг! Жаль, что объективно рановато мне ещё на таких режимах пилотировать, ибо спина моментально превратилась в болото, а тёплая препротивная струйка пота стекала между задними полушариями куда-то в район армейских трусов.
- На максимале в развороте с креном сорок пять набираем тысячу двести. Скорость уменьшается, уменьшай крен, но не менее тридцати. Выводи на этот курс. Скорость триста пятьдесят, высота тысяча двести. Что у нас дальше по заданию?
- Пикирования до двухсот метров с горками и боевыми разворотами.
- Понятно. Будем сразу учиться прицельно пикировать применительно к атакам наземных целей с простых видов маневров. Целью у нас будет Молчанов с его «буханкой». Видишь его?
- Вижу. Вон его машина возле водонапорной башни.
- Прицельная марка выведена на полную яркость?
- Вывел.
- Разворачивайся так, чтобы цель надвигалась на трубку ПВД. Вот так. Ещё чуть правее возьми. Так и летим. Построение коробочки выполняем визуально и только с привязкой к цели. Сейчас мы, будем считать, находимся на курсе, обратно боевому. Так что, стрелочку курсозадатчика НПП обратным концом подведи под индекс, тем самым мы обозначим боевой курс, чтобы было проще ориентироваться. Когда цель подойдёт к основанию трубки ПВД, выполняем третий разворот на сто пять градусов с креном сорок пять. То есть, в развороте провернись на угол чуть больше девяносто. Поехали… Вот так нормально, выводи. Чуть прибери оборотики, уменьшаем скорость до триста. Еще прибери. Запоминай: на участке от третьего к четвертому развороту цель должна перемещаться к нижнему углу обвода козырька передней кабины самолета. Перемещается?
- Перемещается…, - нещадно потел я, вытирая лоб рукавом. Близость земли, к которой сейчас придётся ещё пикировать – хороший повод для обильного впрыска адреналина в кровеносную систему.
- Когда цель подойдёт к нижнему углу обвода козырька, крутим четвертый разворот, причём, первую половину разворота выполняем в горизонте. Теперь вводи в пикирование и затягивай обороты до малого газа. Крен можно завалить до ста двадцати градусов, не стесняйся. Угол пикирования создавай так, чтобы центральная точка сетки прицела заходила под цель. Вот, угол пикирования тридцать, крен убираем максимально энергично. Цель по оси самолёта, расчёт по заходу произвели нормально. Уточнение прицеливания только уменьшением угла, увеличивать угол пикирования для уточнения прицеливания запрещено мерами безопасности. Целься сам, у меня прицела в задней кабине нет. Ну, примерно должно быть где-то так.
Я, коротким быстрыми движениями рулей пытался загнать центральную точку марки на «буханку», возле которой отчетливо белел раскладной столик Молчанова. Это было очень непросто, так как постоянный рост скорости вкупе с нехилой болтанкой как могли препятствовали этому. Земля грозно надвигалась, разношерстные крыши Калиновки стремительно укрупнялись, а «буханка» Молчанова быстро разбухала в размерах. Я с ужасом посматривал на отматывающую в обратную сторону стрелку высотомера, неотвратно стремившуюся к нулю. Как же, блин, быстро! Может, пора выводить, а?!
- Держи самолёт! Не уходи с боевого курса! Высота семьсот, стреляем, зажимай гашетку! Тра-та-та-та!!! – азартно забасил из задней кабины Иванов, короткими движениями рулей управления разбалтывая самолёт, имитируя отдачу. – Высота пятьсот пятьдесят, максимал, выводи! Перегрузка четыре! Горка тридцать! Крен влево сорок пять, набираем высоту! Всё, выдыхай! Скорость ниже трехсот не теряем. Опять выводим на обратный конец стрелочки, занимаем курс, обратный боевому. Будет повторная атака. Ну, как, сложно?
- Непривычно. На средних высотах из пикирования мы выводим по скорости, а здесь по высоте.
- Ничего, привыкнешь. Главное, не забывать переключаться и помнить то, что высота при пилотировании на малых высотах приоритетнее скорости. Стало быть, основной контроль за ней. Но и за скоростью следить, тоже, не забываем. Обороты своевременно выводи, и никуда она не денется – тяга у земли существенно выше. Какая высота была на выводе из пикирования?
Какая-то, блин, высота, тащ майор! Кто бы на неё ещё смотрел…
- Двести двадцать, - со вздохом сам за меня ответил Иванов. – И ниже не моги. Сейчас сделаем ещё несколько прицельных пикирований, запоминай проекцию цели после третьего разворота, от этого будет зависеть величина угла пикирования. Если не довернёшь - пикирование будет пологим, и чтобы пустить ракету на заданной дальности, придётся снижаться ниже. А это попадание в зону разлёта осколков, да и с земли в тебя будут стрелять с более близкого расстояния. Провернешься лишка – угол пикирования получится больше заданного. И потом от этого поехало: участок для прицеливания уменьшается, вывод начинать придётся на большей высоте, что, в конечном итоге, перерастёт в неточную стрельбу – не успеешь качественно прицелиться, или нарушишь меры безопасности по высоте вывода, или перегрузке. Смотри, цель опять подходит к ПВД. Делай всё сам, я буду вмешиваться по мере необходимости. Поехали…
Открутили еще с пяток таких комплексов, и к концу задания я в очередной раз успешно пересёк эту воображаемую грань, разделяющие два абсолютно противоположных понятия, но всегда идущих рядом – «страх» и «азарт».
- Погнали домой.
- 88-ой, работу закончил, отход на «Степной»!
После горки снижаюсь до шестиста метров. Перехожу на рабочий седьмой канал, выставляю на НПП посадочный курс, запрашиваю подход, заодно и давление аэродрома, хотя мы его всегда записываем на наколенном планшете. Но для контроля запросить не помешает, тем паче, что летом атмосферное давление может поменяться в считанные минуты.
- Садиться будем с малого круга. Запроси снижение до двухсот метров. Разворачивайся на маяк РСБН. Вот, подходим к кругу, удаление по ППД восемь, запрашивай разворот на обратнопосадочный, выпускай шасси. Крутим вправо, не перепутай старт, - отрывисто давал команды из задней кабины Иванов. - Подходит курсовой угол радиостанции двести сорок градусов, визуально запоминай проекцию полосы, запрашивай третий разворот. Разворачиваемся на дальнюю приводную радиостанцию, вон она хорошо видна, обсажена деревьями в форме квадрата. Угол к полосе, при этом, должен быть, порядка, семидесяти градусов. Подходим к дальнему, запрашивай четвертый, уменьшай скорость до двести восьмидесяти, закрылки во взлётное положение. До створа полосы пятнадцать-двадцать градусов, также запоминай эту проекцию, выпускай закрылки в посадочное положение, вводи в разворот, крен не более сорока. Скорость не гони, закрылки уберутся, чуть уменьши оборотики. Вот так, хорошо. На посадочном контроль выпуска шасси, закрылок, доклад. Не забудь запросить конвейер, у нас ещё два круга.
В отличие от стандартного захода на посадку двумя разворотами на сто восемьдесят, маловысотный круг выполняется с четырьмя разворотами, причём, при полном визуальном контакте с полосой. Так что, старая аэроклубовская подготовка опять здесь пригодилась, всё было знакомо и многократно отработано. За исключением, конечно, того, что высота была несколько пониже той, на которой гоняли по кругам на «яках», а скоростёнка чуть ли не в два раза больше. Конечно, по первой мы пользовались такими подсказками, как дальность по ППД, курсовой угол радиостанции и ориентиры, но в своём стремлении к аутентичности процесса я это дело сам для себя быстро прекратил, так как ещё с аэроклуба стремился всё исполнять «по-взрослому». Положено маршрут по малому кругу строить визуально, значит, так и будем делать. То есть, пользоваться только тремя величинами - высота, скорость и запомненная проекция полосы в различных точках круга. Полёты на малой высоте мне понравились до жути.
По прилёту Иванов на некоторое время исчез на объективном контроле, наказав мне держать язык за зубами на счёт того, как с ним летали. Заодно уверив в том, что Молчанов свой человек, и ничего лишнего не сболтнёт. Так что, наши художества достоянием общественности стать не должны.
Сегодняшняя моя смена завершилась заправкой с тремя обычными тренировочными кругами по схеме двумя разворотами на сто восемьдесят. Ну, и, конечно, с последующим перемещением на ближний привод, где всё ещё героически не умер древний ламповый «ящик». Ох, и достали же эти мутные линзы ТЗК! Надоело глаза ломать. Может, следует трубу разобрать, да как-то их протереть?
Предварительная подготовка двадцать второго июня ознаменовалась предвкушением завтрашнего допуска на малую высоту, что, конечно, уже выходило за рамки первоначальной базовой лётной подготовки. И знаменовало собой переход к более сложным видам, направленным на окончательную цель нашего лётного обучения – боевое применение. Через две контрольных зоны я в своей лётной книжке распишу очередную проверку по технике пилотирования и начну осваивать малую высоту уже самостоятельно. Гера с Федоренко, как сказал Иваськевич, облёт самолёта выполнили, и с восьми утра стоят в плане на Конотоп и, вроде как, даже уже «сделали колёса в воздух». Так что, в конце этой недели мы с Жёриком свои провозки начнём летать со штатным инструктором. Хотя, не скрою, со старшим лётчиком звена Ивановым мне летать очень даже понравилось. И, если Гера ещё когда-нибудь решит от нас отдохнуть, я даже против не буду. Однако моим чаяниям и надеждам на ближайшую смену сбыться не получилось.
- Все собрались? – Ерохин опять полез в свою папку, что не сулило ничего хорошего. – Иваськевич, твои здесь?
- Здесь, - угрюмо буркнул наш командир звена, и таким понурым я его ещё не видел.
- Довожу информацию. Двадцатого второго июня при выполнении перелёта с аэродрома Тамбов на аэродром Конотоп на самолёте Л-39 с бортовым номером «46» в составе экипажа майора Федоренко капитана Герасименко в одиннадцать двадцать по Москве при заходе на посадку на аэродроме Конотоп на высоте триста метров произошла остановка двигателя. Экипаж принял решение на выполнение вынужденной посадки за пределами аэродрома. Посадка произведена на выпущенное шасси в подсолнуховое поле под углом сорок градусов к посадочному курсу в трех километрах северо-западнее взлётно-посадочной полосы. Экипаж невредим. При осмотре самолёта на земле в районе левого воздухозаборника на обогреваемой обечайке обнаружены следы крови. При дальнейшем осмотре канала воздухозаборника и первых пяти ступеней компрессора двигателя найдены остатки нескольких крупных птиц, предположительно врановых, что вызвало разрушение двигателя и последующую его остановку. Для оценки технического состояния авиационной техники и общего положения дел в Конотоп из Борисполя направлена летающая лаборатория с комиссией по безопасности полётов 17 Воздушной Армии, - Ерохин сложил лист бумаги и вернул его обратно в папку. – Комиссия уже работает. Самолёт, как мне сообщили, визуально никаких повреждений не имеет. Окончательное состояние планера и дальнейшая его пригодность к эксплуатации будет известна только после того, как его специалисты проверят на геометрию по реперным точкам. Однако проблема в том, что лётчики не выполнили требования руководства. В котором… В котором что, Пожитков?
- Посадка с выпушенным шасси за пределами аэродрома запрещена, - вскочил и пересохшим горлом ответил я.
- Точно так. Садись. Майор Иваськевич, группу Герасименко на полёты пока не планировать. Лично проверить их документацию, чтобы все росписи, проверки, допуска были записаны. Майор Макаров здесь?
- Здесь!
- Владимир Анатольевич, с лётным составом проведите дополнительные занятия по действиям при любых отказах двигателя, особенно, на этапах взлёта и посадки. Ну, и всё, что касается вынужденной посадки. Хорошо то, что причина происшествия сразу была определена, поэтому полёты нам не запретили. Капитан Бойко?
- Я!
- Как у нас дела с орнитологическим обеспечением?
- На аэродроме в штатах числятся пятьдесят чучел-манекенов.
- Со своими людьми все их сегодня пройдите, посмотрите, может что-то необходимо подделать. И с этого дня на ближних приводах запускайте отпугивающую для птиц звуковую трансляцию. Аппаратура готова?
- Так точно!
- Свободны, и по плану предварительной подготовки. Кроме, - Ерохин показал на нас с Жёриком, - вас.
