Бункер

Утро субботы в городе С. начиналось с привычного перезвона трамваев и запаха свежих булочек из пекарни на углу — тёплого, маслянистого, смешанного с лёгкой сладостью ванили. Сентябрь 2029 года выдался на удивление тёплым: солнце ещё по-летнему припекало, но в воздухе уже чувствовалась та особенная прозрачная свежесть, какая бывает только на исходе бабьего лета. Листья клёнов в городском сквере тронула первая желтизна, и они лежали на асфальте лёгкими пятаками, шурша под ногами редких прохожих.
Валера приехал первым. Он сидел на скамейке, закинув ногу на ногу, и лениво листал ленту в телефоне — крепкий, широкоплечий, в новой камуфляжной ветровке с множеством карманов, купленной специально для этого похода. Короткая стрижка и внимательный взгляд выдавали человека, привыкшего просчитывать всё на несколько шагов вперёд. Рядом с ним на спинку скамейки опиралась Настя — высокая, худощавая, с рыжеватыми волосами, собранными в небрежный пучок. На ней была свободная флисовая кофта и тёмные трекинговые штаны. Она поправляла лямку объёмного рюкзака, стоявшего у ног, и то и дело поглядывала на часы.
— Не люблю ждать, — проворчал Валера, не отрываясь от экрана. — Опять Мишка со своей Кариной опаздывают.
— Мы сами приехали на полчаса раньше, — спокойно ответила Настя, её голос звучал мягко, но с привычной твёрдостью. В их паре именно Настя чаще всего оказывалась голосом разума. Валера, при всей своей основательности, легко заводился с пол-оборота. — Андрей сказал, сбор в девять. Сейчас без пяти. Так что не кипятись.
— Ладно, — буркнул он и убрал телефон в карман ветровки. — Ты уверена, что это вообще законно? Эти бункеры, шахты... вдруг режимный объект?
— Объявление висело в открытой группе, — Настя пожала плечами, отбрасывая выбившуюся прядь. — Мы не первая группа желающих посетить это место. Андрей — опытный гид, у него все разрешения, если они нужны. Не дрейфь.
Со стороны центральной аллеи донёсся смех. Из-за поворота вынырнул Миша — долговязый, чуть сутулый, с вечно взлохмаченными русыми волосами и мальчишеской улыбкой. Старый, видавший виды пуховик был не по сезону тёплым, но он, кажется, не обращал на это внимания. За руку он тащил Карину, которая семенила следом, пытаясь одновременно удержать в равновесии здоровенный рюкзак и термос, торчащий из бокового кармана. На Карине были джинсы и простая хлопковая рубашка, поверх которой была накинута лёгкая ветровка.
— Привет честной компании! — Миша поднял руку в приветственном жесте, едва не сбив низко растущую ветку клёна. — Не опоздали?
— Опоздали, — Валера поднялся со скамейки, но на лице его уже появилась усмешка. — На целую минуту. Придётся отрабатывать — понесёшь мою палатку.
— Твою палатку? — Миша картинно схватился за сердце. — Да я свой рюкзак едва тащу. Карина, зачем ты термос с компотом запихнула? Мы же договорились — минимум вещей!
— Компот — это не вещь, — серьёзно ответила Карина, поправляя очки в тонкой оправе, которые то и дело сползали на нос. — Компот — это стратегический запас морали. И вообще, ты сам сказал брать тёплые вещи, а тёплые вещи много места занимают.
Она была миниатюрной, с короткой стрижкой и быстрыми, точными движениями. В отличие от взлохмаченного Миши, Карина выглядела собранной — даже в походном снаряжении угадывалась привычка к порядку.
— Всё, всё, сдаюсь, — Миша чмокнул её в щеку и повернулся к друзьям. — Ну что, где наш проводник?
— Едет, — Настя кивнула в сторону дороги. — Вон, кажется, его машина.
К скверу, мягко шурша шинами по гравию, подкатил видавший виды пикап тёмно-зелёного цвета. Кузов был затянут брезентом, на крыше — багажник с запасным колесом и парой пластиковых канистр. Машина остановилась, и из кабины, обитой потёртым дерматином, выбрался мужчина лет сорока с небольшим. Сухощавый, жилистый, в камуфляжных штанах и потёртой флиске. Его лицо, обветренное и спокойное, украшала аккуратная светлая бородка, а глаза — серые, цепкие — быстро окинули всю компанию, оценивая. Пахнуло от него бензином, лесом и табаком.
— Доброе утро, — голос у Андрея оказался низким и чуть хрипловатым, будто он только что проснулся, хотя на часах было пять минут десятого. — Вы группа Насти?
— Да, — Настя шагнула вперёд. — Это Валера, мой... муж, — она запнулась на секунду, но поправилась легко. — А это Миша и Карина, наши друзья.
— Отлично. Я Андрей. — Он коротко кивнул каждому. — Снаряжение всё с вами?
— Ага, — Миша хлопнул по своему рюкзаку, из-под клапана которого болтался свёрнутый коврик-пенка. — Спальники, палатки, каски, горелки, еда, аптечка. Всё по списку.
— Проверим, — Андрей жестом пригласил их к пикапу. — Заодно расскажу правила и маршрут.
Он откинул борт и ловко запрыгнул в кузов, жестом приглашая остальных последовать его примеру. Миша полез первым, с интересом оглядывая гору сумок, упакованных под брезентом. Валера помог Карине забраться, затем подсадил Настю, и сам легко вскочил следом. В кузове пахло брезентом, сухой травой и ржавым металлом.
Андрей достал из нагрудного кармана сложенную карту, развернул её на ящике с инструментами.
— Значит, так. Едем примерно час. Там, за городом, в лесу, сохранился старый довоенный бункер. Вход не завален — я проверял месяц назад. В бункере переночуем. Утром, если всё нормально, пройдём через технический лаз в старые угольные выработки. Шахты законсервированы ещё в девяностых, но часть штреков доступна. Опасно там — только если сунешься куда не надо. Поэтому идём строго за мной.
— А там реально интересно? — подал голос Миша, почёсывая заросший щетиной подбородок. — Ну, кроме того, что просто старые камни?
— Реально, — Андрей усмехнулся, и в его усмешке почудилось что-то, от чего Карина поёжилась, сама не зная почему. — Документы не сохранились. Местные старожилы рассказывают, что в восьмидесятых там человек пропал, бесследно. Сейчас — тишина. Идеальное место для любителей индустриальной эстетики.
— А легенды? — Настя прищурилась. — Страшные истории есть?
Андрей посмотрел на неё внимательно, чуть дольше, чем требовалось.
— Легенды всегда есть, — сказал он негромко, и ветер слегка шевельнул его бородку. — Но о них лучше рассказывать у костра, когда стемнеет. А пока — давайте проверим ваши рюкзаки. У кого что есть?
Осмотр занял минут двадцать. Андрей деловито перебирал вещи, одобрительно кивал, изредка советовал что-то переложить или оставить лишнее. Карина отстояла компот, Валера продемонстрировал мощный налобный фонарь, Миша похвастался новым складным ножом с чёрным матовым лезвием. Наконец всё было упаковано обратно, борт закинут, и компания расселась в кабине пикапа — Валера уселся впереди, остальные сзади, тесновато, но весело.
Андрей завёл мотор. Пикап, кашлянув сизым дымком, вырулил со стоянки и покатил по пустынному утреннему городу мимо старых пятиэтажек, стеклянных новостроек, мимо рынка, где уже разворачивали ларьки и пахло жареными пирожками, мимо длинного забора какого-то завода, мимо остановок с редкими людьми. Солнце поднималось выше, и в его лучах город казался уютным и почти провинциальным, несмотря на миллионное население.
— А вы давно этим занимаетесь? — спросил Миша, когда они выехали на трассу.
— Да лет пятнадцать, — отозвался Андрей, не оборачиваясь, вглядываясь в дорогу. — Начинал с обычного туризма, потом потянуло в заброшки. Сначала просто лазил для себя, потом люди стали проситься показать. Теперь вот вожу группы.
— И много желающих?
— Хватает. — Андрей чуть повернул голову, глянув в зеркало заднего вида на Мишу. — Но таких, как вы, чтобы парами, — реже. Обычно компании друзей или одиночки.
— А мы вообще первый раз в таком месте, — призналась Карина, прижимаясь к Мише. — Настя уговорила. Говорит, эмоции на всю жизнь.
— На всю жизнь — это точно, — усмехнулся Андрей, и снова в его голосе промелькнуло что-то странное, нечитаемое, от чего по салону пробежал лёгкий холодок.
За окнами замелькали берёзовые перелески, редкие деревеньки с покосившимися заборами, поля с уже убранной кукурузой. Дорога становилась всё уже, асфальт сменился гравием, пикап начало потряхивать. В кабине, сквозь запах бензина и нагретого пластика, всё явственнее пробивался запах хвои — запах приближающегося леса.
— Красота-то какая, — Настя прильнула к стеклу, разглядывая мелькающие сосны. — Смотри, Валера, словно в другое время попали.
— Ага, — Валера тоже выглянул. — Только столбов с проводами много. А так — глушь.
— Глушь, — согласился Андрей. — Места тут почти безлюдные. Дальше вообще дорога кончится, пойдём пешком километра три. Готовы?
— Всегда готовы! — Миша хлопнул ладонью по коленке.
Пикап свернул на лесную просеку, густо заросшую травой, и покатил медленнее, объезжая ямы и корни. Солнце пробивалось сквозь кроны сосен, рисовало на капоте золотые пятна. Было тепло, пахло смолой и грибами, и казалось, что впереди только приключение, чистое и светлое, без всякой тени.
Дорога привела в небольшой тупик с поляной, на которой легко мог развернуться даже грузовик. Место напоминало кемпинг — кто-то когда-то постарался обустроить его для таких же любителей заброшенных маршрутов. Посреди поляны стояли два грубо сколоченных деревянных стола со скамьями по бокам, чуть поодаль темнела стоянка для машин, а у кромки леса сиротливо притулился старый деревянный туалет — дощатый, покосившийся, с вырезанным сердечком на двери, которое давно выцвело и облупилось.
— О, удобства, — обрадовалась Карина, скидывая пакет с едой прямо на траву, примятую и влажную от утренней росы. — Я сейчас, быстро.
Она подбежала к туалету, потянула на себя дверь — и тут же отшатнулась, зажимая нос ладонью. Изнутри ударило такой густой, удушливой волной аммиака и гниения, что даже с расстояния в пару метров было ясно: внутри давно никто не прибирался, да и не собирался. Карина сделала шаг назад, борясь с приступом тошноты, и жалобно оглянулась.
— Ми-ишь!
Миша, который как раз помогал Валере стаскивать рюкзаки с кузова, обернулся на голос.
— Чего?
— Тут... ну его, — Карина выразительно махнула рукой в сторону туалета и скривилась, ловя ртом свежий воздух. — Пойдём в кусты? Посторожишь?
Миша хмыкнул, но кивнул — привычно, без лишних вопросов. Он передал свой рюкзак Валере и направился к жене.
— Далеко не уходите, — бросил им вслед Андрей, уже разбиравший снаряжение в кузове. — Через двадцать минут выходим.
— Ага! — донеслось из-за кустов.
Остальные тем временем выгружали вещи. Валера стаскивал тяжёлые рюкзаки и складывал их на широкий деревянный стол — старый, тёмный от времени, с вырезанными на столешнице инициалами и датами, уходящими аж в девяностые. Настя раскладывала сбоку мелочёвку — фляжки, дождевики, пенки. Андрей деловито копался в своём арсенале, и тут Валера заметил то, отчего на секунду замер.
Из сумки гида выглядывал приклад ружья.
Андрей перехватил его взгляд — и взгляд Насти, которая тоже всё видела, — и усмехнулся спокойно, без тени смущения.
— Не пугайтесь, — сказал он, доставая ружьё и показывая, что оно разряжено. Металл глухо лязгнул. — Разрешение есть, официальное. В лесу всякое бывает. Кабаны, лоси в период гона, люди неадекватные. Я всегда с ним хожу, когда группа. На всякий случай.