Вот это, блин, попадос!!! Что будет с Герой?! И плакала моя завтрашняя малая высота!
- Товарищ майор! – я остановил Иваськевича. - Ну, как же так?!
- Что как?! Это же авиация! Сходите, что ли, в Эсмань в церковь, поставьте свечку за своего инструктора. И на счёт документации - это не шутка. После обеда мне её оба сдаёте.
- А причём здесь наша документация? – пробурчал Жёрик.
- Притом, что если комиссия под Герасименко будет копать, то ваши потроха проверят, как пить дать. Да и мои тоже.
- Ну, а чего нас от полётов отстранили? Сами же давно летаем! Ещё Иванов есть! И вы!
- Я, что ли, это решаю, мальчики? Да и никто вас ни от чего не отстранял. Просто пока попридержали. Это для того, что бы вы на полётах, не дай бог, сейчас дров не наломали, что для вашего шефа в такой ситуации будет как серпом по одному месту. Закон подлости, он, знаете, существует и безупречно работает. Вечером в Конотоп позвоню. Может, что-нибудь разведаю. Брысь отсюда, я тоже расстроен. Занимайтесь, чем сказал, - Иваськевич быстрым шагом вышел из класса предполётных указаний.
До конца дня мы штудировали свои записи занятий по наземке, тетради предварительной подготовки к полётам, лётные книжки. И, между прочим, абсолютно не зря. Достаточно много «косяков» в виде непроставленных дат, метеоусловий и ещё кое-чего по мелочам я нашёл лично, да ещё и от кэза потом по голове получил – он их после меня ещё немало наковырял. Это же касалось и Жёрика: заполнение документации строгой отчётности пока ещё не наш конёк. Да уж, было бы хреново, если, как выразился Иваськевич, комиссии вздумалось «проверить наши потроха».
Вечером он пожаловал к нам в кубрик, суровым взглядом, мол, «а не охренели вы в край, вьюноша!?», согнал Ивкина, валявшегося на койке в комбезе и ботинках, и присел на неё напротив нас.
- Слушайте сюда, Лёлики-Жёрики. Только что разговаривал с Конотопом, с ивойным старшим инженером. Говорит, мол, всю брюхо вместе с комиссией исползали под самолётом, пытаясь найти признаки деформации планера. Ну, там, вываливание заклёпок, гофры на обшивке, несовпадение винтов крепления лючков, и ещё ряд признаков. Вроде всё нормально, комиссия даже инструментальную экспертизу не назначила. Только сальники на основных стойках протекли, но это ерунда. У нас этих сальников на складах, с учётом ваших охеренных посадок, запасено как определённой субстанции за баней, поменяют за пару часов. Вытащат движок, почистят воздухозаборники от подсолнуха, воткнут новый. Семечки каким-то чёртом даже в кабине оказались. Короче говоря, оформят серьёзную предпосылку по недостаткам орнитологического обеспечения даже без поломки, самолёт-то, целёхонек, ну, окромя, конечно, движка. Повезло вашему шефу, хотя комиссия их всё равно трясет нещадно. Но, видимо, они с Федоренко успели договориться, как эмиссарам будут врать, щебечут складно, мол, была большая вертикальная скорость, прыгать нельзя по ограничению высоты покидания на снижении. А скорости перевести в горизонтальный полёт тоже не было, так как уже болтались на посадочном с выпущенными колёсами и закрылками. Но ещё минимум неделю их будут мурыжить – куча бумаг, объяснительных, показаний и прочего дерьма, - Иваськевич зевнул. – Не дрейфите, по вам разговора не было. Но за хреновое ведение документации от меня отхватите по полной. А я придумаю, как. Начнём, как обычно, с вашего любимого занятия - наблюдающие на приводе. Пока Герасименко здесь не появится.
Иваськевич ушел в явно приподнятом настроении. Наше было не ахти. С одной стороны, мы были рады за Геру, а с другой – опять опостылевший привод, да ещё и за бортом плановой таблицы. В воскресенье, чтобы развеяться, съездили в Глухов, где ранее нашли неплохую баню. Сходили в кино, что-то посмотрели на нормальном киношном экране. С недавних пор и в этот городок тоже пришла постперестроечная кооперация, а рядом с автостанцией развернулся полноценный вещевой рынок. На нем зарождающееся предпринимательство торговало тряпьём и обувью, зачастую подвального производства, и рынок пестрел спортивными костюмами «аля-аддидас», а также засильем палёных джинсов различных цветов и фасонов, с хреново пристроченными лейблами и криво пришпиленными карманными жестянками под состаренную латунь. И всё это было ново, пёстро, и, не скрою, крайне желанно. Но, к сожалению, не совсем доступно нашему скудному курсантскому карману. А о глобально зашедших в те времена на рынок фирменных индийских «авис» или «милтонс», что стоили более ста целковых, вообще, говорить не приходилось. Тем паче о крайне престижных немецких «монтанах» со штатовскими «техасами», так за них, вообще, просили три, а то и четыре сотни. Стоимость мотоцикла «Минск» в те времена. Так что мы только ходили и облизывались, вежливо отказываясь «просто померить, мы же вам ничего не навязываем!». Тут же вовсю мельтешили маргинальные личности с неизменным «доллары, марки, золото», а также было несколько столов с косметикой от псевдо «пупо» и «кристиан диор». И кто-то из наших уже кое-что присматривал для своих подруг, находясь в предвкушении всё ещё очень далёкого отпуска.
- Посмотри на заднее сиденье вот той «восьмёрки»! - зашептал мне в ухо Клочков. - Видишь?
Ох, ни… струя себе, а там сидел мордоворот с АКС-74У на коленях! Что говорить, для нашей страны наступали тяжёлые времена. И на глазах разлагающийся социалистический строй уже был безнадёжно поражён капиталистическими постперестроечными метастазами в виде отвратных явлений, как «фарцовщики», «валютчики» и «рэкетиры».
Со следующего понедельника мы с Жёриком появлялись на аэродроме абсолютно налегке. В классе предполётных указаний уточняли посадочный курс и сразу же шлёпали на привод, ставший, по-настоящему, вторым домом. Звуковой трансляцией, отпугивающей птиц, оказалось не что иное, как вопли истязаемой вороны, изрыгаемых колоколом, прибитым к столбу. И эта пытка преследовала нас всю смену, что мы даже просили бойцов хоть на несколько секунд её отключать, пока на посадочном курсе не было самолётов. Чучела-манекены Бойко со своими подчинёнными дополнительно обвешал засвеченной САРППовской плёнкой, имевшей очень резкий глянец. Всё это хозяйство развивалась на ветру и запускала в разные стороны блики-зайчики, которые иногда очень точно попадали в глаз лётчика при исполнении им взлёта или посадки. Полуживой телевизор на приводе, далёкий шум полётов и два томика Мориса Дрюона «Проклятые короли» под жалобные вороньи звуки из колокола - так мы встретили второй месяц лета и четвёртый месяц полётов второго курса. Очередные выходные провели на базе, Глухов уже особо не привлекал, исходили его вдоль и поперёк. Туда постоянно ездили только особые ценители купаний в местном водоёме. Так что текущее воскресенье прошло в привычном режиме «ничегонеделания». Тем паче, что градус настроения из-за неформального отстранения от полётов был ниже абсолютного нуля, да простит меня лорд Кельвин, он же в девичестве Уильям Томсон, за это абсурдное с физической точки зрения сравнение.
С недавнего времени все выходные на аэродроме также стала проводить троица наших новоявленных ударников социалистического труда – Клочков, Жижко и Пятков, решивших соорудить за казармой батальона аэродромного обеспечения что-то вроде теннисного корда. Играть собирались без сетки, отбивая мяч от стены барака. Британские джентльмены вроде как это дело называют «сквошем». Всё свободное время они, как муравьи, бегали с носилками, выравнивая кочки и засыпая ямки. Я не поклонник тенниса, но понимал, что для нормальной игры нужен качественный отскок мяча от поверхности, но разве его сможет создать, пусть даже утрамбованный, но, всё же, земляной грунт? Хотя, вполне возможно, им начальство пообещало данный вопрос как-то решить, но, вот, как? Уложить аэродромные ПАГи? Ну, а как тогда быть со стыками, пусть даже их прольют мастикой? Попадая в них, мяч однозначно будет лететь хрен знает куда. Да и просто так площадку замостить плитами тоже нереально – одна единица весит почти пять с половиной тонн. И под неё нужно делать хоть и простейшую, но какую-то гравийно-песчаную подушку. Иначе такой вес продавит неподготовленный грунт, а общая плоскость гарантировано поплывет при ближайших же осадках, и всё пойдет насмарку. Ещё вариант - заасфальтировать? Что-то я не видел на аэродроме соответствующей техники. И моё критическое мышление того уровня подсказывало то, что пацанам были розданы пустые посулы. Ну, чтобы они энтузиазно загрузились каким-нибудь делом, пусть даже бесполезным, лишь бы не косячили. Я на месте Доминаса точно бы так и поступил. К тому же регулярные дожди постоянно вносили свои природные коррективы в виде беспощадного размывания плода их сизифова труда. И через несколько недель наша бригада «Ух!» этот процесс благополучно забросит, а напоминанием о тех днях будет только пара снимков с фотоаппарата Коли Сукова. Ну, и изгрызенные крысами теннисные ракетки Клочкова.
В первый понедельник июля третьего числа состоялась предварительная подготовка на очередные две лётные смены, на которых мы с Жёриком опять присутствовали формально. Но полеты, ни во вторник, ни в грядущую среду не состоялись, что добавило некий злорадный позитив в нашу корзину уныния, мол, «так вам и надо!».
- Садись, - зашедший в класс предполётных указаний Ерохин махнул рукой и извлёк из недр своей папки очередной листок с машинописным текстом. – Довожу информацию. Четвертого июля начальник политотдела 239-ой истребительной авиационной дивизии в Северной группе войск военный лётчик первого класса полковник Скуридин по плану ввода в строй после отпуска на аэродроме Колобжег-Багич – это Польша, выполнил первый контрольный полёт на учебно-боевом самолёте МиГ-23УБ. Второй полёт на боевом самолёте МиГ-23М с бортовым номером «29». Полёт выполнялся без вооружения. На сорок первой секунде полёта произошло внезапное уменьшение оборотов двигателя, лётчик отметил хлопок в левом воздухозаборнике, падение тяги и падение скорости. Произошедшее самопроизвольное выключение форсажа лётчик воспринял как остановку двигателя. Доложил руководителю полётов о своём решении катапультироваться, привёл в действие средства спасения. При приземлении получил травму руки. В десять часов по московскому времени командующий авиацией Северной группы войск генерал-майор авиации Огнев доложил командованию ВВС о произошедшем и о том, что самолёт упал в море, никакого ущерба при этом не причинил. Однако по информации, направленной в адрес Министерства Обороны СССР бельгийским военным командованием, самолёт столкнулся с землёй в районе бельгийской деревни Беллегем неподалёку от Кортрейка. При падении самолёта была разрушена сельскохозяйственная ферма и погиб девятнадцатилетний бельгиец. Представители ВВС СССР были допущены на место происшествия для фиксации последствий авиационной катастрофы и изъятия средств объективного контроля. Полёты во всех частях ВВС, включая ВУЗ, до особого распоряжения запретить. Провести тренажи по действиям при самовыключении форсажа и отключении системы автоматического управления перед вынужденным покиданием. Целую, маршал авиации Ефимов, - по-свойски Ерохин закончил чтение и убрал бумагу обратно в папку. – Жаль, что на наших лайнерах нет форсажа и системы автоматического управления, а то бы мы, эх, да как провели бы эти требуемые тренажи! Но указания вышестоящего командования будем выполнять. Завтра и послезавтра проводим дни работы на авиационной технике. Командиры эскадрилий, организовать тренажи по действиям при отказе двигателя на различных этапах полёта, а также по вынужденному покиданию самолёта, с особым акцентом на дефицит времени. Лётный состав больше не задерживаю, в распоряжение командиров, на стоянку. Старший инженер, заместители командиров эскадрилий по инженерно-авиационной службе, жду вас в моём кабинетё через десять минут.
- Ох, уж эти замполиты…, - пробурчал Иваськевич.
- Третья эскадрилья, на месте, - услышали мы Доминаса. – Майор Макаров, чтобы зря не расходовать время, в оставшиеся дни недели также спланируйте проведение наземной подготовки по очередным задачам КУЛПа, и охватите этот вопрос по-максимуму. Командиры звеньев, проверьте у курсантов ведение документации, а то вчера решил ознакомиться с лётной книжкой курсанта Дрыжко, а там ничего святого. Половины подписей нет. Налёт считать не умеет. Чей подчинённый?
- Моё, - с горьким вздохом отозвался Иваськевич. – Разберёмся… Третье звено, на стоянку, расчехлить самолёты, заниматься. Пожитков с Ермаком, вас это тоже касается. Летать ещё собираетесь?
- Это вас нужно спросить! – в сердцах брякнул я.
- Разговорщики! Ваш ненаглядный будет на следующей неделе, всё у него, вроде, срослось. Да и ближайшие полёты тоже будут уже с вашим участием. Всё, успокоился? Веди звено на стоянку. Через полчаса проверю знания особых случаев, может, ещё на пару недель отстраню от полётов, пусть Герасименко от трудов праведных и от стресса ещё маленько отдохнёт. Да ладно тебе дуться, авиационные шутки давно пора научиться понимать. Неинтересно с вами…
Вскоре о том позорном случае с «мигарём» появились подробности, и нас вновь собрал Ерохин. Как показали данные бортового самописца, через шесть секунд после катапультирования лётчика двигатель снова начал набирать обороты. Полёт выполнялся с включённой системой автоматического управления в режиме «стабилизация угловых положений», в результате чего самолёт был переведён в набор высоты в соответствии с заданными параметрами и уставленным в западном направлении курсозадатчиком. Система государственного опознавания была включена. Самолёт беспрепятственно пролетел над территорией стран Варшавского договора — Польши и ГДР. При пролёте территории Восточной Германии самолёт был взят на сопровождение радиолокационными станциями ПВО объединённого командования НАТО в Европе. Высота полёта самолёта в тот момент составляла двенадцать тысяч метров, скорость семьсот сорок километров в час. После пересечения границы между ГДР и ФРГ на его перехват с авиабазы Сустерберг (Нидерланды) были подняты два истребителя F-15. Не с первой попытки убедив своё командование в том, что они наблюдают советский истребитель без экипажа, и с отсутствующим фонарём кабины, лётчики получили указание сбивать МиГ-23М только в крайнем случае: в этот момент истребитель летел над густонаселёнными районами. Таким образом, в сопровождении обоих F-15 советский МиГ-23М пролетел над ФРГ, Нидерландами, Бельгией и уже приближался к Франции, и городу Лилль. Решение сбить самолёт так и не было принято, так как на тот момент он уже выработал топливо, перешёл на снижение и столкнулся с земной поверхностью, в результате чего погиб житель Бельгии.
Небольшое отступление в будущее. В дальнейшем по службе я столкнулся с техником того «мигаря». Он в нашей эскадрилье на аэродроме Михайловка обслуживал спарку МиГ-23УБ с бортовым номером «104».
Пятого и шестого июля до обеда мы проводили время на стоянке, больше, конечно же, не занимаясь тренажами (да сколько уже этих тренажей было?), а точа лясы в курилках, да ещё своим посильным трудом оказывая помощь техникам с нашей крылатой матчастью. Заодно опять выщипали пару гектаров никак не угомонящейся травы, будто бессмертный бамбук вновь и вновь колосящийся между плит. А после обеда под руководством Макарова и Молчанова исписали энное количество листов тетрадей наземной подготовки. И в наших лётных книжках появились новые записи о проведённых занятиях по подготовке к полётам в составе пары, а также в сложных метеоусловиях, к которым мы имеем право приступить только после отработки полётов по маршруту. Это, кстати, я почерпнул из методики, которую, из-за постоянного помыкания нашим командиром звена, начал периодически почитывать. Сдали зачёты по знанию основных правил полётов в части касающихся сложных метеоусловий, и крайне хреново запоминающихся обязанностей ведомого. Ну, и заодно ведущего, так как в контрольных полётах нам периодически придется быть и в его качестве, по-очереди друг с другом меняясь ролями. К групповой слётанности мы приступим сразу после коротенькой программы маловысотной подготовки, там всего-то одна тренировочная зона с двумя кругами. Седьмого числа в наш класс вошел Иваськевич, филигранно обматерив нас за то, что «мышей не ловим», и что у нас до сих пор подготовка к полётам не расписана, нарезал полчаса на устранения недостатков, с увещеванием лично всё это дело проверить. И было прекрасно видно, что наш самый лучший на планете кэз пребывал в преотличном настроении – ему, наконец-то, удалось впихнуть нас с Жёриком в плановую. А у Геры, вроде, всё тоже удачно утряслось, и уже на будущей неделе он появится здесь на аэродроме.
- Так, братцы-кролики, летаем в понедельник вторую смену, во вторник и среду – в первую. Три смены подряд, получается. У вас образовался перерыв в полётах почти две недели, поэтому, самостоятельно полетите только через провозку. Расписывайте зону по двадцатому и круги по второму. Контрольная заправка будет зона с двумя кругами, и самостоятельную заправку расписываете также по кругам. Вопросы?
- Товарищ майор? – по-ученически поднял я руку.
- Чо, моя? – по-бурятски ответил Иваськевич.
- А, разве, нельзя нас провезти на малой высоте? Вроде, как провозка, да ещё и клетку по программе закрасим?
- Вот ты опять, Пожитков, а? Я, грешным делом уже подумал, что ты стал настоящим прохфэссором в методике летного обучения, ан нет! Я тебя уже дважды могу наказать! Долг растет, когда отдавать будешь? Что в методике сказано на счет ввода в строй после перерыва? Знаешь?
- Ещё не дошел…
- До особо одарённых довожу голосом: ввод в строй после перерыва осуществляется только по ранее освоенным видам лётной подготовки. Ты малую высоту освоил? Нет. А круги с зоной? Да. Вот и будешь по этим упражнениями восстанавливаться.
- Ну, так, если следовать вашей логике, меня можно провести через зону на сложный пилотаж, так как этот вид мы тоже уже освоили?
- «Если следовать вашей логике», - ехидно передразнил меня наш самый ехидный в мире кэз. – Ты когда под шторкой крайний раз летал, а, умник?
- Ну, - задумался я, - недели три назад, вроде?
- Вот, целых три недели назад. А её положено летать раз в месяц. Так почему мне, мой самый умничающий подчиненный, не впиндюрить её тебе при вводе в строй? По-моему, очень красиво и, главное, методически грамотно она будет смотреться в плановой. Соображайте, въюноша! Вот, Ермак ни черта не изучает, поэтому глупых вопросов не задает. Молодец, Ермачина! Занимайтесь. Плановую принесу позже, - и наш самый шумный в мире кэз с грохотом покинул класс, заодно свалив стул.
Предварительную подготовку нам подписал Иванов, как и в прошлый раз появившийся только к вечеру. На общем контроле готовности ожидаемо, как давно не летавших, нас с Жёриком поднял Доминас. Вот так незаметно и буднично мы оказались в привычной колее, как будто не было этих двух недель простоя. Завтра суббота, и у нас состоится очередной ПХД на территории лагеря, а лётчики, позавтракав, сразу же с утра отчалят в Конотоп. И, скорее всего, в понедельник оттуда привезут Геру. Но вряд ли он будет участвовать в полётах понедельника, так как отсутствовал на предварительной подготовке к ним. И, что, скорее всего, его упекут дежурным штурманом. Да, кстати, в понедельник мы будем летать впервые. И эта смена планируется уже с ночью – у инструкторов возникла острая необходимость «поддержать штаны» по ночной подготовке, так как уже четвёртый месяц кряду наша эскадра летает одни только первые смены.
Однако чудом наши планы на следующую неделю едва ли не сорвались.
- Лётный состав, после завтрака через двадцать минут сбор в классе предполётных указаний. Пришла очередная нехорошая оперативная информация, - Ерохин надел фуражку и вышел из столовой. Через полчаса он нам зачитает следующее:
«При оказании интернациональной помощи народу Вьетнама, на аэродроме Камрань 8 июля 1989 года потерпел катастрофу самолет Ан-12БП, принадлежащий ВВС Краснознамённого Тихоокеанского флота, пилотируемый командиром корабля капитаном Генераловым. На борту было пять членов экипажа, тридцать два пассажира и груз – бытовые кондиционеры вьетнамского производства. Обстоятельства катастрофы: экипаж при заходе на посадку на аэродром Хошимин днем в условиях ливня при видимости не более полутора километров снизился до высоты сто метров. Заход на полосу выполнил с отклонением двести метров от оси захода. Ушёл на второй круг и предпринял попытку зайти на посадку с обратным стартом. Повторный заход осуществлялся визуально. Командир корабля допустил снижение на высоту ниже установленного минимума погоды и с отклонением влево от взлётно-посадочной полосы на триста метров. При попытке довернуть вправо, продолжая снижение, создал правый крен. В процессе доворота упустил контроль за высотой, и в ста четырнадцати метрах до взлётно-посадочной полосы столкнулся правой стойкой шасси, воздушным винтом крайнего двигателя и правой законцовкой крыла с дренажным колодцем на концевой полосе безопасности. Стойка отломилась, двигатель остановился, автоматически зафлюгировался. Командир корабля ушел на второй круг и принял решение идти на запасной аэродром Камрань. Перед посадкой экипаж более трёх часов над аэродромом вырабатывал топливо. Из-за повреждения взлётно-посадочных устройств было принято решение о выполнении посадки на запасную грунтовую полосу. Посадка была выполнена со значительным перелётом. Торможение по размокшему от дождей грунту оказалось неэффективным. Самолет столкнулся с бетонным обвалованием в конце полосы, в результате чего произошло возгорание. Весь экипаж в кабине лётчиков, за исключением командира корабля – его от удара выбросило из кабины, погиб. Пассажиры, находившиеся в гермокабине, так же погибли, так как выбраться самостоятельно не могли – двери гермокабины заблокировало сместившимся грузом. В результате авиационного происшествия погибли пять членов экипажа и тридцать один пассажир. Остались в живых два члена экипажа, включая командира корабля, и один пассажир.
Во всех частях ВВС СССР, в том числе ВУЗ, провести тренажи по действию экипажей при попадании в метеорологические условия, к полётам в которых не подготовлены, а также при уходе на второй круг, и запасной аэродром. Маршал Авиации Ефимов».
Ерохин убрал бумагу в папку.
- Странно, что полёты нам не отбили. Хотя, понятно, это другое ведомство. Тяжелейший случай. Тридцать один пассажир и экипаж, причём, были дети и граждане Вьетнама. Убил столько народу и еще жив остался. Написано же в документах, что если снизился ниже своего установленного минимума погоды, и не обнаружил полосы, на хрен всё! Обороты максимал и на второй круг! И ищи аэродром, где с твоим уровнем подготовки можно приткнуться. Тем более что в Камране погода была, и если бы не пытались второй раз умоститься в Хошимине, а сразу же ушли туда, то всего бы этого не накуролесили. Ещё и с грузом на поломанное шасси пытались усесться. Нет, чтобы его где-нибудь сбросить через рампу, люди бы вышли из гермокабины, а не сгорели там заживо. Курсанты, мотайте на ус, у вас вся жизнь впереди. Командиры эскадрилий, сегодня тренажи проводить не будем, проведём их в понедельник перед полётами. Курсанты в распоряжении ответственных по подразделениям. Постоянный лётный состав на отъезд. Свободны.
Весь оставшийся вечер и воскресенье я не отходил от телевизора, в надежде в свете последних событий услышать что-нибудь существенное. Но, как и с бельгийским «мигарём», в эфире советского консервативного телевидения ничего и близко не прозвучало. А, может, оно и правильно? Кто знат… Зачем гражданскому люду лишнего знать о наших военных делишках? Наверно, есть смысл в поговорке «меньше знаешь, лучше спишь».
В воскресенье с Жёриком решили сделать вылазку в сторону села Первомайское, впервые за всё время пребывания здесь перевалив за железнодорожную насыпь, вдоль которой на столбиках со станции Эсмань к нашему складу ГСМ тянулась труба. Решили исследовать сельские угодья на предмет того, чем с них можно поживиться. К большому удовольствию обнаружили целое гороховое поле с островками кровавого мака. А за ним колыхающееся початками бескрайнее кукурузное. Взяли это дело на заметку, и то, что охрана, вроде как бы, не обнаружилась. Набрали гороха по мешку от зэшника, ещё распихав в сумки из-под кислородной маски. На обратном пути завернули в соседний небольшой лесок, расположенный между насыпью железной дороги и асфальтированной, ведущей с аэродрома на станцию Эсмань. Довольно-таки густой массив, опасный клещами, и состоящий, в основном, из вяза с ольхой, да ещё небольшими берёзовыми вкраплениями, вселял надежды на неплохой грибной урожай грядущей осенью. Но пока радовал только громадным количеством произрастающей здесь черемши, хорошо мне знакомой с нижневартовской тайги.