— А вы им пользовались? — спросила Настя с любопытством.
— Приходилось, — коротко ответил Андрей и убрал ружьё обратно в чехол. Тон его не располагал к расспросам, и повисла неловкая тишина.
Из кустов показались Карина и Миша. Карина выглядела посвежевшей, Миша отряхивал штаны от репейника.
— Ну что, народ? — Миша подошёл к столу, окинул взглядом гору снаряжения. — Может, тут перекусим, раз стол есть? Пока солнце, пока цивилизация рядом?
Он хлопнул ладонью по тёплой, шершавой доске.
Андрей взглянул на часы, потом на тропу, уходящую в лес, тёмную и таинственную.
— Лучше дойдём до места на голодный желудок, — сказал он рассудительно. — Если набьёте животы сейчас, через полчаса идти будет тяжело. Организм будет на переваривание работать, а не на мышцы. Но если прям невмоготу — съешьте по бутерброду, двадцать минут у нас есть. Решайте.
Карина и Настя переглянулись. Валера пожал плечами.
— Я потерплю, — сказал он, поправляя лямку рюкзака. — До бункера сколько топать?
— Километра четыре с небольшим, — ответил Андрей. — По лесу, не по равнине. Так что лучше налегке.
— Тогда идём, — решила Настя. — Пообедаем уже на месте, с чувством, с толком, с расстановкой.
Миша вздохнул, но спорить не стал. Бутерброды, которые Карина заботливо упаковала с утра, отправились обратно в рюкзак.
Андрей ещё раз внимательным, цепким взглядом окинул снаряжение — каждому ли хватит тёплых вещей, не забыли ли горелку, есть ли запасные батарейки для фонарей. Проверил у всех налобные фонари — включил, посмотрел яркость. Кивнул удовлетворённо.
— Хорошо. Тогда закрываем пикап и в путь.
Он захлопнул борт, защёлкнул замки, подёргал для верности. Машина осталась стоять на поляне одна — тёмно-зелёная, видавшая виды, с каплями росы на капоте, поблёскивающими на солнце.
— Рюкзаки на себя, — скомандовал Андрей. — Идём цепочкой, я первый, замыкающий — Валера, как самый сильный. Если кто устал или что-то случилось — сразу говорим, не терпим. В лесу правила простые: не потеряться, не навредить себе, не навредить природе. Вопросы?
Вопросов не было.
Рюкзаки взлетели на спины, лямки затянуты, фонари на всякий случай переложены в карманы — в лесу даже днём сумрачно. Андрей шагнул на тропу, и группа двинулась за ним.
Лес встретил их тишиной и прохладой. Тропа петляла между стволами, ныряла в овражки, перелезала через коряги. Где-то высоко, в кронах сосен, шумел ветер, но внизу было безветренно и влажно. Пахло грибами и чуть-чуть — болотцем, хотя болота видно не было. Ноги утопали в мягком мху, и каждый шаг отдавался глухим шорохом.
Миша шёл за Андреем, за ним — Карина, потом Настя, и замыкал Валера — широкоплечий, надёжный, с рюкзаком, который, казалось, весит вдвое меньше, чем у остальных, потому что нёс он его легко, почти играючи.
— Красиво здесь, — выдохнула Карина, оглядываясь по сторонам и вдыхая полной грудью смолистый воздух. — Прямо как в сказке.
— В сказке, — отозвался Андрей, не оборачиваясь. — Только сказки, они разные бывают.
— Ещё не время для страшных историй, — Настя улыбнулась, откусывая бутерброд, который всё-таки достала, не в силах терпеть голод. — Подождём до вечера. У костра, когда стемнеет — тогда и пойдёт.
Андрей согласно кивнул, но в глазах его мелькнуло что-то — то ли усмешка, то ли тень, которую никто не успел поймать.
Они шли ещё около двух часов. Тропа становилась всё круче, то взбиралась на невысокие холмы, то ныряла в сырые лощины, где под ногами хлюпала вода и пахло гнилью. Лес вокруг сменился: высокие сосны отступили, уступив место густому ельнику, мрачному и тихому. Солнце сюда почти не пробивалось, и даже в середине дня здесь царил сумрак. Воздух стал тяжёлым, пропитанным запахом прелой хвои и вековой сырости.
Карина, шагавшая за Мишей, начала заметно сбавлять темп. Рюкзак, казавшийся лёгким утром, сейчас нещадно врезался в плечи, а компот в термосе, о котором она так заботилась, превратился в лишнюю, норовящую свалить с ног тяжесть.
— Я есть хочу, — выдохнула она наконец, останавливаясь и опираясь руками о колени, чувствуя, как по спине течёт пот. — Реально. Сильно.
Миша обернулся, обеспокоенно глядя на жену.
— Андрей, — крикнул он вперёд, — может, привал? Карина уже на пределе.
Андрей остановился, глянул на часы. Было около часа дня — они вышли с поляны в одиннадцатом, и два часа петляния по лесу давали о себе знать не только Карине.
— Хорошо, — кивнул он, оглядываясь. — Здесь, наверное, и остановимся. Вон там, под теми елями, — он указал в сторону небольшой прогалины, где было посуше и посветлее, а сквозь лапы елей пробивались редкие лучи солнца. — Костерок организуем, перекусим нормально.
Группа с явным облегчением стянула рюкзаки. Валера деловито принялся собирать сухие ветки для костра, Миша доставал горелку, а Настя расстелила на поваленном стволе, покрытом лишайником, импровизированную скатерть из дождевика. Карина, едва скинув рюкзак, плюхнулась на мягкий мох и блаженно вытянула ноги.
— Ноги гудят, — пожаловалась она, растирая икры. — Никогда не думала, что четыре километра по лесу — это так тяжело.
— Тут не четыре, побольше, — отозвался Андрей, разжигая костёр с помощью бересты, которая весело затрещала. — Пока петляли по тропе — все пять набежало. Но ничего, вы молодцы.
Костерок занялся быстро, и вот уже над прогалиной поплыл лёгкий, пахнущий дымком запах, смешиваясь с хвойным ароматом. Валера пристроил на камнях котелок с водой, закинул туда пакетики с лапшой и картофельным пюре. Миша разложил бутерброды, которые так и не съели утром, Карина торжественно извлекла из недр рюкзака термос.
— Компот! — объявила она, откручивая крышку, из-под которой тут же вырвался пар с яблочным ароматом. — Яблочный, собственного приготовления. Стратегический запас морали, как я и говорила.
— Ты гений, — Настя чмокнула её в щёку. — Давайте уже, налетай.
Лапша и картошка в стаканчиках разошлись на ура. Бутерброды с колбасой и сыром исчезали один за другим. Компот, разлитый в пластиковые кружки, казался нектаром. Даже Валера, обычно сдержанный на эмоции, довольно крякнул, прихлёбывая горячий чай, и откинулся на рюкзак.
— А что там в том бункере? — спросил Валера, когда первый голод был утолён, а по телу разлилась приятная истома. — Какая у него история? Не просто же вырыли и бросили?
Андрей помешивал палочкой угли, глядя на огонь. В свете костра его лицо казалось старше, морщины у глаз стали глубже, а в зрачках плясали отблески пламени. Он молчал несколько секунд, словно собираясь с мыслями.
— История долгая, — начал он негромко, и голос его звучал на фоне потрескивания костра завораживающе. — Время было такое, конец семидесятых — начало восьмидесятых. Ядерная война казалась не просто возможностью, а почти неизбежностью. Вот и строили тогда убежища по всей стране — на заводах, под администрациями, в лесах. Наш бункер — как раз из таких. Объект на случай «ядерной тревоги». Закладывали серьёзно, глубоко, с запасом автономности.
Он перевёл дух, подбросил ветку в огонь, и сноп искр взметнулся в небо.
— В начале восьмидесятых тут деревня была. Обычная, с домами, с огородами, с бабушками на завалинках. И под этой самой деревней геологи нашли уголь. Хороший пласт, мощный, выгодный для разработки. Вопрос решили просто: деревню снесли, людей переселили в районный центр, наш нынешний город, а на её месте начали строить шахту.
— Прямо над домами? — удивилась Карина, поправляя очки.
— Прямо над ними. Сначала снесли, потом начали копать. Шахта росла, уголь пошёл. А бункер строили чуть поодаль, когда районный центр получил статус города, в лесу, чтобы в случае чего до него можно было добраться из города. Но когда прокладывали шахтные выработки, случилась накладка. Инженеры то ли с картами напутали, то ли просто не учли старые планы, но один из штреков подошёл вплотную к бункеру. И пробил его стену.
— Пробили стену бункера? — переспросил Миша, сжимая ладонь Карины.
— Да. И в этот самый момент на шахте случился взрыв. Кто-то с детонацией зарядов ошибся — то ли случайно, то ли халатность. Взрыв был мощный. Он вскрыл грунтовые воды. Вода хлынула в выработки, затопила нижние горизонты, а через пролом — и в бункер.
Андрей сделал паузу. Костёр потрескивал, и в этом звуке чудилось что-то зловещее, будто сама земля шепчет.
— Люди погибли? — тихо спросила Настя, и в голосе её послышалась дрожь.
— Погибли, — коротко ответил Андрей. — Сколько — точно не знаю. Одни говорят — пятеро, другие — больше. Документы потом подчистили, в девяностые многое потерялось. Шахта ещё какое-то время работала, но вода постоянно давала о себе знать. А в двухтысячных уголь кончился, и всё забросили.
— А бункер? — подал голос Валера. — Он так и стоит затопленный?
Андрей покачал головой:
— Нет. Грунтовые воды со временем ушли. Сами собой. Может, русло подземное изменилось, может, ещё что — геологи до сих пор спорят. Но бункер сейчас сухой. Абсолютно. Только сырость, как везде под землёй, и тишина. И пролом в стене, через который когда-то вода хлынула.
— А шахта? — спросил Миша. — Мы в неё пойдём?
— Попробуем, — Андрей пожал плечами. — Через бункер есть ход в старые выработки. Если не завалено — пройдём. Там интересно. Стволы, клети, вагонетки... Всё старое, ржавое, но впечатляет.
— А местные легенды? — Настя прищурилась, глядя на него в упор. — Про это место?
— Местных давно нет, — усмехнулся Андрей, но усмешка вышла какой-то кривой. — Кого переселили, кто сам уехал. Но старики в районе иногда рассказывали... — он запнулся, и в тишине стало слышно, как ухает сова.
— Что рассказывали? — насторожилась Карина, чувствуя, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к лесной прохладе.
— Да всякое, — Андрей отмахнулся, но взгляд его стал отсутствующим. — Люди любят придумывать страшилки. Про то, что вода ушла не просто так, что в бункере теперь кто-то живёт. Про шахтёров, которые там остались. Обычные байки.
Он резко поднялся, отряхивая штаны, обрывая разговор так же внезапно, как и начал.
— Ладно, поели — и хватит. Нам ещё часа два топать, пока светло. Собирайтесь.
Но Валера заметил, как быстро Андрей оборвал разговор, и как мелькнуло что-то в его глазах — тень, которую он не успел скрыть, тень настоящего страха.
Костерок затушили, залив водой, которая зашипела на раскалённых углях, вещи собрали, рюкзаки снова взлетели на спины. Карина, подкрепившаяся и отдохнувшая, выглядела бодрее, но в глазах её всё ещё теплилась тревога, отголосок рассказанной истории.
— Пошли, — скомандовал Андрей.
Тропа снова нырнула под еловые лапы, и через минуту прогалина с остатками костра скрылась из виду, словно её и не было.
На назначенное место они вышли, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в оранжево-багровые тона, — часы показывали половину пятого. Дорога заняла больше времени, чем предполагал Андрей: то тропа петляла, огибая размытые дождями овраги, то приходилось обходить свежие завалы бурелома. Но вот лес расступился, и перед ними оказался пологий холм, густо поросший мхом и мелким кустарником.