- Что это? – недоверчиво обнюхал тоненькие стебельки южанин Жёрик.
- Жри, - говорю, - это лесной полулук, получеснок. На севере его вовсю едят.
- Годится. Берём, - пожевав, резюмировал он, и стал распихивать зелень по карманам.- На обеде порубаем. В салат добавим.
Также наелись дикой смородины, только-только начавшей наливаться янтарным соком. Читал, что в Штатах этой лесной ягоде была объявлена настоящая война. Якобы, она является распространителем какого-то грибка, убивающего сосну. В общем, на эту бесполезную войну против природы было освоено огромное количество их «зелёных», да ещё и брошена целая армия бездельников, рыскающих по лесам и уничтожающих такую классную ягоду. Всё у них не слава богу! Также пожалели, что ранее, весной, не додумались насобирать здесь березового сока, на некоторых деревьях даже были видны специально для этого забитые в стволы колышки. Решили, что если следующей весной опять попадём летать сюда, в Свессу, обязательно эту оплошность исправим. В кубрике добычу высыпали на мою койку, так сказать, в общий котёл, мгновенно разобранную алчущими руками. Заодно решением стаи постановив, что в следующие выходные увеличенным составом необходимо опять сгонять туда и набрать несколько парашютных сумок кукурузы, чтобы угостить ещё и инструкторов. Горох горохом, но кукурузу любят все, тем паче, что столовские поварихи пообещали её сварить по какому-то бабушкиному рецепту с лаврушкой, укропом, да ещё и в молоке со сливочным маслом. Тем более что слегонца недозревшая кукурузка, так называемая, «молочная», как говорится, самый цимус, и однозначно разбавит нашу великолепную реактивную, но уже довольно-таки приевшуюся норму продуктового довольствия.
Понедельник десятого июля запомнился безоблачной погодой, такой редкой здесь, и неограниченной видимостью, если не считать размытый на четырёх тысячах высоты горизонт. Сегодня я все свои контрольные заправки летаю с Ивановым, который опять весь полёт в задней кабине промолчит, изредка трогая управление на самых ответственных участках посадки. Я давно к этому инструкторскому вмешательству привык, и, как прежде, с возмущением уже не реагирую, понимая, что это всего лишь страховка, направленная больше всего на самоуспокоение. Свою тренировочную заправку с тремя кругами слетал, практически, под самые сумерки, таким образом, восстановился после сложившегося вынужденного перерыва. Руля по аэродрому после крайней посадки, обнаружил, что на аэродроме уже включили ночной старт, а на всех самолётах, стоящих на ЦЗТ, бортовые аэронавигационные огни. Подумал, чем я хуже, на своём самолёте врубил их тоже, да так с ними и зарулил.
- Герасименко приехал, - сказал усаживающийся в передней кабине Иваськевич, в которой уже была включена красная ночная подсветка. - Завтра появится на полётах.
- Завтра с ним уже будем летать?
- Нет, конечно! Он в предварительной подготовке на эти полёты участвовал? Нет, - спросил и сам себе ответил наш командир звена. – После четверга его будем планировать. Тебе, что, Иванов не нравится? Вот как расскажу ему…
- Конечно, нравится! С ним летать здорово, он в управлении, практически, не сидит!
- Всё равно тебе с ним проверку на малой высоте расписывать. Рядовые инструктора допуска не дают. Всё. Кыш отседова. Я полетел.
Во вторник на тренаже нас ждал сюрприз:
- Чего улыбаетесь? – спросил улыбающийся Гера. – Рассказывайте, чего без меня натворили?
- Товарищ капитан, вы, сами-то, как? А что дальше будет? Вы же самолёт спасли? Вас, наверно, наградят? – возбуждённый, я заваливал его вопросами.
- Серёга, какой там, наградят? – впервые Гера назвал меня по имени. – Хорошо, что хоть не сняли с лётной работы. Это и есть награда. Требования руководства по лётной эксплуатации мы, что ни говори, нарушили. А если бы сломали ещё и самолёт, тогда всё, вас бы с Ермаком раскидали по разным экипажам, а меня, в лучшем случае, перевели в группу руководства. Ты уже должен знать, что если лётчика не вы… не отодрали, значит, он…
- «Молодец», - понуро закончил я фразу. – Знаю…
Сегодня контрольную зону на сложный пилотаж я опять слетал с Ивановым, немного зациклившись на бочках, в процессе исполнения которых на выводе у меня опять возникала излишняя перегрузка. Я привык на бочках активно пользоваться педалями, и в крене девяносто, или, как в авиации говорят, «на ножах», из-за этого излишне опускался нос. Ну, и исправляя всё это непотребство, на выводе в крайней четверти фигуры более обычного тянул ручку на себя, стараясь не допустить излишнего зарывания, из-за чего она и возникала, эта излишняя перегрузка. Что, конечно же, периодически фигурировало в качестве замечания от объективного контроля. Короче говоря, Иванов не сразу, но убедил меня в том, что на наших плавных курсантских бочках, если и пользоваться педалями, то нужно очень дозировано, а не так как я, привыкши на «яке» давать её до самого упора.
В среду слетал с ним на допуск, и в моей лётной книжке появилась завизированная им резолюция - «разрешаю тренировочные полёты в зону и по кругу на малой высоте». Затем на этом же «72-ом» в графике закрасил красным зону с двумя двухсотметровыми коробочками через конвейер.
Четверговая предварительная подготовка уже прошла под руководством «ненаглядного», заодно вкратце рассказавшего нам о своих приключениях. Решение садиться в поле на шасси как командир экипажа принял Федоренко. Как сказал Гера, он, Федоренко, это поле отлично знал, так как всё время охотится на нём за зайцами. Ну, а порядком вымахавший подсолнух отлично сработал в качестве дополнительного тормозного устройства. В итоге обошлись очень малой кровью - два прикушенных языка, языки масла на зеркале штоков амортизаторов, да шестьсот квадратных метров срубленного так называемого «солнечного цветка», который мгновенно растащила тут же подъехавшая наземная поисково-спасательная команда. «Даже нам не досталось» - сетовал Гера. Потом их развели по разным помещениям, и они писали простыни объяснительных, по несколько раз отвечая на дни и те же вопросы, задаваемые следователями в надежде на то, что кто-то из них возьмет, да в своих показаниях проколется.
- Вот поэтому блокнот с записью действий в особых случаях в полёте всегда должен быть при вас, - окончательно резюмировал свой рассказ Гера, - чтобы знать, как складно брехать. Да ещё, пока вас не скрутили эмиссары, освежить в памяти правильные действия.
В пятницу первую заправку с разлёта Гера слетал с местным начальством - с Ерохиным. Так положено, если лётчик по каким-либо причинам отстранялся от полётов. Потом мы с ним сходили в зону под шторкой, которая в моей кабине упала одновременно с уборкой шасси и поднялась только после того, как отработал маркер ближнего привода. Затем я опять слетал тренировочную заправку с тремя кругами, и на сегодня у меня было всё. На привод в этот раз Иваськевич, продолжая следовать обострившимся приступам справедливости, нас с Жёриком не отправил. Так что остаток смены просидели с ним в курилке, наблюдая за посадками своих юных коллег с нормального ракурса - сбоку, а не как с ближнего привода – с кормы.
Очередная суббота, аналогично предыдущей, отметилась очередной предварительной подготовкой на три лётных дня – понедельник, вторник, среда. После обеда часть отпустили в Глухов, часть променяла его на койку - недосып хронически накапливался уже четвёртый месяц. А, вот, грядущее воскресенье мне хорошо запомнилось одним нетривиальным событием.
- Курсанты, подойдите на минутку! – лихим свистом ответственный на выходные Макаров остановил наш напряжённый матч между первым и третьим звеном с вкраплениями от второго. – Звонили бабы с Глухова, вас приглашают на очередное рандеву. В том же месте, в тот же час. Что мне ответить?
- Да ну их на хрен, этих беспантовых глуховских баб, тащ майор! Скажите им, что у нас завтра полёты и сегодня предполётный режим. Мы лучше мячик попинаем! – ответил за всех Жижко. И дурачась, добавил, - Первым делом – самолёты!
- Яволь. Занимайтесь, - и Макаров направился в сторону офицерского общежития.
Тем более что врать ничего не надо, у нас и так завтра смена, правда, не с самого с ранья, а с четырнадцати часов, но кого интересуют эти подробности? Однако, Санёк, ты чего?! Ты же самый общепризнанный наш бабник! Хотя, правильно, нечего страдать ерундой, тем паче, что с предыдущего неудачного ренконте нам пришлось срочным порядком позорно бежать. Ибо те детсадошные конкурсы, которыми ограничили ожидаемые интересные отношения для здоровых молодых кобелей, тем более живущим в полном отрыве от цивилизации, ну ни в какие ворота не лезли.
В понедельник мне перепала всего одна тренировочная заправка с тремя кругами, после чего наш самый справедливый в мире кэз огласил, что я опять выиграл конкурс на самого лучшего наблюдающего за шасси, и что сей почётный пост вновь ожидает меня до самого конца смены. Впрочем, положа руку на сердце, я был даже очень удивлён недельным освобождением от этого процесса, так что безропотно пошел по уже изрядно протоптанной тропинке, огибающую концевую полосу безопасности и опущенную в нерабочее положение сетку АТУ. Через полчаса моё одиночество скрасил отлетавший свой сегодняшний план Жёрик. Мы с ним уже привыкли вдвоём делить привод - и веселее, и можно чем-нибудь посторонним заняться, например, поспать - вторым любимым курсантским занятием после «пожрать». Ведь недаром самая правильная курсантская поговорка гласит, что «лучше переесть, чем не доспать». Гера, пока мы отбывали срок на приводе, отлетал методу на групповую слётанность в качестве инструктора, и завтра мы с Жёриком эту кубышку распечатываем. Заодно он восстанавливался по каким-то видам подготовки ночью. Помню, как-то он жаловался, что ему позарез нужны сложные ночные условия, и что его подготовка на первый класс из-за этого застопорилась. И, вот, сегодня перед ночной частью полётов был переход на сложные условия, а наш погодный шаман Бойко, скрипя зубами, в очередной раз выписал «нужный» под это дело метеобюллетень.
В преддверии завтрашних полётов мы с Жёриком на привод прихватили свою полётную документацию. И, не теряя времени, назавтра расписали сороковое упражнение. А это уже полет в составе пары по маршруту. Во вторник на ЦЗТ для тренировки была выставлена пара самолётов: в нерабочую перемычку отбуксировали «ведущего», а сзади в положенных семидесяти метрах при угле визирования в тридцать градусов, установили «ведомого». Мы по очереди сидели в кабине, пытаясь запомнить проекцию и угловые размеры. И вот восемнадцатого июля с разлёта, одновременно отгазовав по две положенные минуты, причём, я газовал на магистралке, а Жёрик в перемычке, чтобы не задувать струёй мой двигатель, вырулили на полосу парой. Иваськевич сразу без обиняков заявил, что его не волнует, как это принято в других звеньях, но в его подразделении радиообмен за ведущего будут вести курсанты. Вроде как задел на далёкую перспективу. И вот я слышу в эфире голос Жёрика:
- 87-му парой на взлётную, по маршруту!
Звучит солидно!
Вот и началась новая веха нашей лётной подготовки. Причём, довольно сложная, я бы даже сказал, краеугольная, так как групповая слётанность наряду с полётами в сложных метеоусловиях и боевым применением, является одним из критериев подготовки на класс. Жёрик с Иваськевичем прорулили несколько лишних десятков метров, непривычно приняв гораздо левее осевой линии. Гера взял управление на себя, и мы замерли по центру третьего с краю ряда плит, по которым шла разметка, ограничивающая допустимую рабочую ширину полосы в двадцать два с половиной метра. Мне показалось, что правый крыльевой бак завис над грунтом.
- Запоминай, это установленные для взлёта парой «двадцать пять на двадцать пять». Доложи «справа на месте» и выводи обороты девяносто процентов.