Если бы Андрей не указал на него, никто бы и не подумал, что это вход. Холм как холм, таких по лесу десятки. Но вблизи становилось видно: из земли выступает бетонная стена, серая, замшелая, с вкраплениями мелких камней, источающая запах сырости и вековой пыли. А в стене — две простые железные двери, тёмные от времени, покрытые рябью старой краски и каплями ржавчины, похожими на запёкшуюся кровь. Никаких табличек, никаких предупреждающих знаков. Только глухой металл и тишина, давящая на уши.
— Ну вот мы и на месте, — Андрей скинул рюкзак у входа, и тот глухо стукнулся о землю. — Давайте передохнём, пока на воздухе. Внутри ночевать будем, там места много, но свежего воздуха потом не хватит.
Группа с облегчением стянула рюкзаки. Валера прислонился спиной к тёплому ещё бетону, чувствуя его шершавую поверхность через куртку. Настя растирала затёкшие плечи. Миша помог Карине снять лямки, и та сразу присела на корточки, восстанавливая дыхание.
— Красиво здесь, — выдохнула она, оглядывая лес вокруг. — И жутковато. Как будто мы в другой мир попали.
— В другой и попали, — усмехнулся Андрей, и эхо его голоса пропало в густой чаще. — Подземный. Но сначала — правила.
Он дождался, пока все соберутся вокруг, и заговорил спокойно, но с той особенной интонацией, которая не терпит возражений:
— Значит, так. Первое и главное: от меня ни на шаг. Бункер огромный, коридоры тянутся на километры, ответвления, тупики. Потеряться — раз плюнуть. Связь под землёй не работает, фонари сядут, крик никто не услышит. Поэтому ещё раз: только вместе, только за мной.
Он обвёл всех взглядом, проверяя, поняли ли.
— Второе: фонари. Проверьте каждый свой, запасные батарейки держите в карманах, а не в рюкзаках. Внутри темнота — хоть глаз выколи. Без света вы никто.
Все принялись щёлкать фонариками, проверять яркость, перекладывать батарейки. Касками, к счастью, запаслись заранее — Андрей предупреждал ещё в переписке. Сейчас они надели их, затянули ремешки, и сразу стали похожи на маленький отряд спелеологов-любителей. Пластик касок глухо поблёскивал в свете уходящего дня.
— Отлично, — кивнул Андрей. — Теперь про ночлег. Внутри много помещений. Я знаю одно — сухое, без сквозняков, с дверью. Там закроемся на ночь спокойно. Палатки ставить будем уже внутри, чтобы не на голом бетоне спать. Но сначала — поужинаем здесь, на воздухе, пока совсем не стемнело.
Солнце уже садилось за верхушки елей, окрашивая небо в багрянец. Лес наполнился синими сумерками, стало быстро холодать, сырость поползла от земли.
— Давайте костёр, — скомандовал Валера. — Я за дровами.
Миша присоединился к нему, и через несколько минут у входа в бункер уже весело потрескивал огонь, разгоняя наступающую темноту. Пламя плясало на ржавых дверях, выхватывая из мрака их фактуру, делая бетонную стену почти живой, пульсирующей в такт огню.
Разогрели ужин — снова лапша, картошка, бутерброды, чай и, конечно, компот Карины. Сидели тесно, привалившись друг к другу уставшими спинами, чувствуя тепло товарищей. Тишина леса давила на уши, только костёр потрескивал да где-то далеко ухала сова, и эти звуки лишь подчёркивали всеобъемлющую тишину.
— Вот теперь, — Настя подняла голову, оглядывая собравшихся, и в её глазах плясали отблески пламени, — самое время для страшилок. Ночь, костёр, заброшенный бункер за спиной. Идеальный антураж.
Все, как по команде, уставились на Андрея. Тот сидел чуть поодаль, грея руки о кружку с чаем, и лицо его в неверном свете пламени казалось высеченным из камня — маска, за которой скрывалось нечто.
— Только не сильно страшную, — попросила Карина и прижалась к Мише. Тот обнял её за плечи, но по тому, как напряглась его рука, чувствовалось — ему и самому не по себе.
Андрей поднёс кружку ко рту, подул на пар, отхватил глоток.
— Про дурную славу нашего города вы, думаю, слышали неоднократно, — начал он негромко, и голос его, казалось, принадлежал самому лесу. — Что детей много пропало за разные годы. Целая череда исчезновений, которую так и не раскрыли. Но не все знают, откуда это всё началось.
Он помолчал, глядя куда-то сквозь пламя, сквозь сидящих у костра людей, сквозь время.
— Говорят, что деревня эта, под которой уголь нашли, проклята была. Что зло там поселилось с самого первого построенного на том месте дома. Люди поговаривают — ведьма там объявилась ещё в самом начале, после первой мировой.
— Ведьма? — переспросила Настя с интересом, подаваясь вперёд.
— Да. 1919 год. В деревне тогда было около семнадцати домов, жили крепко, работали. Много молодых семей, много детей. Обычная жизнь, каких по всей России тысячи. И вдруг — пропажа.
Андрей сделал ещё глоток чая.
— Первая пропажа случилась в 1920 году. Ребёнок. Причём средь бела дня. Мать на минуту отвернулась — бельё развешивала во дворе. Ребёнок в корзинке лежал, маленький совсем, годика два. Она поворачивается — а корзинка пустая, на боку лежит опрокинутая. И ни звука. Рядом поле с травой высокой — ну, думали, лиса или волк утащил.
Он перевёл дух.
— Мужики тогда всех волков в округе перестреляли. И лисиц тоже. За детьми приглядывать стали строже. Только не помогло. Через месяц — ещё один пропал. Утром проснулись, а в яслях пусто. На кого только не думали, соседи друг друга подозревать начали, на ночь на засовы закрываться. И снова — ровно через месяц. Пропажа. Потом ещё через месяц. И все — дети.
Костёр стрельнул искрами в темноту, и Карина вздрогнула.
— Люди не знали, что делать. Срок следующего месяца подходил, и тогда они собрались всей деревней в церкви. Забрали всех детей, закрылись там на ночь, окна заколотили, двери подпёрли. И вот ночью такое началось...
Андрей сделал паузу, и в тишине было слышно, как гулко стучит сердце у кого-то из слушателей.
— Примерно в десять вечера что-то начало ходить вокруг церкви. Сначала просто шаги — тяжёлые, медленные. Потом шаги ускорились, кто-то бегал кругами, всё быстрее и быстрее. Потом это что-то попыталось открыть двери, окна. Ломилось отовсюду. Скреблось в стены — так, что доски трещали. Мужики стреляли наугад, туда, где слышали возню, — пули его не брали. Всю ночь просидели, не смыкая глаз. Кончилось только под утро.
— А утром что? — выдохнула Карина, чувствуя, как Миша сильнее сжал её плечо.
— Утром стены церкви и ставни были все в следах — глубоких, как будто их медведь драл когтями. Так они и ночевали там три дня подряд. Днём укрепляли окна и двери, чем могли, а на четвёртую ночь всё прекратилось. На всякий случай просидели в церкви ещё неделю. Но больше ничего не происходило. И постепенно люди вернулись в свои дома.
Андрей допил чай. Кружка в его руках опустела, и он поставил её на камень у костра.
— А потом? — спросил Миша.
— А потом была вторая мировая, потом шахта, потом бункер, потом вода, — Андрей пожал плечами, но жест вышел каким-то обречённым. — История длинная. Но начало было именно там.
Тишина повисла над поляной. Лес молчал, только костёр потрескивал, и тени плясали на лицах сидящих, искажая их, делая чужими.
— Может, уже пойдём внутрь? — тихо сказала Карина, и в голосе её звучала неприкрытая мольба.
Все согласно закивали. Посиделки у костра, только что казавшиеся уютными, теперь давили — слишком много темноты было за спиной, слишком много леса, слишком много молчаливой угрозы, притаившейся в каждом шорохе.
— Собираемся, — Андрей поднялся первым. — Костёр заливаем, вещи забираем. Внутри разберёмся, где палатки ставить.
Костер зашипел, когда на него плеснули водой из фляжки, и запахло горелым деревом и паром. Тьма сомкнулась вокруг мгновенно, и только лучи фонарей выхватили из неё ржавые двери бункера, которые, казалось, смотрели на них, как глаза мертвеца.
Щеколда щёлкнула с тяжёлым, глухим звуком, отозвавшимся эхом где-то глубоко внутри.
Дверь открылась. Из проёма пахнуло холодом, сыростью и чем-то ещё — неуловимым, древним, как сама земля, запахом вековой пыли и тлена.
— За мной, — скомандовал Андрей и шагнул в темноту.
Они вошли в бункер.
Первая дверь — та, ржавая, с простым замком — оказалась обманкой. За ней открылся короткий тамбур, а дальше, в свете фонарей, проступили очертания настоящей защитной двери. Она была чудовищной — массивная, серая, высотой метра три, с ребристой поверхностью и маленькими рельсами, уходящими в стены. Дверь стояла слегка приоткрытой, и в щель можно было спокойно пройти, но Андрей жестом остановил группу.
— Погодите. Сначала посмотрите, с чем имеем дело.
Он посветил фонарём на механизм. Тяжёлая стальная створка каталась по рельсам на колёсиках, вся эта конструкция приводилась в движение электродвигателем. Цепь — похожая на велосипедную, но толщиной с руку — свисала с шестерни, покрытая слоем ржавчины и многолетней пыли.
Валера, как самый сильный, шагнул вперёд, упёрся плечом в дверь, надавил. Металл даже не дрогнул. Валера крякнул, попробовал ещё раз, с разбега — бесполезно.
— Намертво, — выдохнул он, вытирая пот со лба, который выступил не столько от усилия, сколько от осознания мощи этой преграды. — Хорошо, что хоть так приоткрыта осталась.
— За все годы колёса заржавели так, что их ничем не сдвинуть, — подтвердил Андрей, водя лучом по покрытым коррозией деталям. — Даже если двигатель заработает, цепь не провернётся. Так и стоит с восьмидесятых, наверное.
Он первым протиснулся в проем, и группа двинулась за ним, чувствуя, как холодный металл касается одежды.
За дверью начинался арочный туннель — высокий, гулкий, с бетонными стенами, покрытыми пятнами сырости и выцветшими надписями, сделанными трафаретом. Пахло землёй, металлом и чем-то ещё — сладковатым, неуловимым, как запах старых подвалов, где время остановилось.
Карина обернулась. Там, позади, узкая полоска проёма бункерной двери всё ещё пропускала тусклый свет вечернего неба — последний кусочек реального мира. Сделалось не по себе.
— Внимательно смотрите под ноги, — голос Андрея гулко разнёсся под сводами, многократно отражаясь от стен. — И за головой следите. Арматура торчит местами, можно напороться. Большинство металла тут давно вырезали, ещё когда шахта работала. Наверное, сами шахтёры и постарались. Но кое-что осталось.
Они двинулись по туннелю. Фонари выхватывали из темноты то кусок кабельной трассы на стене, похожий на застывшую змею, то ржавый кронштейн, то табличку с выцветшей краской, на которой едва угадывались буквы. Шаги гулко отдавались в тишине, и казалось, что впереди, в непроглядной бездне, кто-то вторит им таким же эхом.
— А что тут вообще было? — спросила Настя, стараясь говорить громко, чтобы перебить давящую тишину.
— Всё, что положено для убежища, — отозвался Андрей, и его голос прозвучал неестественно громко. — Дизель-генераторы — их несколько, в разных концах бункера, махины огромные. Командный пункт. Комнаты связи. Складские помещения. Медицинский блок. Увидите потом.
Туннель привёл к ещё одной такой же массивной двери на рельсах — близнецу первой. А за ней начиналась система герметических перекрытий. Здесь двери были поменьше, но не менее внушительные — с огромными вентилями посередине, похожими на корабельные штурвалы.
— Первые две двери должны были гасить ударную волну, — объяснял Андрей, пока они подходили к одной из них. — А эти, герметические, не пропускали газы внутрь основных помещений. Три контура защиты.
Он взялся за вентиль, попробовал провернуть — безрезультатно. Металл не поддавался.
— Мужики, помогайте. Всем вместе надо.
Валера и Миша навалились следом. Тяжёлый металлический штурвал поддался с таким душераздирающим скрежетом, что Карина зажала уши. Звук, похожий на крик раненого зверя, пронёсся по коридору. Дверь медленно, нехотя отворилась, явив взгляду небольшое помещение с кафельным полом, покрытым вековой грязью, и душевыми лейками на стенах, из которых, казалось, вот-вот польётся ржавая вода.
— Санпропускник, — кивнул Андрей. — Здесь обрабатывали тех, кто входил с заражённой территории. Душ, смена одежды, дезинфекция.
Дальше коридор разветвлялся. Ещё три герметические двери с вентилями вели в разные стороны. Андрей выбрал одну, снова пришлось налегать всем миром, чтобы провернуть заржавевший механизм.
За ней оказался длинный коридор с низким потолком, давящий и мрачный. По обе стороны — комнатки, похожие на кельи: маленькие, с голыми бетонными стенами и следами демонтированного оборудования. Где-то ещё висели остатки электропроводки, похожие на высохшие вены, где-то валялась ржавая койка, привинченная к полу.
— Жилые отсеки, — пояснил Андрей. — Тут должны были размещаться люди. Нары в три яруса, тумбочки, связь с центром. Но не успели доделать до конца.
Они шли медленно, разглядывая детали, и Андрей, как заправский экскурсовод, продолжал рассказ:
— Бункер этот строили для жителей города и работников шахты. Сам наш город, знаете, с чего начинался? С поселка при шахте. Геологи нашли уголь, прикинули — запасов лет на семьдесят, если не больше. А это, считай, целая жизнь. Отличные перспективы. Потянулись люди со всей страны, поселок разросся, стал городом.
— А город у нас большой, — вставила Карина, стараясь не смотреть в тёмные провалы комнат.
— Да, сейчас уже прилично. Завод ЖБИ построили, чтобы дома строить — свои, местные. Детские сады, школы. Дворец искусств, между прочим, в области один из лучших был. Звёзды эстрады приезжали, концерты давали. Город дышал полной жизнью.
— А в городе есть бункеры? — спросила Карина, озираясь на тёмные проёмы комнат.
— Два, — кивнул Андрей. — На разных концах города. Но те и по сей день рабочие, под охраной. Просто так туда не попадёшь. В девяностые, правда, пытались растащить на металлолом, но администрация спохватилась, заварила все двери, законсервировали. А в 2009-м один вскрыли и восстановили. Там сейчас музей — небольшая часть, для туристов. Но основная часть бункера всё ещё закрыта.
— А этот? — Миша обвёл фонарём коридор, и луч света упёрся в темноту.
— А этот бросили, — просто ответил Андрей. — После аварии с водой он уже никому не нужен был.
Они прошли ещё немного и оказались в конце коридора. Андрей остановился у очередной герметической двери с вентилем, но на этот раз не стал просить помощи — крутанул штурвал сам, с видимым усилием, но довольно ловко. Дверь открылась, явив просторное помещение — примерно семь на пять метров, с высоким потолком и вентиляционной решёткой в стене, из которой тянуло свежим, чуть прохладным воздухом с лёгким запахом земли.
— Здесь когда-то склад был, — сказал Андрей, оглядываясь. — Но сухо, вентиляция работает — видимо, где-то забор с поверхности сохранился. Ни сквозняков, дверь закрывается герметично. Идеальное место для ночлега.
Все посмотрели на часы. Стрелки показывали 19:35.
— У меня ноги гудят, — призналась Карина. — И глаза слипаются.
— У всех, — поддержал Валера. — Может, сегодня уже не будем бродить? Пока палатки расставим, отдохнем. Завтра встанем пораньше, осмотрим бункер, найдём тот пролом в шахту и сходим. А сейчас — спать.
Предложение встретили единодушным согласием. Усталость после долгого перехода, свежий воздух, впечатления от рассказов и от самого бункера — всё смешалось в одно желание: лечь и закрыть глаза.
Палатки поставили быстро — места хватало с запасом. Андрей показал, где лучше, чтобы не на сквозняке, помог надуть пенки, разложить спальники, шуршащие синтетической тканью. Настя достала термос с чаем, но пить никто не хотел — только бы добраться до спального мешка.
— Дверь закрываем? — спросил Миша, когда все уже забрались внутрь своих палаток.
— Закрываем, — кивнул Андрей. — На ночь надёжнее. Всё равно никто не придёт, а так спокойнее.
Он вышел в коридор, ухватился за вентиль и потянул дверь на себя, с усилием провернул его. Тяжёлая дверь со скрежетом встала на место, отрезая их от остального бункера. Лязг металла прозвучал глухо и окончательно.
В палатках зашуршали спальниками, зашептались парами. Через полчаса в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только ровным дыханием спящих. Время 21:09.
Сон сморил всех практически сразу.
Карина уснула, едва коснувшись головой подушки.
Ей снился её город — она стояла посередине дороги. Знакомые пятиэтажки, широкий проспект, остановки. Но что-то было не так. Солнце висело низко над горизонтом, огромное, багровое, как раскалённый металл, и заливало всё вокруг густым, маслянистым красным светом. Закат. Но тишина стояла такая, что закладывало уши. Абсолютная, вакуумная тишина, в которой собственное сердцебиение отдавалось гулким барабанным боем.
Карина огляделась. Ни души. Ни машин, ни прохожих, ни звука шагов. Только ветер — тёплый, летний, но какой-то мёртвый, не приносящий жизни, — шевелил пыль на асфальте, и пыль эта была серая, пепельная.
Она пошла вперёд, к перекрёстку, и чем дальше шла, тем сильнее сжималось сердце. Дома вокруг были заброшены. Окна — все до одного — выбиты, тёмные провалы зияли в стенах, и из многих, со второго, с пятого, с девятого этажа, свисали тряпки. Красные. Длинные полосы ткани, похожие на простыни, вывешенные для просушки, только цвет у них был — цвета запёкшейся крови, цвета закатного солнца.
Карина насчитала пять-шесть таких окон в каждом доме. Тряпки колыхались на ветру, словно флаги, словно кто-то вывесил их специально, чтобы отметить каждое мёртвое жильё.
— Есть кто? — крикнула она, и голос прозвучал глухо, будто рот был забит ватой, и сразу же растаял, не встретив отклика. — Люди!
Никто не отозвался. Только эхо пробежало по пустым улицам и завязло где-то в разбитых подъездах.
Она двинулась дальше, вдоль проспекта, и теперь замечала детали, от которых становилось ещё страшнее. Дорога потрескалась, и сквозь асфальт пробивались деревья — не обычные, а уродливые, голые, с корявыми ветвями, похожими на скрюченные пальцы мертвецов. Ни листвы, ни жизни — только чёрная кора и сучья, тянущиеся к багровому небу. Некоторые дома буквально развалились под напором этих деревьев: корни проросли сквозь стены, обрушили углы, обвили балконы, и здания стояли, подпираемые этими чудовищными стволами, как скелеты, насаженные на колья.
Трава под ногами была жухлой, бурой, мёртвой, она хрустела под подошвами, как сухая бумага. И всюду — на тротуарах, на газонах, на проезжей части — валялись детские вещи. Карина остановилась, глядя на груду перед собой. Курточки, шапки, варежки, пинетки — всё маленькое, яркое, когда-то любимое. Игрушки — мишки с оторванными лапами, из которых торчала вата, куклы, погнутые машинки. Коляска, опрокинутая набок, с пустым капюшоном, медленно покачивалась от ветра.
Она пошла быстрее, стараясь не смотреть под ноги, но вещи попадались на каждом шагу, цеплялись за ноги, словно пытались удержать. Казалось, весь город выбросил детство — выбросил из окон, из дверей, и теперь оно гнило здесь, на улицах, под багровым солнцем, источая невидимый запах горя.
Она свернула в свой двор. Старая пятиэтажка стояла на месте — облупившаяся, с выбитыми окнами, с обвалившейся штукатуркой, обнажающей ржавую арматуру. Карина подняла голову и начала считать.
Одно окно с красной тряпкой. Второе. Третье. Четвёртое.
Четыре окна на её доме были отмечены этим страшным знаком.
И одно — её собственное, на пятом этаже — выделялось. С подоконника свисала тряпка. Чистая, белая, единственная такая на весь мёртвый двор. Она светилась в багровых лучах неестественной белизной, как вызов, как надежда.
Карина стояла, задрав голову, и смотрела на своё окно. Стекло было выбито, и в чёрном провале угадывались очертания комнаты — той самой, где она выросла, где спала, где мечтала, где целовалась с Мишей втайне от родителей.
И вдруг там, в глубине, что-то шевельнулось.
Из темноты выступила фигура. Высокая, сгорбленная, старая. Женщина — если это можно было назвать женщиной — подошла к окну, оперлась костлявыми руками о подоконник. Её пальцы, длинные, с обломанными ногтями, коснулись белой ткани, свисающей снаружи.
И на глазах у Карины белая тряпка начала меняться. Снизу, с того места, где к ней прикоснулась рука старухи, поползло красное. Оно расползалось по ткани, как чернила по промокашке, впитывалось, пропитывало волокна, жадно пожирало белизну, и через несколько секунд белого не осталось — только красный, тот же самый, кровавый цвет, что и у всех остальных тряпок на всех окнах.
Старуха опустила голову и уставилась прямо на Карину. Из её чёрных провалов глаз сочилась тьма.
И засмеялась.
Смех был дикий, хриплый, он раскатился по пустому микрорайону, заметался между домами, усиливаясь и множась, пока не заполнил собой всё — небо, воздух, каждую трещину в асфальте. Карина хотела зажать уши, но руки не слушались.
А старуха всё смотрела. Её лицо — иссохшее, в глубоких морщинах, с глазами-впадинами — вдруг начало меняться. Челюсть дрогнула, разошлась в стороны, разъехалась на четыре части, как лепестки хищного цветка, обнажая чёрную, бесконечную глубину глотки, усеянную бесчисленными рядами острых, как иглы, зубов. Из этой чёрной глубины на Карину пахнуло таким холодом, что кровь застыла в жилах.
Карина закричала и бросилась прочь.
Она бежала, не разбирая дороги, перепрыгивая через груды детских вещей, огибая корявые деревья. А сзади уже слышался тяжёлый топот — старуха спрыгнула с пятого этажа прямо на бетон, приземлилась на ноги, не сломав ни кости, и рванула следом, с нечеловеческой скоростью, её рваное платье развевалось за ней, как крылья гигантской летучей мыши.
Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели. Карина летела вперёд, не смея оглянуться, но чувствуя спиной приближение ужаса, чувствуя этот ледяной запах тлена. И вдруг нога зацепилась за корень — тот самый, уродливый, торчащий из бетонной плиты посреди дороги.
Она упала. Боль обожгла ладони и колени. Перевернулась на спину, пытаясь отползти, и увидела над собой разверзшуюся пасть.
Старуха нависала, её рука — длинная, костлявая, с обломанными ногтями — тянулась к животу Карины. Глаза-впадины смотрели с голодным торжеством. Из чёрной глотки, усеянной зубами, вырывалось сиплое дыхание, пахнущее могилой.
Карина закричала что было сил.
— А-а-а-а!
Она села в спальнике, вся мокрая от пота, с бешено колотящимся сердцем, раздирающим грудь. Тьма вокруг была непроглядной, и только через мгновение Карина поняла, где находится: палатка, бункер, ночь.
Рядом зашевелился Миша.
— Ты чего? — сонно пробормотал он. — Кричишь так...
— Сон, — выдохнула Карина, хватая ртом воздух, который казался таким сладким после запаха тлена из сна. — Кошмар приснился.