- 88-ой, справа на месте!
- 87-му взлёт парой!
- Восемнадцатое июля, московское время восемь часов, начало полётов первой смены, я «Степной-старт». Паре 87-ого взлёт разрешаю, четыре сто!
- Обороты максимал! Взлетаем!
Накануне Гера нам дотошно рассказывал, что ведомому тормоза лучше всего отпускать, когда колесо ведущего сделало полный оборот, мол, кинематически мы его уже обогнать не сможем.
- Смотри, вот Ермачина тормоза отпустил – определяем по подброшенному носу, ждём полный оборот колеса. Погнали! Направление выдерживай как можно точнее, по краю полосы бежим. Смотри на руль высоты ведущего, - сзади ворковал вкрадчивый баритон Геры. - Руль высоты начал отклоняться, создавай взлётное положение. Вот так. Направление, не отклоняйся влево! Кратковременный взгляд на горизонт и на контроль направления разбега. Отрыв, держи принижение, чтобы было видно нижнюю часть крыла. Примерно так, жди, когда ведущий начнёт убирать колеса. Вот, они у него пошли, ставь кран на уборку. Ждём закрылки. Убирай. Догоняешь, это значит, что Ермак затянул обороты. Установи сто три процента. Опять догоняем, прибери обороты до ста. Теперь отстаем, увеличь их на пару процентиков. Опять догоняем, чуть прибери… Теперь немного добавь. Опять прибирай… Постепенно устанавливай заданную дистанцию… Ещё ближе... Примерно так. Теперь уменьшай интервал. Слишком большие крены заваливаешь, не нужны они такие. Вот примерно заданная дистанция и угол визирования тридцать градусов. Расстояние до ведущего метров шестьдесят-семьдесят. Интервал не уменьшай, ведущий всегда должен тебя видеть, при этом, не сворачивать шею. Прибери обороты, догоняем. Много, добавь… Постоянно работаем РУДом, дай покажу.
Сегодня мы летаем с основным сто шестьдесят вторым стартом, и утреннее солнце пока еще не приблизилось к своему южному положению, не мешает. Это, кстати, тоже существенный нюанс при групповых полётах, что, иногда, возникает смысл поменять пеленг ведомого. Удивило, и было в диковинку то, что обороты двигателя ни на секунду не замирали на каком-то значении, а постоянно, вторя гоняемому Герой рычагу управления двигателем, менялись на пару-тройку процентов. И пока мне было непонятно, как эти микроскопические изменения интервала и дистанции можно распознать.
- 87-ой парой ИМП прошли, в наборе четыре сто, разворот на курс сто двадцать!
Накануне мы изучили командные эволюции, которые может подавать ведущий, сигнализируя свои намерения по изменению режима полёта. И вот сейчас наблюдаю, как Жёрик слегка покачал плоскостями, что на немом языке пары обозначает «Внимание!». И тут же плавно завалил левый крен, давая команду на выполнение разворота в сторону первого поворотного пункта маршрута.
- Добавляй обороты, увеличивай крен, одновременно выходи вверх. Пилотируй так, чтобы с ведущим, вне зависимости от его крена, быть в одной плоскости. Отпусти управление, покажу. Вот, увеличиваем оборотики, немного лезем в набор, крен несколько меньше, чем у ведущего, мы же внешние, верно? Ведущий внизу, это нормально. Забирай управление. Интервал не увеличивай, немного увеличь крен, чуть подснизся. Примерно так. Опять отстаёшь, ещё добавь. Ещё. Много, прибирай. Много прибрал, опять добавляй. Это с земли пара смотрится красиво. А в полёте постоянно приходится уточнять своё место, догонять или отставать. И по принижению болтаться, верно говоришь. Как ты понял, что основная ошибка внешнего ведомого при вводе в разворот – это отставание. Поэтому, действия на вводе должны быть заблаговременными, решительными, и эффективными. А, вот, когда будешь внутренним ведомым, учитывай то, что ты будешь догонять ведущего. А почему?
- Потому, что мы будем лететь с меньшим радиусом на той же скорости. И, скорее всего, её излишек наберём, когда будем снижаться, чтобы оставаться с ведущим в одной плоскости.
- В принципе правильно. Смотри, он уменьшает крен. Заранее прибери оборотики, незначительно снижайся, ровно настолько, чтобы с ним стоять в одной плоскости, при этом учитывай, как правильно заметил, что на снижении несколько подразгоним скоростёнку.
Сегодня над районом полётов стоит вполне демократичная четырёхбалльная облачность, которую мы облетаем небольшими отворотами от заданного курса. Гера постоянно говорит, что «отстаем» или «догоняем». Но к середине маршрута я уже что-то подобное и сам уловил, при этом беспрестанно шуруя РУДом. Заодно с удивлением понимая, что руководствуюсь каким-то скрытыми сигналами из глубины подсознания. Выдерживать интервал было намного проще, всё-таки изменение угла визирования легче узреть, чем варьирование расстояния, ориентируясь только по изменению угловых размеров самолёта ведущего. Опять неглубокие покачивания по крену, что, как мы уже знаем, означает команду «Внимание!», и последующий резкий довольно глубокий крен влево. Это команда на изменение пеленга. Перестроение на средних и больших высотах происходит с принижением. На малой и предельно-малой, соответственно, с превышением.
- Незначительно прибери обороты, отстаём. Теперь увеличь принижение. Достаточно. Крен влево пятнадцать. Проходим створ ведущего, перекладываем крен на противоположный, занимаем курс, параллельный курсу ведущего. Добавляем обороты, сначала до заданного сокращаем дистанцию, потом интервал. Вот теперь устанавливай нормальное принижение. Сложно?
- Не очень, - неуверенно ответил я.
- Показываю, как перестраиваться полубочкой. Запроси перестроение вправо.
Довольно-таки сложный манёвр с учётом ещё и того, что полубочка выполняется с большим радиусом при полностью отклонённой педали в сторону перестроения. Эдакая «полукадушка». И вот я в положении «вверх колёсами» сверху вижу Жёрика с пристёгнутыми на левой ноге НПЛ и картой под ним, приветственно машущего рукой, и Иваськевича, грозящего нам кулаком. Вскоре ведущий голосом Жёрика выдаёт команду – «88-ой, выходи вперед!», мол, Лёлик, пора и честь знать, меняемся местами! Я, нехотя, отрываюсь от крыла ведущего и неожиданно ощущаю кратковременную панику, типа, «ой, где я?! И что это за приборы со стрелочками?! А что они показывают?!». И, конечно же, порядком забытое неприятное болото на спине, нещадно обдуваемые бортовой системой кондиционирования. Быстро собрав мысли и стрелки в кучу, остаток полёта периодически поглядывал за 87-ым, с удовольствием отмечая то, что Жёрик умудрялся устойчиво болтаться в пределах разумного, уж не знаю, его это заслуга или Иваськевича?
- 88-ой, конечный пункт маршрута, парой снижение на привод!
- 88-ой, на привод со снижением до шестиста разрешил.
Вот и аэродром поблескивает в лучах поднимающегося по своей эклиптике солнца. Проходим над полосой, запрашиваю первый разворот с последующей эволюционной подачей команды «Внимание!», и следующим за ней плавным левым блинчиком с креном двадцать. Жёрик вполне успешно «сосёт крыло», а Иваськевич жестами о чём-то общается с Герой. Стрелка радиокомпаса послушно отбила траверзный угол двести семьдесят, привычно включаю секундомер - через минуту пятьдесят у меня заход на посадку.
- 88-ой, парой на втором, шестьсот!
- 88-ой, паре роспуск, заход.
- Понял, 87-ой, роспуск, влево на посадку самостоятельно!
Ну, всё, Жёрик, теперь ты сам! Выдохни, собери стрелки и мысли в кучу, этот резкий переход от статуса ведомого к пилотированию по приборам, оказывается, имеет нюанс - хоть секундное, но настоящее замешательство. Крутим влево на посадочный, а Жёрик этот манёвр начнёт ровно через тридцать секунд. Перед следующим полётом мы с ним поменяемся ролями, и он на взлёте попробует себя уже в качестве ведомого.
До сих пор хорошо помню те наши первые полёты на групповуху. В памяти осталось чёткое понимание того, что тогда отработали очень удачно и продуктивно. Если, конечно, не считать мокрого дискомфорта в районе спины и пятой точки. Помню также и то, что Жёрик клялся, будто Гера, когда мы были ведомыми, почти всегда демонстрировал свободные руки, разложив их вдоль борта задней кабины. Ну, ещё и то, что тогда я впервые в жизни застудил шею, да так, что абсолютно не мог ею ворочать. Даже чтобы смотреть положенные «влево на посадке». Перед отбоем Жёрик авторитетно убеждал использовать примочку из мочи, конечно же, предлагая свои услуги, но я обошёлся компрессом из тройного одеколона, вылив его без остатка на полотенце, чем и обмотал на всю ночь свою так некстати сбоившую выю. И ещё долго, пока не отрубился, слушал жалобные стенания Жёрика на счёт убийственного запаха с «тёплыми нотами розмарина с древесно-камфорным оттенком». С тех пор я не люблю любые типы кондиционеров и запах самого знаменитого советского мужского парфюма.
Погода с утра девятнадцатого июля даже была существенно проще предыдущей - вялая двухбалльная кучевка среднего яруса. Я сегодня летаю с Иваськевичем уже на допуск. Всего три контрольных получилось, если считать ещё и проверочный полёт. Мда… Нехило нас гонят по программе, не забалуешь… Впрочем, в себе был абсолютно уверен, и только образовавшийся справа боковичок немного беспокоил.
- Ну и хрен с этим, что сегодня будешь взлетать в левом пеленге! Какая тебе разница? Ты, как лётчик-истребитель, вообще не должен на такие мелочи внимание обращать, а уметь летать в любом состоянии и с любого положения! - пристыдил меня Гера.
Опять сегодня иду с разлёта. Наш самый пробивной в мире кэз какими-то невероятными способами всегда умудряется затолкнуть своё звено в самое начало плановой, и каждая смена практически всегда распечатывается кем-то из его подопечных. Полёт парой имеет особенности не только технологические, но ещё и организационные. Особенно, если дело касается получения допуска - когда на одного человечка работают два самолёта и два лётчика-инструктора, один из которых - проверяющий. И кому-то приходится с этим считаться, как сегодня Стрельцовым, чей борт в передней кабине сейчас занимает Гера, благосклонно взявшего в состав экипажа Жёрика. У него, кстати, это первый полёт в качестве пассажира, чего даже у меня ещё не было. Так что, на этом поприще в нашем неформальном соревновании он меня опередил. И ещё одна интересная коллизия получается. Допуск на групповую слётанность мне вправе давать только командир звена и выше, и, законодательно на время контрольного полёта с подчинённым, в данном случае, со мной, является командиром экипажа. А ведущим у него сегодня будет Гера – его подчинённый. Вот такая нештатная штукенция вырисовывается.
- Пожитков, готов? – закончил греметь ремнями в задней кабине Иваськевич и отдал чеки кресла Иванычу. Я-то его величество в самолёте уже давно ожидаю, крепко к креслу привязанный, и очень серьёзный. Слушаю эфир, жду когда Герасименко запросит запуск парой. Кстати, он сегодня работает со своим позывным. Борт, на котором летит Гера с Жёриком, ходил на разведку, поэтому они деликатно ждут нас перед полосой, пока мы отгазуем положенные две минуты на девяносто двух процентах. Выруливаем. Я занимаю непривычный левый пеленг.
- 169-му взлёт парой по маршруту!
Зря я опасался непривычного расположения на взлёте, ничего особенного не произошло, за исключением того, что на полосе смотреть вправо лётчику реально непривычно. Однако после уборки механизации с разрешения Иваськевича лихо перестроился в более удобный правый пеленг. Тем более что при левом расположении маршрута восходящее солнце не будет меня слепить. После выхода на линию заданного пути почувствовал кэза в управлении. Возмутился, на хрена он мне там нужен?
- Отпусти управление, жадина! Дай полетать! А то с вами скоро разучусь!