Она прижалась к мужу, чувствуя, как дрожит всё тело, и вдыхая родной запах. Где-то в темноте, за герметической дверью, было тихо. Но Карине всё чудилось, что сквозь бетон и сталь доносится тот самый смех — дикий, раскатистый, заполняющий всё вокруг.
Она закрыла глаза и попыталась успокоить дыхание. Рядом, в соседней палатке, кто-то пошевелился.
— Вы как там? — окрикнул Андрей из темноты, и луч его фонаря скользнул по палатке Карины и Миши, выхватив из мрака брезентовую стенку.
— Нормально, — отозвался Миша, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Карине сон приснился. Всё из-за твоих историй, между прочим.
Карина толкнула его в бок локтем, но без злости, скорее для порядка, чтобы хоть как-то сбросить напряжение.
— Я в туалет хочу, — шепнула она мужу.
Миша вздохнул, высвободился из спальника и повысил голос:
— Андрей, а где тут туалет?
— Вторая дверь налево по коридору, — донёсся голос гида. — Там старый санузел, душевая и туалет. Слив в полу есть. По-маленькому можно туда, по-большому — придётся в пакет, если не хотите далеко ходить.
Рядом, в соседней палатке, тоже зашевелились. Послышался сонный голос Насти:
— Я тоже с вами.
Зашуршали молнии, защелкали фонари. Через минуту вся компания в сборе стояла у тяжёлой двери. Валера зевнул, прикрывая рот ладонью, Настя куталась в толстовку, накинутую поверх пижамы.
— Долго не гуляем, — предупредил Андрей. — Вернулись — и спать. Завтра трудный день.
Он приоткрыл дверь, и они вышли в коридор.
Санузел нашёлся быстро — вторая дверь налево, как и говорил Андрей. Помещение оказалось просторным, с ржавыми душевыми лейками на стенах, похожими на сосульки, и кафельным полом, покрытым многолетней пылью и следами сырости. В углу темнел грубый унитаз без стульчака, рядом зияло сливное отверстие в полу, прикрытое ржавой решёткой. Пахло сыростью, известкой и застоявшейся водой.
Девчонки зашли внутрь, прикрыв за собой тяжёлую дверь. Мужики остались снаружи, привалившись к стене и лениво перебрасываясь словами, эхо которых гуляло по коридору.
— Ну и местечко, — зевнул Валера. — Не думал, что когда-нибудь буду стоять посреди ночи в заброшенном бункере и караулить девчонок у сортира.
— Романтика, — усмехнулся Миша, но усмешка вышла нервной.
Из-за двери донеслась приглушённая возня, потом звук воды, спущенной в слив — видимо, девчонки воспользовались подсказкой Андрея.
— Готовы? — крикнул Миша.
— Сейчас!
Через минуту дверь открылась, и Настя с Кариной вышли в коридор, отряхивая руки.
— Жутковато там, — призналась Настя. — Кафель старый, ржавчина, и кажется, что кто-то смотрит из слива.
— Там только крысы, — успокоил Валера. — Если повезёт.
— Спасибо, успокоил, — фыркнула Карина.
Они двинулись обратно по коридору. Фонари выхватывали из темноты то кусок стены с выцветшей краской, то обрывок кабеля под потолком. Шаги гулко отдавались в тишине, и каждый звук казался неестественно громким, почти агрессивным.
Карина шла чуть позади, когда они уже подходили к своей комнате. Она обернулась — просто так, машинально, повинуясь какому-то внутреннему толчку, который заставил её сердце пропустить удар.
Коридор уходил в темноту, теряясь в чёрном провале. Где-то там, в самом конце, маячила приоткрытая дверь — одна из тех, мимо которых они проходили. И на её краю, на ржавом косяке, висела какая-то тряпка — старая, серая, с лохматыми краями.
На секунду — всего на одну бесконечную секунду — Карине показалось, что это не тряпка. Что там, в полумраке, стоит высокая сгорбленная фигура, и её костлявые руки упираются в дверной косяк, и чёрные впадины глаз смотрят прямо сюда, на неё.
Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.
Карина моргнула, вглядываясь отчаянно, до рези в глазах. Луч её фонаря дрогнул, заметался по коридору, но не смог достать до конца — слишком далеко, слишком слабый свет.
Тряпка. Это просто тряпка. Висит и колышется от сквозняка, которого нет.
— Карина? — окликнул Миша. — Ты чего застыла?
— Иду, — выдохнула она и, не оглядываясь больше, шагнула в комнату.
Дверь за ними закрылась с тяжёлым металлическим скрежетом. Андрей провернул вентиль, отсекая их от коридора, от той приоткрытой двери, от всего, что могло там быть или не быть.
— Всё, теперь спать, — скомандовал он. — Чтоб до утра никто не вставал.
Все разбрелись по палаткам. Миша уже через минуту ровно засопел, обнимая Карину со спины. Но сама Карина ещё долго лежала с открытыми глазами, глядя в темноту брезентового полога, прислушиваясь к тишине и к бешеному стуку собственного сердца.
Тряпка. Это просто тряпка.
Миша закрыл глаза и провалился в сон. И вот он уже вышел из кинозала, всё ещё находясь под впечатлением от фильма. В ушах ещё гремели взрывы, перед глазами стояли кадры чёрно-белой хроники. Карина шла рядом, крутя в руках пустое ведёрко из-под попкорна.
— Жалко, конечно, тех людей в деревне, — сказала она, бросив ведёрко в урну у входа, и звук получился слишком громким.
— А мне нравятся фильмы про войну, — пожал плечами Миша. — Да и не страшный он совсем. Местами, конечно, жутко, но не прям... Неплохой фильм, мне понравился.
Они остановились у входа, где висел большой рекламный плакат. Миша зачем-то задержал на нём взгляд.
В верхней части — ночь, зимний лес, крупный снегопад и огромная жёлтая луна. На фоне этой луны, на заснеженном холме, стояла девушка в белом платье в горошек. Босая, со светлыми распущенными волосами. Кожа бледная, почти прозрачная. За её спиной, из тумана, проступали полупрозрачные фигуры — старик с винтовкой, мальчик в летней одежде, старуха в галошах и ещё несколько человек. Они казались призраками.
В нижней части — молодой солдат в телогрейке и шапке-ушанке. Он сидел на снегу, пригнувшись к земле. В руках винтовка с оптическим прицелом, за плечом — тубус. Лицо напряжённое, испачканное сажей. Он смотрел вверх, на девушку.
Слева на заднем плане — недостроенная церковь с одним куполом. Из неё пробивалось оранжевое свечение. Справа, в лесу, — едва заметные вспышки выстрелов и тени солдат.
Цвета на плакате были холодными: синий, серый, белый. Только название внизу — «Тишина» — написано крупными красными буквами, похожими на кровь, стекающую по афише. Под названием мелкий текст: «Они сгорели заживо. Но не ушли». В углу значок возрастного рейтинга — 16+.
— Жутковатый плакат, — сказала Карина, проследив за его взглядом. — Пошли уже, чего застыл?
Миша оторвался от плаката, и они пошли по галерее торгового центра. Вокруг было много народу — выходной день, люди гуляли семьями, с детьми, с пакетами покупок. Работали фудкорты, играла негромкая музыка, где-то смеялись подростки. Пахло жареной картошкой, вафлями и духами.
— Смотри, — вдруг Карина дёрнула его за рукав и потащила к небольшому бутику детской одежды. Витрина была яркой, заставленной манекенами в крошечных костюмчиках и платьицах.
— Ой, смотри какая прелесть! — Карина прильнула к стеклу, разглядывая распашонки, ползунки, вязаные пинетки. — Может, нам уже пора завести того, кто будет это всё носить? Смотри, какие милые вещи!
Миша поморщился. Разговор был не новым, они возвращались к нему уже несколько раз за последние месяцы.
— Карина, ну мы уже вроде говорили об этом, — сказал он осторожно, стараясь не звучать раздражённо, но голос предательски дрогнул. — Я только начал работать, какие дети? Погоди, я получу нормальную должность — и сразу решим этот вопрос.
Карина отступила от витрины, лицо её помрачнело, глаза потускнели.
— Пока ты решишься, мы уже будем старыми, — буркнула она и, резко развернувшись, пошла прочь. — Ладно, пошли. Я кушать хочу.
Кинотеатр был на четвёртом этаже, а их любимое кафе — на первом. Они направились к лифтам, и тут Миша начал замечать странное. Прохожие — те, кто шёл навстречу, кто стоял у витрин, кто просто проходил мимо — все они смотрели на Карину. Вернее, не на саму Карину, а на её живот.
Миша нахмурился. С чего бы? Карина была в свободной толстовке, ничего особенного. Но взгляды — десятки взглядов — скользили по ней и задерживались именно там, внизу живота. И в этих взглядах было что-то... голодное? Или, наоборот, скорбное? В них читалась какая-то древняя, пугающая тоска.
Он хотел спросить Карину, но она уже подошла к лифту и нажала кнопку. Двери бесшумно разъехались. Внутри никого не было.
Они вошли. Карина встала в дальний угол, отвернувшись, всё ещё обиженная. Миша нажал кнопку первого этажа, двери закрылись, и лифт пополз вниз, мягко вибрируя, и эта вибрация отдавалась в пятках.
Миша подошёл к жене, обнял её за плечи.
— Ну прости, — сказал он негромко, чувствуя, как под рукой вздрагивает её плечо. — Я не хотел тебя расстраивать. Просто дай мне немного времени, хорошо?
Карина молчала, но чуть заметно кивнула.
Лифт остановился. Двери медленно разъехались.
И мир перестал существовать.
То, что они увидели за дверями лифта, не поддавалось никакому объяснению. Этаж, да и, кажется, весь торговый центр были абсолютно пусты. Грязь и пыль толстым слоем покрывали пол, витрины стояли тёмные, затянутые паутиной, в которой застыли мухи. Везде валялся мусор — тележки из супермаркета, опрокинутые коробки, обрывки пластика, какая-то одежда, истлевшая и серая. Полная разруха, словно здесь не ступала нога человека десятки лет.
Свет пробивался сквозь огромное стекло фасада — тусклый, серый, будто солнце закрыто плотными тучами, сквозь которые не пробивается ни единого луча.
— Что за херня? — выдохнул Миша и крепко схватил Карину за руку. Её пальцы были ледяными.
Она прижалась к нему, молча, только пальцы её дрожали.
Они вышли из лифта, осторожно ступая по заваленному полу, и направились к выходу на улицу. Двери торгового центра — огромные стеклянные створки — распахнулись с протяжным, жалобным скрипом.
Их взору открылся город.
Их город — знакомый, родной, но неузнаваемый. Дома стояли обшарпанные, с обвалившейся штукатуркой, с выбитыми окнами. Некоторые здания были наполовину разрушены, как после бомбёжки, и сквозь их стены проросли корявые, мёртвые деревья, их ветви, как щупальца, впивались в пустые проёмы. Асфальт на дороге потрескался, сквозь него пробивалась бурая, пожухлая трава, сорняки, достигающие пояса. Не было ни машин, ни людей, ни звуков — только ветер, гоняющий пыль и обрывки газет по пустынным улицам, и этот ветер завывал в разбитых окнах, создавая тоскливую, бесконечную ноту.
И окна. Из многих окон — на разных этажах, в разных домах — свисали красные тряпки. Простыни, лоскуты, половики. Они колыхались на ветру, как языки пламени, как знамёна неизвестной, победившей армии.
Миша и Карина вышли на проезжую часть широкой центральной дороги, на огромный перекрёсток. Отсюда город просматривался во все стороны. И куда бы они ни посмотрели, картина была неизменной: мёртвый, заброшенный город с красными метками на окнах.
— Что это за уродство такое? — голос Карины дрожал, срываясь на всхлип. — Куда мы попали? Я что, сплю?
Она ущипнула себя за руку — больно, до красноты, до синяка. Потом, недолго думая, ущипнула Мишу.
— Ай! — он отдёрнул руку, потирая укушенное место. — Ты чего?
— Значит, не спим, — выдохнула Карина. В её глазах плескался ужас, такой чистый и настоящий, что Мише стало страшно.
Они стояли молча, вглядываясь в далёкие дома, надеясь увидеть хоть какое-то движение, хоть один признак жизни. Но вокруг была только мёртвая тишина и колышущиеся красные тряпки.
— Смотри! — Карина вдруг дёрнула его за рукав и указала куда-то в сторону одинокой девятиэтажки, стоявшей чуть поодаль от остальных домов.
Миша присмотрелся. По стене дома — вертикально, как паук — карабкалась фигура. Человек. Женщина. Она двигалась с нечеловеческой ловкостью, цепляясь за выступы, за трещины в бетоне, за ржавые пожарные лестницы. Она металась по фасаду, заглядывала в разбитые окна, но те, из которых свисали красные тряпки, почему-то обходила стороной, будто боялась к ним прикоснуться.
Фигура замерла у одного из окон на седьмом этаже. Долго смотрела внутрь, потом, изогнувшись, вползла в проём. Прошло несколько томительных секунд. И вдруг с подоконника сползла красная тряпка — та самая, что висела на других окнах.
А через мгновение фигура вылезла обратно и, больше не задерживаясь, уползла по стене, скрывшись за поворотом здания.
— Карина... — начал Миша и повернулся к жене.
Её не было.
Он стоял один на огромном перекрёстке мёртвого города. Ветер гнал пыль, бросая её в лицо. Красные тряпки шевелились в окнах, и казалось, что они зовут его. Где-то далеко, за домами, раздался смех — тот самый, дикий, раскатистый, который заполнил собой всё, от которого закладывало уши и леденела кровь.
— Карина!
Миша рванул с места, не зная, куда бежать, зачем, почему. Он бежал по пустынной дороге, спотыкаясь о трещины в асфальте, падал, поднимался, и вдруг...
Он открыл глаза.
Палатка. Тьма. Тёплый бок Карины рядом. Её ровное дыхание.
Сердце колотилось где-то в горле, рубашка на спине промокла от пота и прилипла к телу. Миша приподнялся на локте, глянул на часы — электронный циферблат светился в темноте холодным зелёным светом: 5:30.
Подъём они обговорили на шесть.
Миша откинулся на спину, уставившись в невидимый потолок палатки. Закрыл глаза, пытаясь успокоить дыхание. Но перед внутренним взором всё ещё стояла та фигура на стене, пустой перекрёсток, на котором он остался один, и этот смех, всё ещё звучащий в ушах.
Рядом спала Карина. Или не спала? Миша повернул голову, всмотрелся в темноту. Она дышала ровно и глубоко. Просто спит. Спит и видит, наверное, свой сон.
Миша осторожно лёг обратно, прикрыл глаза. До шести оставалось полчаса. Можно попытаться заснуть ещё, но он знал, что не получится. Слишком ярким был кошмар, слишком реальным.
У Андрея прозвенел будильник.
Мелодия — приятная, с нарастающей громкостью — вплыла в тишину бункера, разрушив тяжёлую дремоту. Андрей выбрался из спальника первым, щёлкнул фонарём и принялся будить остальных.
— Подъём, орлы. Шесть утра. Нас ждут великие дела.
Группа зашевелилась. Палатки зашуршали, послышались зевки, сонные голоса. Миша, помнящий свой кошмар, с облегчением выбрался из палатки. Карина, всё ещё под впечатлением от ночного видения, старалась не подавать виду, но взгляд её то и дело ускользал в тёмные углы комнаты.
Зажгли горелку, вскипятили воду. Быстрый завтрак — чай, бутерброды, остатки вчерашней лапши — прошёл почти в молчании. Каждый переваривал свой сон, свои мысли.
— Так, — Андрей отхлебнул из кружки и развернул план, освещая его фонарём. — Сегодня в часов семь вечера мы должны быть в городе. Лишние вещи и палатки можете оставить здесь — заберём на обратном пути. Сейчас идём осматривать бункер, потом к той самой дыре. Если там всё нормально и лаз есть — заглянем и туда. На всё про всё у нас часов пять. Потом обед и выход. Вопросы?
Вопросов не было. Все молча кивнули, допили чай и начали собираться.
Ровно в семь группа, освещая путь налобными фонарями, вышла из комнаты и двинулась за Андреем.
Первым пунктом был зал связи. Андрей отворил тяжёлую герметичную дверь, и они вошли в просторное помещение, уставленное ржавыми стойками с остатками аппаратуры. На стенах ещё висели щиты с разъёмами, тумблерами и потухшими лампочками. Кое-где сохранились таблички: «Пульт оператора», «Резервное питание», «Аварийная связь».
— Здесь должен был находиться центр управления, — пояснил Андрей, водя лучом по стойкам. — Отсюда координировали бы всё убежище в случае тревоги.
Настя подошла к одному из пультов, провела пальцем по пыльной панели, оставляя чёткую полосу.
— Как в музее, — сказала она. — Только музей под землёй.
Валера щёлкал фотоаппаратом, стараясь поймать интересные ракурсы — ржавые приборы, облупившуюся краску, надписи от руки на стенах, сделанные химическим карандашом.
Карина задержалась у стеллажа, на котором рядами лежали противогазы. Старые, в потрескавшихся резиновых масках, с выцветшими фильтрами, похожие на мёртвые головы странных насекомых. Она взяла один, повертела в руках. Стекло очков было мутным, пахло пылью и временем, резина была твёрдой и ломкой.
— Странно думать, что люди надевали это, чтобы выжить, — тихо сказала она, разглядывая маску. — А мы сейчас просто так ходим, трогаем...
— Дай сюда, — Миша взял у неё противогаз, приложил к лицу, состроил рожу, пытаясь разрядить обстановку. — Ну как я выгляжу?
— Ужасно, — улыбнулась Карина, но улыбка вышла натянутой.
Тревога не отпускала её с самого утра. Вернее, с того момента, как она проснулась после кошмара. И сейчас, в этом зале, заставленном мёртвой техникой, чувство становилось только сильнее. Ей всё время казалось, что кто-то смотрит на неё из темноты — из-за стоек, из-за дверей, из глубоких теней под потолком. Она оборачивалась, вглядывалась, но ничего такого не видела.
— Ты чего? — шепнул Миша, заметив её состояние.
— Да так... показалось, — отмахнулась она. — Пойдём дальше.
Следующим был командный пункт. Небольшая комната с картами на стенах — выцветшими, с нанесёнными от руки пометками. Стол, несколько стульев, селекторная связь с потускневшими табличками. На стене висел плакат «Гражданской обороны» — ярко-красный, с инструкциями, что делать при ядерном ударе.
— Ого, — Валера направил камеру на плакат. — Раритет.
Настя присела на один из стульев, изображая начальника штаба.
— Товарищи, докладывайте обстановку, — скомандовала она.
Все рассмеялись, напряжение немного спало. Валера сфотографировал её, потом они менялись местами, щёлкали друг друга на фоне карт и приборов.
Карина стояла в стороне, прислонившись к стене. Ей здесь не нравилось. Слишком тихо, слишком давяще. Казалось, что стены помнят тот ужас, ради которого это всё строили, и не могут его забыть, источая его обратно.
— Пошли дальше, — позвал Андрей. — Сейчас дизельная, там есть на что посмотреть.
Дизель-генераторы впечатляли. Огромные махины, занимающие целый зал, с чудовищными поршнями и радиаторами, покрытыми слоем пыли и ржавчины. Они стояли как спящие доисторические звери, готовые в любой момент зареветь и дать ток всему бункеру. В воздухе до сих пор чувствовался слабый запах солярки и машинного масла.
— Мощь, — присвистнул Валера, обходя генератор и касаясь рукой холодного металла. — Это сколько же соляры надо, чтобы такое запустить?
— Тысячи литров, — ответил Андрей. — Здесь запасы были, но их давно вывезли или растащили.
Миша забрался на небольшую платформу, потрогал рычаги управления. Всё было мёртвым, застывшим на десятилетия.
— Интересно, — сказал он, — а если сейчас топливо залить, они заведутся?
— Не смеши, — усмехнулся Андрей. — Тут половина деталей проржавела насквозь. Только на металлолом.
Карина не стала подходить близко. Она стояла у входа, то и дело оглядываясь в коридор, откуда они пришли. Там, за дверью, было темно. И ей всё чудилось, что в этой темноте кто-то стоит и смотрит.
Она моргнула, и на секунду — на долю секунды — ей показалось, что она видит знакомый силуэт. Высокий, сгорбленный, с костлявыми руками. Но когда она вгляделась, там была только пустота, и тишина.
— Карина, иди сюда, сфоткаемся, — позвала Настя.
Карина заставила себя улыбнуться и подошла к остальным.
Осмотр бункера занял около двух часов. Они прошли ещё несколько помещений — склады с пустыми стеллажами, медпункт с разбитыми шкафами, где на полу валялись ржавые инструменты и пустые ампулы, даже что-то похожее на столовую с остатками кафеля на стенах. Андрей рассказывал, показывал, объяснял. Но Карина слушала вполуха, погружённая в свои мысли.
Наконец они двинулись к главной цели — пролому, ведущему в шахтные штольни.
Дорога шла по главному коридору, потом через ещё одну герметичную дверь, потом по узкому техническому проходу, где стены были влажными на ощупь. Андрей шёл первым, освещая путь мощным фонарём. За ним — Настя и Валера, потом Миша с Кариной.
Миша заметил, что Карина всё время оглядывается, и замедлил шаг, пропуская остальных вперёд. Когда группа отдалилась на несколько метров, он взял жену за руку. Её ладонь была холодной и влажной.
— Ты чего? — спросил он тихо, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Всё утро сама не своя. Из-за сна?
Карина вздохнула, прижалась к нему плечом.
— Из-за него. И вообще... Миш, мне тут не по себе. Всё время кажется, что за мной кто-то следит. Из темноты.
— Здесь никого нет, кроме нас, — Миша обнял её, чувствуя, как она дрожит. — Просто бункер давит, это нормально. К тому же твой кошмар...
— А ты видел сон? — перебила Карина. — Мне показалось, ты тоже ворочался.
Миша помолчал, потом кивнул.
— Видел. И знаешь, странный такой... Мы с тобой вышли из кинотеатра, в торговом центре. И там люди на тебя смотрели. Все. На живот смотрели. А потом мы оказались в мёртвом городе, с красными тряпками в окнах, и ты исчезла.
Карина резко остановилась, уставившись на мужа. В свете фонаря её лицо казалось белым, как мел.
— Красные тряпки? В окнах?
— Да. И какая-то тварь по стене ползала... — Миша осёкся, увидев её лицо. — Что?
Карина молчала несколько секунд, переваривая услышанное.
— У меня был такой же город, — выдохнула она. — Те же тряпки. И старуха... та самая, из рассказа Андрея. Она гналась за мной.
— Совпадение? — неуверенно спросил Миша, но в глубине души он уже знал, что это не так.
— Не знаю. Но... Миш, я должна тебе кое-что сказать.
Она взяла его за обе руки, заглянула в глаза. В полутьме тоннеля её лицо казалось бледным, почти прозрачным, а в глазах стояли слёзы.
— Я беременна.
Миша замер.
— Что?
— Чуть больше месяца. Я узнала перед поездкой, но не говорила. Знала, что ты не хочешь, что рано, что работа... Вот и молчала. А теперь, после этих снов, после всего... Я не могу больше скрывать.
Она опустила глаза, готовясь к привычному разговору об отсрочках и планах, к его раздражению.
Но Миша вдруг притянул её к себе, обнял крепко-крепко, так, что она едва могла дышать.
— Дурочка, — сказал он в её волосы, и голос его дрожал. — Ты думаешь, я не хочу? Я просто боялся, что не потяну, что рано, что подведу тебя. А теперь... Теперь я почему-то совсем иначе на это смотрю. Я рад. Правда рад.
Карина подняла на него глаза, полные слёз, которые уже текли по щекам.
— Правда?