Пока летели, пару раз отработали перестроение, и один раз даже в развороте. Иваськевич сказал, что это для будущих полётов на боевое маневрирование и воздушные бои, где смена пеленга происходит как раз при выполнении подобных манёвров. И через несколько десятков минут Иваськевич распишет мне в лётной книжке очередной допуск с резолюцией «разрешаю тренировочные полеты по маршруту в составе пары в качестве ведомого». И пойдёт на ветровский «64-ый», где его, перебравшись в переднюю кабину, уже ждёт для получения аналогичного допуска Жёрик. А поведет их в качестве ведущего Иванов, взяв на борт нашего «72-ого» в состав экипажа Пашку Ивкина.
С ведущим Герой я самостоятельно слетал в тот день ещё два маршрута и полностью их в своём личном графике лётной подготовки закрасил красным. Ничем особенным эти два полёта не запомнились, разве ж только увеличившейся к обеду облачностью, да опостылевшей болтанки. Что, конечно, при полёте парой было достаточно сильным раздражающим фактором. На земле подождал Жёрика, уже ушедшего тренировочно в паре с Ивановым – всё по науке, пара должна быть слётанной, и с ним пошли на привод менять Стрельцовых. Документацию брать с собой не стали – завтра предварительная, летаем в пятницу во вторую смену с ночью, подготовиться успеем.
Утро четверга отметили небольшой зарядкой, давно не бегали, а расслабляться нам нельзя - ещё два года «конноспортивного», с кучей соответствующих зачётов и экзаменов. Гера на завтраке предупредил, чтобы на тренаж в обязательном порядке взяли модельки самолётов, будем летать в зону парой «пешим по лётному». А не как в прошлый раз - «забыли, тащ капитан!». Мол, «если что – побежите обратно». Как обычно, не дожидаясь прихода Геры на стоянку, мы забрались в кабину, вновь и вновь вживаясь в неё, давно выработав эту правильную привычку. Я привычно пробежался глазами по кабине и приборной доске, и, упёршись взглядом в высотомер, оторопел.
- Жёрик! Глянь на высоту!
Жёрик изумлённо и протяжно свистнул: большая стрелка показывала минус двести метров – настолько упало атмосферное давление по сравнению со вчерашним днём! На двадцать миллиметров!
- Думаешь, завтра будет ПМУ? – зачем-то спрашиваю.
- Не уверен, - уверено ответил Жёрик.
Ну, да, ещё и Бойко, по словам Геры, пришедшего с постановки задачи, простую погоду назавтра не даёт, там какой-то фронт окклюзии с юга подходит, так что…
- Опять привод, Жёрик! Опять этот долбаный, блин, привод, на целую смену!
- Эт точно, - сокрушается он.
Мы, конечно, провидцами не были, но стали кое в чём соображать, этого не отнять. Как и опасались, ко второй половине двадцать первого июля на «точку» стала подтягиваться плотная кучёвка с минимальными просветами и провисаниями до высот явно меньше тысячи. Если летать в таких условиях в зону на пилотаж одиночно, что уже, кстати, неоднократно было, то с этим ещё как-то можно совладать. Но групповые полёты при такой интенсивной облачности - это уже даже за гранями абсурда, по крайней мере, на нашем уровне. Конечно, существуют виды групповой подготовки в сложных условиях, или даже ночью, но до этого ещё, ой, как далеко.
- Герасименко, возьми их сегодня в состав экипажа, покатай. А то жалко смотреть на эти печальные рожи, особенно у Пожиткова, - сжалился над нами самый жалостливый в мире кэз. - Эта СМУёвая смена будет полностью отдана постоянному лётному составу, который поголовно начал вываливаться из штанов в сложных метеоусловиях даже днём, я уже и не говорю про ночь.
Ну, как-то так. На привод наблюдающим сегодня можно было смело заступать всем звеном, но мы с Жёриком сразу и решительно всех послали куда подальше, сославшись на то, что у нас с ним «налёт» на приводе можно смело делить на всю эскадру, и ещё останется. Особенно, после тех двух недель вынужденного простоя, когда Геру и нас отстранили от полётов.
Жёрик слетал с Герой дневную зону в облаках по их взрослому курсу лётной подготовки, а я такую же, только ночью, нагло записав в своей книжке облачный налёт в целых двадцать одну минуту. Гера, увидев это, хмыкнул, но возражать не стал. Запомнилась мне эта смена именно этим полётом, который был первым моим в составе экипажа, и сразу ночью в сложных условиях. Помню, как, пилотируя за облаками, Гера заставил меня найти Полярную звезду и запомнить, как она при входе в зону будет расположена относительно самолёта. Соответственно, с противоположной стороны она должна оказаться при выходе из неё. Это была очередная нигде не прописанная наука, мол, приборы - приборами, но дополнительные источники ориентировки никогда не помешают. В том полёте он периодически отдавал мне управление, и даже в облаках, хотя особой разницы я не заметил: ночью, хоть в облаках, хоть без оных – один хрен стопроцентный приборный полёт. А ещё помню то, как на облаках отражалась красно-зелёная подсветка от бортовых огней, и как в разрывах облачности, пикируя на Рыльск, Гера мигал фарами крыльевых баков. И я тогда подумал, что вот откуда берутся слухи о НЛО. Ну, и, конечно ещё и тем, что я, восседая в задней кабине, впервые летая ночью, ни хрена не понял, как Гера вымерял глиссаду после дальнего, и сажал самолёт. Ведь ничегошеньки не видно! И никакого «луча второго прожектора, куда надо снижаться после ближнего», я, конечно же, в том еле бледном пятне в районе торца полосы, не разглядел. А также, ещё и то, как жёстко резануло по глазам отражённым от приборной доски голубым светом злых посадочных прожекторов, на пару микросекунд по-настоящему ослепивших. Что немного насторожило, ибо вопрос моей ночной подготовки – вопрос времени, а я, каюсь, в тот этап жизненного и профессионального становления иногда бежал впереди паровоза, создавая в своём ещё зыбком сознании излишние и необоснованные основания для тревог и переживаний.
В субботу, едва ли продрав глаза, без напоминания разобрали мётла, косы и грабли, ибо и так понятно, чем мы должны заниматься - как обычно до обеда шуршать на территории. И, опасаясь вероятного дождя, быстро смотались на недавно обнаруженное кукурузное поле, набив ароматными початками все наличествующие полезные объемы в виде парашютных сумок, мешков из-под зэшников и обычных сетчатых авосек. Добычу сразу же занесли в столовую, и обед украсили подносы с дымящейся кукурузкой, нежной и сладкой, а все близлежащие к столовой мусорные емкости обглоданными кочанами.
Наш уровень одичания из-за отрешённости от внешнего мира подходил к своему апогею – это когда уже обрастаешь шерстью, но ещё есть желание вернуться в цивилизацию. И, посему, остро возник вопрос: чем забивать свободное время, когда футбол надоел, а Глухов ничем особым не привлекает? Тем более что очередное воскресенье было дождливым - пресловутый пятничный фронт окклюзии всё ещё делал своё подлое дело. И с этого момента наша братия резко подсела на моделизм, причём, исключительно на один тип самолета, конечно же, профильный Л-39. Ну, окромя нашего военного неформала Зии, почему-то решившего сваять америкосовскую Цессну-172. Все что-то поголовно строгали, пилили, точили и стояли в очереди к Клочкову за консультациями. Андрюха Босов, чтобы, видимо, окончательно себя задолбать, вытачивал надфилем из цельного куска алюминия стойки шасси. Это, примерно, как из подковы изготовить иголку. У Клочкова был самодельный аэрограф, но проблема заключалась в отсутствии источника давления. Конечно, этот вопрос можно было решить через аэродромные службы – там до фига сжатого воздуха, но решили, чтобы далеко не ходить, обратиться к обитателям обособленного курского объекта – складу вооружения, находившегося практически сразу за нашим сортиром. За энное количество шоколада местные военные предоставили баллон с воздухом, к которому кустарным способом был сооружён переходник. И дело заспорилось, мгновенно опустошив все клочковские запасы по краске. Мы с Жёриком в этой пандемии творческого рукоблудия не участвовали, желание подобным заниматься на долгое время отбили те две позорные «элки» которые мы сварганили из доски, отодранной от туалета. Вместо этого я с Санькой Жижко таскал штангу в бытовке, колотил грушу, а Жёрик большей частью бессовестно спал, пялился в телеящик и изредка выходил покурить на спортгородке.
В понедельник предварительную подготовку проводить не стали – ушедший фронт окклюзии, бесчинствовавший над нашим многострадальным районом полётов, притащил за собой тёплый фронт с грозой и молниями. И только лишь к среде наш погодный шаман Бойко обещал снижение коэффициента Вайтинга менее двадцати, что сулило отсутствие грозообразования. И, по крайней мере, в этом направлении приемлемую для полётов погоду. Но это будет только к среде. И, чтобы не терять времени, мы под руководством Геры расписали очередную наземку по седьмой задаче и семидесятому упражнению «Подготовка к полётам днём в сложных метеоусловиям». Заодно, тем самым, полностью закончив теоретическую часть своей будущей СМУшной подготовки. К тому же Иваськевич сказал, что со следующей смены плановая таблица варианта сложных метеоусловий будет фигурировать уже и нашими позывными, ибо «осень, братцы-кролики, не за горами». И всё чаще и чаще в обиходе звучало вожделённое определение «бабье лето», на которое, как было очевидно, управлением эскадрильи возлагались огромные надежды.
- Это во второй половине сентября начале октября от десяти дней до двух недель преотличнейшей погоды. Полный штиль, отсутствие даже малейшей облачности, и видимость такая, что на горизонте виден хвост своего самолёта, - доходчиво пояснил нам Гера. – При грамотном планировании и организации полётов за эти две недели иногда умудряются отлетать чуть ли не четверть всей годовой программы. В общем, сами увидите и на своих шкурах испытаете.
- А потом?
- А потом хляби небесные разверзаются, и полёты становятся большой редкостью. И что? Правильно, начинается сезон отпусков лётного состава. Ну, и курсантского тоже. Как в анекдоте:
«- Лейтенант, ты любишь потных женщин и тёплую водку?
- Никак нет!
- Тогда в отпуск пойдешь зимой». Наземную подготовку в книжках записали? Давайте на подпись.
Во вторник на предварительной подготовке большую часть времени провели на стоянке, разыгрывая полёт в зону на пилотаж парой, при этом с модельками самолётов в руках гуськом важно шествуя друг за другом. Гера параллельно показывал, как занимать своё место при вводе в пикирование, и куда прятаться при выводе из горки или боевого разворота. Потом всё это дело дотошно опрашивал, периодически повторяя заново, добиваясь полного усвоения нашими мозгами совершенно нового вида лётной подготовки. Общий эскадрильский контроль готовности опять зиждился на нашем экипаже – мы с Жёриком вновь впереди планеты всей по программе, и первыми раскупориваем лампу с очередным авиационным джинном, неведомым и непредсказуемым.
Смена двадцать шестого июля отметилась трёхбалльной кучевкой в диапазоне от полутора тысяч до четырёх, которую мы парой старались аккуратно облетать, но иногда цепляли лохмотья, что на некоторое мгновение самолёт ведущего блекнул в мареве. А нас потряхивало ощутимой болтанкой, которая всегда возникает при попадании в облачность. Немного озадачило то, что на пикировании ведомый всегда значительно отстаёт от ведущего, но это отставание потом ликвидируется на горке - всё та же кинематическая взаимосвязь двух тел, двигающихся в одинаковой среде, но имеющих разные начальные условия. Конечно, мы надеялись, что групповой пилотаж будет таким же красивым и филигранным, как показывали в редких кадрах «Служу Советскому Союзу», однако взамен созерцали неэстетичное болтание ведомого относительно ведущего, перманентные отставания и догоны, довороты и отвороты. Хотя, конечно, с земли эти шероховатости были незаметны, и даже наши курсантские строи выглядели вполне пристойно. Сегодня я слетал две контрольные зоны и опять до конца смены застолбил привод, заодно прихватив туда свою полётную документацию. Мне необходимо расписать подготовку и проверку техники пилотирования в книжку – завтра полёт на очередной допуск на групповую слётанность на пилотаж. С кем пока не знаю, скорее всего, с Иваськевичем. Или с Ивановым, вечером будет известно. Но ведущим, однозначно, будет Гера, мы с ним, вроде как, уже слётаны. Как и Жёрик с Ивановым. На то он и старший лётчик звена, по сути дела, ведущий второй пары. Ну, и заодно на тренаже он нам поведал профильный анекдот.
…Как-то раз красный генерал попал на аэродром во время полётов. Смотрит – кругом сплошные безобразия и непотребства: на лётчиках знаков отличия нет, руки в карманах, воротники подняты, ходят, как попало, но только не строем, и на ходу курят. Останавливает он одну такую праздношатающуюся группу и начинает опрашивать, тыкая пальцем:
- Ты кто?
- Заместитель командира эскадрильи!
- Ты?
- Заместитель командира эскадрильи по политической части!
- Ты? – палец генерала переместился на очередного военного.
- Начальник штаба эскадрильи!
- А ты, который прячется за спинами?
- Старший лётчик…
- Раз ты «старший», значит, строй это стадо, и час занятий по строевой подготовке!
Четверговая смена двадцать седьмого июля в плане погодных условий была уже значительно хуже предыдущей. И количество баллов облачности однозначно превышали разрешённыё по наши души четыре, но задачи выполнять надо – лето заканчивалось. И, как назло, лишних «мешков», которые можно было посадить в задние кабины в тренировочных полётах, конечно же, не было. Плановая таблица давно пестрела красными знаками со сдвоенными заправками, и инструктора водили свои пары. И чтобы быстрее отработать контрольную зону с Иваськевичем в задней кабине, в преддверии ожидания дальнейшего ухудшения погоды, полётное задание мы обозначили только одним виражом с креном шестьдесят, да по одному куцему комплексу пикир-гора, пикир-боевой. После чего наша пара, резко теряя высоту, легла на курс в круг, что мне даже пришлось выпускать тормоза, едва-едва на снижении не обогнав ведущего Геру. И через несколько минут в разделе проверок техники пилотирования моей лётной книжки появилась очередная запись, причём, вторая за неделю, о допуске к тренировочным полётам в составе пары. Но с одним важным нюансом – в зону на пилотаж.
Погода, как и ожидалось, продолжала ухудшаться. Облака укрупнялись, но, слава богу, экраны локаторов они пока ещё не засвечивали. Скрипящий зубами наш уважаемый погодный шаман всё также подписывал нужные промежуточные метеобюллетени, и покамест не бился в истерике перед Ерохиным, убеждая его принять волевое решение на переход к другому варианту плановой таблицы. Или, хуже, к их отбою. Та смена мне запомнилась одним неординарным, но важным событием, случившимся во втором тренировочном полёте. Ведущий Гера, умудряясь протиснуться между облаками и, ограничивая пилотирование по высотам ввода-вывода, по-чесноку провёл меня через все полётное задание, не исключив ни одной фигуры. И, вот, по завершению пребывания в пятой зоне, нам предстояло парой выйти на круг, путь к которому к тому моменту полностью закрыла гряда десятибалльной облачности. Стою в правом пеленге, как учили, в метрах пятидесяти-шестидесяти. А облачка, вот они, стеной стоят, и мы сейчас в них воткнёмся! Вдруг, вижу, Гера покачивает крылом с небольшим рысканием по курсу. Вроде как команда «сомкнуть строй». Подхожу как можно ближе, замирая от ужаса – вот он концевой бак, что даже видны потёртости от заправочного пистолета. Втыкаемся в облако, и сразу же исчезло полкрыла вместе с кабиной, и горшком Геры, с угадывающейся на нём надписью «Герасименко». Охреневая от самого себя, мелкими шажочками подошёл ещё ближе, встал под самый бак – вот он, рукой можно достать, отчётливо разглядывая снизу его заклёпки, и в любой момент готовый со всей дури ткнуть ручку от себя. Сколько так летели – не помню, показалось вечность. Пот струился по щекам, рука немела, РУД, как маятник часов, беспрестанно ходил вперёд-назад, подчиняясь непонятно откуда-то взявшимся рефлексам. Метрах на восьмистах вывалились из облачности, я со вздохом облегчения отвалил от крыла, вытирая рукавом глаза. И думать забыл, что пот родного тела бывает таким едким. Ну, а дальше было банально и штатно: распустились, сели, зарулили.
- Ты зачем так близко к крылу подошёл? – заполняя журнал подготовки самолёта, задал непонятый вопрос Гера.
- Как зачем?! Вы же сами э-в-в-вол-л-люцей дали команду «сомкнуться»! – с трудом вспомнил пока ещё непривычное слово.
- Вообще-то, я дал тебе команду «разомкнуться», что обозначает неглубокая змейка.
- Это была неглубокая змейка?!
- Конечно! А команда «сомкнуться» – это несколько глубоких кренов.
- Герасименко! – к диалогу уже подключился пробегавший мимо наш самый острый на слух в мире кэз. – Он что, у тебя, команд ведущего не знает? Пожитков, давно сортиры не мыл?
- На прошлой неделе…
- Два! И женский возле столовой!
- Товарищ майор! – неожиданно меня осенило. – Если пару распустить, то мне бы пришлось самостоятельно лететь в облаках. А я к полётам в сложных условиях ещё допуска не имею!
- Не, ну, ты, посмотри! Грамотно придумал оправдание, что ни говори! Герасименко, ты, что ли, надоумил? Или он сам дошёл? Ладно, тогда один сортир убираем. Вовка, как он в облаках в строю держался?
- Как вкопанный, по-взрослому. Всё время его видел, даже на полметра не отходил.
- Хрен с тобой, прощаю. Новичкам и дуракам везёт, уж не знаю, что и подчеркнуть…
И наш самый принципиальный в мире кэз залез в заднюю кабину «57-го», где его уже давно ждёт Пашка Ивкин.
- А скажи-ка мне, - Гера знаком показал следовать за ним, - что в обязанностях ведомого изложено в соответствии с седьмым пунктом? Это, кстати, крайний пункт обязанностей. Сможешь ответить?
- Э-э-э…. М-м-м… Сейчас… А, вспомнил! «Сохранять ориентировку, докладывать командиру группы о замеченных отклонениях от заданного маршрута, быть готовым в любой момент времени перейти на самостоятельное выполнение полета или занять место ведущего» - близко к тексту проштудировал я то, что вчера на контроле готовности отвечал Доминасу.
- Вот, видишь? Можешь занять место ведущего. То есть, доложить «выхожу вперёд», ну, а я к тебе пристроюсь в качестве ведомого. Так облачность и пробьём. У меня-то опыта чутка поболее будет, согласен?
- Ага! В следующий раз так и сделаю.
- Не нужно. Ведь, справился же? Пусть это будет как задел на будущее, когда сам обрастёшь подчинёнными.
Очередная завершающая неделю, как и июль, смена двадцать девятого числа прошла в условиях достаточно лояльной погоды, что отразилось в моей лётной книжке записью от трёхбалльной облачности с нижним краем тысяча триста и верхним три тысячи. Положенную пока ещё провозку по впервые осваиваемому сложному виду слетал с Макаровым и всё с тем же ведущим Герой, взявшего покатать кого-то из Стрельцовых. Точно так же, как и Жёрик «со своим лучшим другом Доминасом» проболтался весь полёт ведомым сзади Иванова с Колей Дрыжко в составе экипажа. Кстати, мы начали брать на борт фотоаппараты. Мой «Зенит» раскручивали и распихивали по карманам комбеза. В полёте всё это дело быстро собирали и пытались найти интересные ракурсы. Хотя, кривлю душой – в полёте все ракурсы прекрасны. Жёрик сказал, что даже Доминас, увидев эту нашу самодеятельность, предложил ему перестроиться в другой пеленг, дабы солнце не мешало съёмке, и подойти поближе – он не забыл, что и сам когда-то был курсантом. Кстати, эти два наших эскадрильских босса, вместе с Ерохиным, стали регулярно использоваться как свободные лётчики, если кого-то надо провезти с инструкторского кресла. Мы массово приступили к дальнейшему освоению программы, поэтому, в данный момент стали нужны должностные лица, которые имеют полномочия временно заменить в задней кабине штатного инструктора. Поэтому ажиотаж, который может возникнуть при полёте с начальством, уже давно никого не волновал. Я уже имел опыт полётов с Макаровым, но всё равно сильно не борзел, и держался позади Геры на положенных семидесяти метрах, пока не услышал в СПУ:
- Чего ты ссышь? Ты, же, мать его, истребитель! Подойди поближе! Ещё ближе! Ещё! Вот так! Теперь ковыряйся поманеньку.
Ну, а я покамест был в таком бесшабашном возрасте, что только разреши! Вторя своим геройствам накануне, подобному прошлому разу подошел под самое крыло Геры. Задняя кабина весь полёт молчала, не возражала. На ЦЗТ Макаров перемахнул через борт, коротко кивнул Гере, и побежал на соседний самолёт – конечно же, я у него сегодня не единственный. В тренировочном полёте с Герой я уже не стеснялся и, ощущая полнейшую уверенность в своих силах, на простых манёврах опять подползал кабиной под правый бак, без особого опасения рассматривая заклёпки на его красных обтекателях. Выдерживать строй при такой близости намного легче, чем на установленных интервалах-дистанциях, но требовали устойчивой психики, железных нервов и отменной реакции. Периодически Гера мигал бортовыми огнями, что негласно стало заменять команду «Внимание!» – положенная эволюция для её обозначения в виде кренов, когда самолёт подчинённого находится в паре метрах от концевого бака, конечно же, будут лишней и небезопасной. И я благоразумно отставал, особенно на вертикальных манёврах, чай не новомодная пилотажная группа «Стрижи», уже два года радовавшая зевак на различных авиашоу. Кстати, неспроста её первый состав был набран исключительно из выпускников ЧВВАУЛ. Но, как только появлялась возможность, опять подползал под крыло. Так и летели, пока Гера не выдавал в эфир:
- 88-ой, роспуск, влево на посадку самостоятельно!
И я включаю секундомер, чтобы ровно через тридцать секунд ввести в самолёт во второй разворот, заодно уже не шарахаясь от провалов в сознании при переходе от пилотирования по ведущему на самостоятельное пилотирование. В сегодняшнем случае первым садится ведущий, но Гера всегда говорил, что правильнее первым приземлять ведомого, так как у него из-за постоянно меняющегося режима работы силовой установки гораздо более высокий расход топлива. А для этого его нужно заблаговременно перестроить в правильный пеленг, чтобы он при подходе ко второму развороту, либо к расчётной точке, был внутренним. Это также было сказано в рамках задела на будущее. На моё авиационное будущее, когда, как говорил Гера, я сам «обрасту подчинёнными».
Сегодня я больше не летаю, и мы идём с Герой в район «высотки», заодно смотрим на посадку Жёрика. Он по-прежнему садится «с горы», за что частенько от нашего инструктора получает втыки в виде педагогического подзатыльника – когда он отвешивается с поразительной точностью, и под ударное воздействие попадает только шевелюра. А на очередной предварительной подготовке Гера, входя в наш учебный класс (я сидел ближе к входной двери), пропустив меня, отвесит Жёрику именно такую меткую педагогическую затрещину. На его «за что?!», ответит «за то, что завтра хреново слетаешь!». В общем, как он не бился, излечить Жёрика от его «яковской» посадки так и не смог. Философски плюнул и только периодически отвешивал только такие вот квазиподзатыльники.
- Товарищ капитан, разрешите получить замечания?
- За сегодняшний тренировочный полёт себе в лётной книжке поставишь оценку «отлично». Летай так и дальше. Но с начальством в этом вопросе будь поаккуратнее.
Да нормально на это начальство смотрит! Вон, с Макаровым точно также присосался к крылу, он весь полёт молчал! Хотя, согласен, начальство бывает разным, можно и не угадать. И ещё Гера ошарашил тем, что с понедельника его оправляют в профилакторий. У него, оказывается, подходит обязательный по медицине тридцатисуточный отпуск, и если его не отгулять – начмед полка отстранит от полётов. Но есть выход – десять дней в профилактории, и этот обязательный отпуск можно будет сдвинуть ещё на три месяца.
- Не знаю, будете ли летать на следующей неделе. Сейчас все приступили к групповой слётанности, и свободных ведущих нет. Ничего, тоже отдохнёте. Впереди август – самый продуктивный месяц. Ну, конечно же, бабье лето в сентябре-октябре. От программы не отстанете, в крайнем случае, с остальными сравняетесь. Сколько можно в передовиках ходить? Совесть поимейте.