— Правда. — Он поцеловал её в лоб, чувствуя солёный вкус слёз. — Только давай остальным пока не будем говорить? Вернёмся домой — и скажем. Ладно?
— Ладно, — улыбнулась она сквозь слёзы. — Хорошо.
Они стояли, обнявшись, посреди тёмного тоннеля, и впервые за всё утро тревога отступила, сменившись теплом и надеждой. Но где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке сознания, Карина всё ещё чувствовала чей-то взгляд.
Впереди, у пролома, собралась остальная группа. Андрей стоял перед дырой в стене — неровной, с рваными краями, за которой угадывалось тёмное пространство, откуда тянуло холодом и запахом угля.
— Вот она, — сказал он, когда Миша с Кариной подошли. — Та самая дыра, которую пробили шахтёры. И через которую потом хлынула вода.
Пролом был узкий, но пролезть можно было, немного пригнувшись. Внутри, в свете фонарей, виднелись грубо вырубленные стены, укреплённые деревянными балками, местами подгнившими, покрытыми белым налётом грибка.
— Завала нет, — констатировал Андрей, посветив внутрь. — Квершлаг вроде просторный и свободен. — Он поймал недоумённые взгляды и усмехнулся. — Простите, шахтёрский жаргон. Квершлаг — это горизонтальная выработка, которая идёт вглубь. Проще говоря, тоннель свободен. Но будьте предельно внимательны. Включите весь свет, что есть, и смотрите под ноги. Там могут быть старые стволы — дыры, уходящие вглубь. Если кто-то туда упадёт — я вам уже ничем не помогу.
Он обвёл всех взглядом.
— Все идут за мной. Я тут уже был, знаю дорогу. На стенах есть ориентиры — стрелки, ведущие к выходам. Красные приведут вас обратно сюда, белые выводят на поверхность, в штольню. Но туда мы не пойдём, слишком далеко. Вопросы?
Вопросов не было. Только тяжёлое дыхание и блеск глаз в свете фонарей.
— Все готовы?
Миша сжал руку Карины. Она ответила ему тем же.
— Готовы, — сказал Валера за всех.
Андрей кивнул и первым шагнул в пролом.
И группа один за другим скрылась в чёрной пасти тоннеля, ведущего в самое сердце старой шахты.
Они шли по тоннелю шахты, и угольные залежи в свете фонарей поблёскивали тысячами мелких искр — чёрные стены переливались, будто усыпанные алмазной крошкой. Воздух становился тяжелее, пахло сыростью, гнилью и чем-то ещё — металлическим, древним, въевшимся в породу за десятилетия. Где-то вдали, в полной тишине, слышался мерный звук капающей воды: кап... кап... кап...
— Так, а что с шахтой стало? — спросил Валера, оглядываясь по сторонам. Голос его гулко разнёсся под сводами, и эхо долго металось по штреку.
Андрей, шагавший первым, чуть замедлился, чтобы идти рядом.
— Ну, если вкратце — геологоразведка ошиблась. Уголь закончился быстрее, чем планировали. Но за время работы шахты успели построить город, развить инфраструктуру. Дороги провели, между прочим, через наш город транзитные трассы теперь идут. Так что он стал самостоятельным, не привязанным к шахте.
Новые производства открылись. Фанерный завод, аккумуляторный. Завод ЖБИ восстановили, тот самый, что в девяностых бросили. Торговых центров понастроили. Зоопарк, кстати, собираются строить. Так что город живёт. А шахта — всё, никому не нужна.
Они прошли ещё немного, и тоннель расширился, превратившись в просторную выработку. Здесь, у стен, стояли ржавые вагонетки — некоторые ещё с остатками угля, чёрного, спекшегося в комья. Валера подошёл к одной, провёл рукой по борту, покрытому слоем ржавчины.
— Настоящие, — сказал он с уважением. — Сколько же в них угля вывезли...
— Тонны, — отозвался Андрей. — Тысячи тонн.
Миша осветил угол, где валялись старые инструменты. Кирки, лопаты, какие-то металлические стержни. Ржавые, но узнаваемые.
— Смотрите, — он поднял одну кирку, тяжёлую, с деревянной рукояткой, всё ещё сохранившей форму. — Интересно, кто последний её держал?
— Шахтёр, — пожал плечами Андрей. — Может, лет сорок назад.
Валера подошёл, взял кирку из рук Миши, повертел в руках, оценивая вес.
— Я это заберу, — решил он. — Отреставрирую, в гараже на стену повешу. Красиво же.
— Бери, — разрешил Андрей. — Тут добра много, всё равно пропадёт.
Настя тем временем шарила фонарём по полу, высматривая что-то. Наконец нагнулась и подняла кусок породы — чёрный, с блестящими вкраплениями, тяжёлый.
— А это на память, — сказала она, пряча камень в карман куртки. — Пусть лежит дома, напоминает о приключении.
Карина стояла чуть поодаль, не решаясь ничего трогать. Ей всё ещё казалось, что за ней наблюдают. Но здесь, под землёй, это чувство было особенно острым — она то и дело озиралась, всматриваясь в темноту за спиной, и каждый раз ей чудилось, что там, на границе света, мелькает какая-то тень.
— Ну что, идём дальше? — спросил Андрей. — Ещё немного — и пора возвращаться.
Они прошли по ещё одному штреку, заглянули в тупиковую выработку, где стояли старые шахтёрские каски на вбитых в стену крючьях. Валера сфотографировал их на телефон. Настя примерила одну — каска была большая, съезжала на глаза.
— Испачкаешься, — фыркнул Валера, но щёлкнул и это.
Время пролетело незаметно. Андрей взглянул на часы.
— Так, народ. Пора назад. До бункера минут сорок хода, потом обед и на выход.
В комнату с палатками вернулись ровно в 12:20. Усталые, но довольные, с кучей впечатлений и фото в телефонах.
— Так, быстро обедаем! — скомандовал Андрей. — Мы немного опаздываем.
Горелка зашипела, вода вскипела за несколько минут. Лапша, бутерброды, остатки компота — всё ушло в топку с удивительной скоростью. Перекусили наскоро, почти не разговаривая — каждый чувствовал, как усталость смешивается с желанием поскорее выбраться на поверхность, к солнцу и воздуху.
Через сорок минут рюкзаки были собраны, палатки свёрнуты. Андрей в последний раз обвёл фонарём помещение — не забыли ли чего.
— Всё, народ. Пошли.
Они вышли в коридор, и тяжёлая герметичная дверь закрылась за ними с привычным уже скрежетом. Андрей провернул вентиль, отсекая комнату от остального бункера, и группа двинулась обратным путём.
Шли быстро — дорога была знакомой, ноги сами несли к выходу. Фонари выхватывали из темноты знакомые детали: ржавые кронштейны, обрывки кабеля, выцветшие надписи на стенах. Гулкие шаги отдавались под сводами, и в этом ритмичном топоте чудилось что-то почти торжественное — они возвращались.
Миновали санпропускник с душевыми лейками. Прошли через первую толстую дверь, которая служила защитой от ударной волны. Впереди, за очередным поворотом, уже угадывался широкий арочный тоннель, ведущий к главному выходу. Там, метрах в тридцати, в щель массивной бункерной двери пробивался свет — тусклый, серый, но такой родной и долгожданный.
— Ещё немного, — выдохнула Настя. — Сейчас увидим солнце.
И в этот момент в узком дверном проёме, откуда сочился свет, появилась фигура.
Она стояла, упёршись рукой в косяк, и свет бил ей в спину, делая силуэт абсолютно чёрным, непроницаемым. Но даже сквозь контражур было видно главное: фигура была огромной. Рост — под самый верх дверного проёма, больше двух метров. Казалось, она заполняет собой весь проём.
Группа замерла как вкопанная. Фонари заметались, на миг ослепив друг друга.
— Эй! — окликнул Андрей, и голос его гулко разнёсся по тоннелю. — Вы с группой?
Он явно подумал, что это другие исследователи — такие же любители заброшек, решившие заглянуть в бункер. Мало ли.
— Сколько вас?
Фигура не отвечала. Она стояла неподвижно, только слегка покачивалась в проёме, словно всматривалась в темноту, пытаясь разглядеть пришельцев.
А потом она дёрнулась.
Резко, неестественно, всем телом. Скорчилась, втянула голову в плечи — и шагнула внутрь тоннеля.
Андрей, не сговариваясь, сорвал с пояса самый мощный фонарь — дальнобойный, с узким лучом. Вспышка света ударила во тьму, выхватив фигуру у самого входа.
И все увидели её.
Старуха.
В драном, бесформенном платье, с длинными спутанными волосами, с руками, непропорционально длинными, висящими почти до колен. Она стояла, чуть сгорбившись, и смотрела прямо на них — даже отсюда, даже сквозь полсотни метров темноты, было видно, что в глазницах у неё чернота, абсолютная, поглощающая свет.
Карина издала короткий, сдавленный звук — не то вскрик, не то всхлип. Она узнала её. Это была та самая старуха из сна. Из кошмара, от которого она проснулась в холодном поту посреди ночи.
— Кто вы? — снова крикнул Андрей, и в голосе его впервые прорезались жёсткие, стальные нотки.
Рука его инстинктивно потянулась к сумке с ружьём.
Старуха не ответила. Она начала двигаться — медленно, плавно, покачиваясь при ходьбе, словно ей было трудно держать равновесие. Шаг. Ещё шаг.
— У нас есть оружие! — Андрей скинул сумку с плеча, расстегнул клапан, вытащил ружьё. Держал стволом вниз, но палец уже лёг на предохранитель.
Фигура не реагировала. Она приближалась — всё так же неторопливо, неотвратимо. Теперь её стало видно лучше. Драное платье, болтающееся лохмотьями. Кожа — серая, пергаментная, обтягивающая острые скулы, как у мумии. Глаза — провалы, в которых не отражался свет фонарей, две чёрные дыры, ведущие в никуда.
— Что это за херня? — выдохнул Валера.
Он стоял в защитной стойке, широко расставив ноги, сжимая в руках тяжёлую старую кирку — тот самый сувенир, что подобрал в шахте. Прикрывал собой Настю, которая вцепилась ему в плечо побелевшими пальцами, впиваясь ногтями в куртку.
Карина дёрнула Мишу за руку, пытаясь утащить его назад, в глубину бункера. Прочь. Куда угодно, лишь бы не навстречу этому существу.
— Назад, — шепнула она. — Пожалуйста, назад...
Миша не двинулся с места. Он смотрел на старуху, и где-то в глубине сознания всплывала картина из собственного сна: фигура, ползущая по стене девятиэтажки, заглядывающая в окна, отмеченные красным.
И тут старуха сделала то, от чего у всех остановилось сердце.
Она опустилась на четвереньки.
Но не поползла по полу. Она поползла по стене. Прямо по вертикальной бетонной поверхности, цепляясь длинными пальцами за малейшие неровности, за остатки кабельных трасс, за ржавые скобы. Её тело двигалось с нечеловеческой пластичностью, перетекая с одной стены на другую, огибая углы, приближаясь. Слышен был только тихий, мерзкий скрежет когтей по бетону.
— Твою мать... — выдохнул Андрей. — Если я выстрелю тут — мы все оглохнем.
Он знал, что говорил. Узкое пространство тоннеля превратит выстрел в грохот, от которого лопнут барабанные перепонки. Но другого выхода не было.
— Все назад! — заорал он. — К гермодвери! БЕГОМ!
Они рванули.
Бежали так, как не бегали никогда в жизни. Рюкзаки колотили по спинам, фонари прыгали в руках, выхватывая из темноты куски стен, пола, потолка, искажённые страхом лица. Сзади слышался звук — скрежет когтей по бетону, быстрое, шуршащее движение.
Карина обернулась на бегу и успела увидеть: старуха ползла по потолку, изгибаясь, перебирая руками и ногами, цепляясь за остатки проводки и труб, сокращая расстояние. Её голова была повёрнута на сто восемьдесят градусов — и чёрные провалы глаз смотрели прямо на бегущих, не мигая.