В выходные съездили в Глухов, нашли там прачечную – постирали комбезы. Вот с этим процессом на аэродроме было крайне туго. И приходилось стирать по старинке, на столах, намыливая ткань и до одури натирая пену щёткой. Конечно, вся аэродромная и кабинная грязь успешно отстирывалась, но и износ казавшейся такой прочной и неубиваемой ткани был до неприличия огромен – швы начинали расползаться, края карманов обтираться, а цвет из радикально чёрного неумолимо меняться на светло-серый. Так что, периодически, приходилось вооружаться иголкой с нитками и принимать личину портного под собственный громогласный мат, сопровождаемый исколотые пальцы. Вот поэтому лётному составу по норме положено два комбеза на два года и, уверяю, что они в таком режиме полётов до своей плановой замены едва ли доживают.
Понедельник встретили без Геры, который, как и планировалось, в субботу убыл в Чвачу, где находился общеучилищный профилакторий. Как раз там два долгих года назад мы при поступлении сдавили профотбор. Чем уж он там с сотоварищами занимался – только могу предполагать, несколько подробнее его узнав. Ну, да ладно, отдых – это, по сути дела, смена деятельности. А, уж, на что её можно сменить, так тут вариантов множество. Ну, и мы с Жёриком опять пропускаем целых три смены, «отдыхая» от полётов на приводе. Впрочем, ну его на хрен, такой отдых! Особенно, когда атмосферу стали терзать грохот от двойных взлётов – к групповой слётанности приступила вся остальная эскадра.
В пятницу в наш мирно посапывающий класс ввалился Иваськевич.
- Это кто тут у меня на массу давит, а!? Просыпаемся! На привод на всю неделю опять хотите загреметь?! Повозмущайся, мне, Пожитков! Хоть какая-то от вас польза! Всё звено сейчас летает групповую слётанность, благодаря, кстати, только вам. Но вопрос, братцы-кролики, в другом, и он крайне неприятный, - Иваськевич шумно сел перед нами на стул Геры и сразу посерьёзнел. – Руководством полка Доминасу поставлена задача списать по нелётке минимум ещё одного курсанта. Мало им трёх показалось… Так что, в кулуарах сейчас решается вопрос – кого.
- Как же так, товарищ майор?! Ведь, списывают только тех, кто не вылетел самостоятельно! – возмутился Жёрик. – Мы же в эскадре все давно сами летаем!
- Ошибаешься, Женя, всяко-разно бывает. Если лётчиков, как два пальца снимают с лётной работы, ломают об колено, можете у своего инструктора спросить, как это происходит, то уж про курсанта, вообще, разговоров не будет, - Иваськевич встал из-за стола и направился к выходу. Перед дверью остановился и через плечо бросил:
- Но вы можете не волноваться. Речь идёт о курсанте из второго звена. Фамилию не называю. Сами догадывайтесь. Тем не менее, без залётов мне. Присматривают за каждым. Отчислить одного – это задача минимум. А максимум не определён. Повнимательнее…
Конечно, мы поняли, о ком идёи речь. И наши неприятные прогнозы полностью оправдались. К сожалению, наш добрый товарищ Коля Суков в эскадрилье вылетел самым крайним, собрав все возможные допы от проверяющих различного ранга. И по программе долгое время был самым отстающим, по его же собственному военно-морскому выражению – «на шкентеле». Но постепенно в процесс втянулся и уже должен был приступить к контрольным полётам на групповую слётанность. И вот его чехлят! Жаль, мы с Жёриком с ним давно дружили. И мне он нравился тем, что был постарше, спокойнее и рассудительнее. И всегда шёл навстречу, о чём его только не попроси. Через несколько месяцев Коля восстановится на втором курсе ЧВВАКУШа, воссоединившись там с ранее отчисленным Сидоренко. Дослужится до майора и штурмана-программиста полка фронтовых бомбардировщиков. И полностью станет соответствовать своей былой курсантской погремухе «Штурман» - такое, вот, злое проявление иронии судьбы. Ну, а нас в эскадрилье - ипостаси 267-ой учебной группы, останется всего пятнадцать человек. Ровно половина от набранных в начале первого курса. Вот оно, летательное училище, во всей своей красе. Коварное и беспощадное. Фильтр тонкой очистки и свалка отработки. Конвейер забытых лиц и плаха прерванных полётов. А что ожидает нас, когда через несколько месяцев мы соберемся на центральной базе? Какие будут наши общие потери? Можно только предполагать.
В понедельник седьмого августа планируемая предварительная подготовка на вторник, среду и четверг не состоялась, так как к завтрашнему дню не будет готова расходная группа ГСМ. Какие-то проблемы уже давно там маячили, и их за субботу устранить не успели. То ли трубы меняли, то ли фильтра с насосами - нас толком не информировали. А только оттиравшийся около Агейко (кстати, с понедельника сменившего Ерохина на посту начальника лагерного сбора) с самой печальной миной гэсээмщик грустно демонстрировал существование какой-то неразрешённой ситуации. И Агейко великодушно отсыпал ещё одни сутки на устранение евойной, но, как мы дистанционно наблюдавшие за этим действом, поняли, с возможным не менее щедрым взысканием, «если что». Мы с Жёриком вздохнули с облегчением и небольшим злорадством, так как Гера в этот понедельник на аэродром ещё не прибыл - срок его вынужденного заточения в лётном профике как раз заканчивался сегодня.
- Да мчит ваш шхэф уже! Мчит сюда на всех порах! Будете на этой неделе летать, не дёргайтесь! – раздражённо отмахнулся от нашего нытья Иваськевич.
Расходную группу ГСМ отремонтировали, и мокрый от натуги гэсээмщик гордо доложил Агейко, что в расходку уже начали перекачку топлива. И что к утру всё будет выполнено. Агейко снисходительно кивнул головой, а довольный несостоявшимся строгачом, который влияет на какие-то там выплаты, гэсээмщик помчался в своё царство, густо пахучее алифатическими углеводородами.
Гера появился к вечеру. Мы с Жёриком, болтаясь на спортгородке (если по-чесноку, болтался я, а он только курил, да доставал меня своими тупыми подколками), видели его синюю «шестерку», проехавшую мимо под сенью давно осыпавшихся своими соцветиями лип.
- Подойдём к нему? – спрашиваю Жёрика, мол, проявим участие, поинтересуемся, как отдохнул, как здоровье, то-сё…
- Что мы, маленькие какие-то куда-то бежать? Завтра увидимся.
И то верно, не в том мы уже возрасте, да и статусе тоже, чтобы изображать излишнее подобострастие! Ну, конечно же, небывало возросшее самомнение и уверование в свою исключительность были самыми отвратительными и бескомпромиссными советчиками той бесшабашной поры. Умишки тогда не хватало оценить то, что Гера только ради нас сместил свой законный летний отпуск на отпуск «в бре». Но он, вроде, не обиделся. Или не показал виду. Или мы этого не заметили.
В среду самостоятельных заправок нам не нарезали – опять возник недопустимый перерыв более недели, когда ещё можно было запускать тренировочно сразу без провозки. Так что, по наши души перепало всего по зоне под шторкой, да одному прицепному кружку. И вот с Герой мы занимаем перемычку перед взлётной – нам ещё предстоит обязательная двухминутная газовка.
- Смотрите! – кричу в СПУ. – Какой-то колхозник на велике из Княжичей едет! Прямо через аэродром!
- Вот же, бл… гад! Задолбали здесь кататься, как у себя в деревне! Подожди, не выводи обороты. Ещё… Ещё… Давай!!!
Распрямляю левую руку, сжимающую РУД, и мы ржём, как горе-велосипедиста мгновенно припечатывает к планете. Пойдёт на пользу, а то, действительно, какого, а!? Ты еще, дурень, по бетонке покатайся! Есть же за железкой какая-та грунтовка. Да и с восточной стороны аэродрома что-то вроде объездного тракта накатано. Кстати, не первый уже случай. И ПРП частенько в сторону таких нарушителей отстреливал из ракетницы. И пожарку к ним направляли. Но как горохом об стену, всё прут и прут.
- Хорошо, хоть здесь крестьяне скотину пастись на аэродром не выгоняют, - наконец-то закончил смеяться Гера.
- А что, и такое возможно?
- Конечно! В Ивангороде были такие проблемы, что даже специально обученного наблюдающего за коровами назначали.
А струя у нашего учебного самолётика и не такая уж безобидная – почти две тонны. Пару недель назад были свидетелями того, как при выруливании невовремя убранные на малый газ обороты вырвали капот и разбили остекление кабины припаркованного рядом АПА. Хорошо, что там никого не было – осколки стекла долго собирали, выковыривая их из кабинной обшивки. И то, это всего-навсего было выруливание, когда обороты едва ли более семидесяти процентов.
Десятого августа смену отбили.
- Садись. Комэски, лётный состав весь? Переменный? – Агейко занял постамент в классе предполётных указаний, открывая папку.
- Все здесь, товарищ командир!
- Так вот, товарищи лётчики. Самолётопад этого года продолжается. И что-то уж он зачастил. И, в основном, почему-то, тяжёлых. Зачитываю оперативную информацию. Лётчики-инструктора, делайте пометки в тетрадях общей подготовки.
Ну, и я тоже решил записать. Для истории.
«10 августа 1989 года в тридцати двух километрах от аэродрома Кречевицы (Новгородская область) произошла катастрофа самолёта Ил-76М. Принадлежность МО СССР, 110 ВТАП. Обстоятельства происшествия: экипаж выполнял полёт в боевом порядке на десантирование в составе эскадрильи ведомым второй пары. После прохода площадки приземления в момент уборки механизации крыла, и ростом скорости полёта в условиях грозы, самолёт энергично перешёл в набор высоты с резким увеличением угла тангажа до двадцати пяти градусов. Далее следовал переход на пикирование с углом тангажа до пятидесяти – пятидесяти пяти градусов. Самолёт с левым креном столкнулся с землёй в тридцати двух километрах от аэродрома Кречевицы. Экипаж в составе семи человек погиб. Пассажиров и грузов на борту самолёта не было. Причины и обстоятельства происшествия расследуются. Во всех частях ВВС, включая ВУЗ ВВС, провести тренажи по действиям экипажа при попадании в опасные явления погоды, и принять зачёты. Только после личного доклада командующих объединений и соединений о выполнении указанных мероприятий, разрешаю дальнейшие полёты по плану боевой и учебной подготовки. Маршал авиации Ефимов».
- Всем всё понятно, чем сегодня заниматься? До обеда – тренажи на авиатехнике, после обеда – допподготовка к полётам назавтра. Командиры эскадрилий, зачётные ведомости лётного состава мне к двенадцати часам. Генерал Кузюбердин будет докладывать в Москву о выполнении указаний уже к вечеру. По самолётам.
Через пару недель Агейко опять нас соберёт в классе предполётных и доведёт результаты расследования этой катастрофы. И они будут шокирующими. Главной причиной катастрофы явилось пренебрежение грозовой деятельностью командиром полка при принятии решения на полёты. Непосредственная причина катастрофы - потеря работоспособности экипажем в результате воздействия мощного грозового разряда на самолёт, что привело к потере управления. В последний момент кто-то из членов экипажа начал приходить в себя и попытался вывести самолет из пикирования, но было уже поздно.
В пятницу одиннадцатого августа я слетал всего три тренировочных круга и до конца смены опять загремел на привод – в отношении наблюдающих за шасси Иваськевич свои позиции менял крайне неохотно. И ещё в нашем с Зией своеобразном чемпионате появился новый соревновательный элемент: вкупе к максимально задранному посадочному углу добавилась высота прохода торца полосы. Кто пройдёт ниже, тот, несомненно, круче. Безбашенный Зия очень уж старался, что как-то доигрался до посадки на асфальтированный участок сопряжения ВПП с грунтом. И потом с ведром керосина и щетками втихаря всё это дело ночью затирал, дабы местное начальство данное непотребство утром не заметило. Я, обладающий незначительной толикой благорассудства, ему, конечно же, в этом классе соревнований безнадёжно проигрывал, но зато, ему на зависть, на разборах полётов мои посадочки гораздо чаще отмечались престижной раскруткой колёс на траверзе будки помощника руководителя полётов. И вскоре он подвалит ко мне с новой идеей:
- Серёга, а давай, у кого на посадке будет меньше перегрузка?
Вот, же, блин, неугомонный Рыжий! Но, как сказал великий Суворов – «соревнование - порыв благородной души», то, почему бы и нет?
- А давай!
Продолжение следует...
Глава 9. Первым делом самолёты
© Copyright: Сергей Пожитков, 2026
Свидетельство о публикации №226022000850
Свидетельство о публикации №226022000850
Рецензии