— БЫСТРЕЕ! — заорал Валера, подталкивая Настю вперёд.
Они пролетели через толстенную дверь. За ней начинался знакомый участок — санпропускник, а дальше малые гермодвери.
— Сюда! — Андрей свернул к одной из них, распахнул, впуская всех внутрь.
Валера влетел последним, и они захлопнули дверь, оставив узкую щель — сантиметров десять, не больше.
— Заткните уши! — рявкнул Андрей. — ВСЕ ЗАТКНИТЕ УШИ!
Он просунул ствол ружья в щель, выставив его в коридор. Он зарядил его пока бежал. Руки дрожали, но он заставил себя дышать ровно. Надо прицелиться. Надо попасть.
— Мужики, держите дверь! Когда выстрелю — меня может контузить. Затащите обратно и закройте намертво.
Девчонки уже забились за угол, в самый дальний конец маленького помещения, зажмурились, зажали уши ладонями. Карина прижималась к стене, чувствуя, как под рёбрами бешено колотится сердце, и этот стук отдаётся в висках. Рядом, вжав голову в плечи, сидела Настя — её трясло крупной дрожью, зубы выбивали дробь.
Валера и Миша схватились за вентиль с двух сторон, готовые в любой момент рвануть её на себя.
В коридоре наступила тишина.
Слышно было только тяжёлое дыхание людей за дверью — и где-то там, в темноте, тихий, скрежещущий звук приближающегося движения.
Старуха была рядом.
Андрей замер, глядя в щель, пытаясь разглядеть её в свете налобного фонаря. Там, в конце коридора, на потолке, мелькнула тень. Потом ещё одна. Она перебиралась с потолка на стену, приближалась.
Секунды тянулись бесконечно.
И вдруг из-за угла показалось лицо.
Оно было перевёрнуто — старуха висела вниз головой, уцепившись ногами за потолок, и её чёрные провалы глаз смотрели прямо на Андрея. Из её рта, щербатого, чёрного, вырвался тихий, шипящий звук, похожий на смех.
Андрей нажал на спусковой крючок.
Раздался выстрел. Грохот в замкнутом пространстве ударил по ушам так, что мир на секунду исчез — остался только звон, высокий и нестерпимый, заполнивший собой всё.
Андрей отдёрнул руку назад, но ружья в ней уже не было — отдача вырвала его из ослабевших пальцев, и тяжёлый ствол с лязгом покатился по бетонному полу где-то там, снаружи. Валера и Миша, не сговариваясь, навалились на дверь, захлопывая её. Металлическая створка встала на место с глухим ударом, отсекая коридор.
В ушах звенело. Все были живы, целы — дверь погасила большую часть звуковой волны, но голова гудела, как колокол.
Они оказались в узком коридоре, ведущем в глубину бункера — туда, где были пункт связи и командный центр. Фонари метались по стенам, выхватывая знакомые повороты.
— Ты попал? — Валера первым обрёл дар речи, обращаясь к Андрею.
Андрей тряхнул головой, прогоняя звон, прислушался к себе. Глотка пересохла, но он заставил себя ответить:
— Попал. Я точно видел, как дробь вошла в неё. В грудь. — Он говорил и сам не верил своим словам. — Что это за херня?
— Это та самая старуха из твоих рассказов! — закричала Карина, и голос её сорвался на визг. — Это она! Та самая!
Она заметалась от стены к стене, вжимая голову в плечи, готовая сорваться в истерику.
— Этого не может быть! Не может! Херня, херня какая-то!
— Тихо! — рявкнул Валера так, что эхо заметалось по коридору. — Тихо всем!
Все замерли. Тяжёлое дыхание, стук сердец, звон в ушах.
Валера шагнул к двери, прижался ухом к холодному металлу. Слушал. Тишина. Только где-то далеко, в толще бетона, может быть, мерещился какой-то шорох.
— Слышно что-нибудь? — шёпотом спросил Андрей, тоже припадая к двери.
Миша подошёл к Карине, обнял её за плечи, прижал к себе. Она дрожала, уткнувшись лицом ему в грудь, и пыталась дышать ровно.
И в этот момент Валера, щека которого была прижата к металлу, увидел.
Сквозь дверь что-то просачивалось.
Сначала он подумал, что это игра света — тень, блик от фонаря. Но нет. Из серой, непроницаемой стали медленно, с усилием вылезало нечто. Голова. Мерзкая, с длинными спутанными волосами, с провалами глаз. Она проталкивалась сквозь металл, как сквозь густую жидкость, и металл не препятствовал ей, он просто... уступал, становясь прозрачным, как вода.
Валера отшатнулся так резко, что едва не упал.
— Назад! — заорал он, хватая Настю за руку и оттаскивая от двери.
Андрей тоже отскочил, выхватывая из кармана складной нож — единственное, что осталось.
Голова старухи уже наполовину вылезла. Она давилась, натужно проталкивая плечи сквозь стальную преграду. Видно было, что это даётся ей с трудом — каждый сантиметр стоил усилий, она извивалась, как червь, но она лезла.
— Бежим! — Карина вырвалась из объятий Миши и потащила его вглубь коридора, прочь от этого ужаса.
Из двери уже торчала голова и плечи старухи. Она извивалась, пытаясь высвободить руки.
И тут Валера, не раздумывая, со всего маху всадил ей кирку прямо в голову.
Удар пришёлся в висок — тяжёлый металл с хрустом вошёл в плоть. Старуха дёрнулась, издала звук — не то шипение, не то всхлип, похожий на скрежет ржавого железа. Валера рванул кирку на себя, вытащил, и снова обрушил удар, целя в темя. Кирка вошла глубоко, застряла в черепе, и старуха забилась в конвульсиях. Голова её заметалась из стороны в сторону, вырывая инструмент из рук Валеры. Кирка осталась торчать в голове, а старуха, пятясь, начала проваливаться обратно в дверь, утаскивая за собой орудие. Исчезла, как утопленница в омуте, и металл двери сомкнулся за ней, став снова монолитным.
Кирка с грохотом упала на пол — старуха выплюнула её, когда полностью скрылась.
Андрей подскочил, подобрал кирку. Тяжёлая, надёжная, с тёмными, влажными разводами на острие.
— Где Карина? Где Миша? — выдохнул он.
Коридор был пуст. Карина и Миша исчезли в лабиринте.
Валера схватил Настю за руку и побежал в ту сторону, куда скрылись друзья. Андрей рванул следом, крича:
— Не разбегайтесь! Держитесь вместе! — Но голос его тонул в гулкой пустоте бункера, и было уже поздно.
Карина и Миша, не разбирая дороги, неслись по знакомым переходам. Они влетели в зал связи — большое помещение с остатками аппаратуры, пультами и стойками. Здесь можно было затаиться.
Андрей забежал в первую попавшуюся дверь в длинном коридоре и замер, прижавшись спиной к стене. Тишина. Звенящая, давящая тишина.
Никто не двигался. Никто не дышал.
Прошло минут пятнадцать, и Андрей решил, что ждать бессмысленно. Надо искать остальных. Он осторожно, стараясь ступать бесшумно, двинулся по коридору. Кирка в руке — единственная защита.
В конце длинного коридора, который заканчивался дверью, послышался шорох. Андрей замер, прислушался. Шум повторился — тихий, осторожный. Может, свои.
Он подошёл к двери. Она была слегка приоткрыта, в щель сочился слабый свет — там кто-то был с фонарём.
— Ау, — позвал Андрей почти шёпотом. — Есть кто?
— Да, я тут, — раздался из-за двери голос Валеры. — Заходи. Тихо.
Андрей шагнул внутрь, держа кирку наготове. Валера стоял у стены, тяжело дыша.
— Где Настя? — спросил Андрей, оглядывая пустую комнату.
— Я не знаю, — голос Валеры дрогнул. — Она бежала за мной. Я обернулся — а её нет.
Они говорили шёпотом, боясь привлечь внимание.
— Что это за херня там была? — выдохнул Валера.
— А я откуда знаю? — Андрей потряс головой. — Надо найти остальных. Идём вместе.
Они вышли в коридор. Двигались медленно, прикрывая друг друга. Андрей нёс кирку наотмашь, готовый бить.
Завернули за угол — и увидели её.
Старуха стояла в стене. Точнее, торчала из неё наполовину — тело, изогнутое под неестественным углом, было погружено в бетон, как в воду, и она медленно, плавно заглядывала сквозь преграду в комнаты, выискивая людей. Видны были только спина и затылок, покрытый спутанными космами.
Внезапно она обернулась.
Чёрные провалы глаз уставились прямо на них. И она рванула.
Быстро, невероятно быстро, перебирая руками и ногами по стенам и полу, понеслась к ним.
— Бежим! — заорал Андрей, и они бросились прочь.
Летели по длинному коридору, не разбирая дороги. На развилке Валера метнулся влево.
— Стой! — закричал Андрей. — Там тупик!
Но Валера уже влетел в узкий проход. Андрей рванул за ним.
Коридор заканчивался дверным проёмом, за которым виднелась небольшая комната и массивная герметичная дверь с круглым штурвалом. Они вбежали внутрь, попытались захлопнуть за собой дверь, но та не поддалась — застыла намертво, ни сантиметра.
— Попались, — выдохнул Валера.
Они встали по обе стороны дверного проёма внутри помещения, вглядываясь в длинный коридор — метров десять, с несколькими дверями по бокам. Свет фонарей выхватывал пустоту.
И тут она появилась.
Старуха вышла из темноты, медленно, неотвратимо приближаясь. Её шаги — быстрые, дробные — всё ближе. Слышен был только этот звук: тук-тук-тук-тук...
Андрей прижался к стене, сжал кирку, приготовился. Валера замер у противоположной стены, сжимая в руке бесполезный нож.
Ещё несколько шагов. Она сейчас войдёт.
Андрей выгадал момент и со всей силы нанёс удар снизу вверх — как хук в боксе. Кирка вошла в горло, пробила навылет и с хрустом вонзилась в верхнюю часть невысокого дверного проёма, намертво застряв в кирпичной кладке.
Тело дёрнулось, забилось, но было пригвождено к косяку.
От удара фонарь, висевший у Андрея на нагрудном кармане, сорвался и упал на пол, погаснув. В комнате остался только свет фонаря Валеры, направленный прямо на спину Андрея.
Андрей дёргал рукоять кирки, пытаясь вытащить, но та засела крепко. И вдруг он увидел, на кого направлен луч света.
Это была не старуха.
Это была Настя.
Её тело висело на кирке, пробившей горло и вышедшей через темя. Глаза широко открыты, рот застыл в беззвучном крике. Кровь, ещё тёплая, заливала грудь, капала на пол, собираясь в тёмную лужу.
Андрей отшатнулся, вжался в стену. Луч света осветил всю картину целиком.
Валера смотрел на тело своей девушки, пригвождённое к дверному проёму. Его вырвало — желчь и остатки еды выплеснулись на пол. Он опёрся о стену, вытер рот рукавом, и вдруг, издав дикий, нечеловеческий крик, полный боли и ярости, бросился на Андрея.
Но в тот же миг в комнату ворвалась старуха.
Она отодвинула тело Насти в сторону, как штору, как невесомую преграду, и оказалась прямо перед Валерой. Тот замер на полпути, глядя в чёрные провалы глаз.
Старуха схватила его за плечи, прижав руки к телу. Валера даже не сопротивлялся — парализованный ужасом, он смотрел, как её рот раскрывается на четыре части, как лепестки хищного цветка, обнажая ряды острых, как иглы, зубов.
И она укусила.
Челюсти сомкнулись, накрыв голову Валеры целиком. Раздался хруст, чавканье, и старуха резко толкнула тело от себя, высвобождая голову из своей пасти. Но каждая из четырёх частей челюстей крепко облегала голову, и когда тело подалась вперёд, зубы, усеивавшие эти лепестки, содрали кожу и мясо с лица Валеры, обнажив череп, мышцы, искореженный рот.
Он отлетел к стене, ударился затылком с такой силой, что на бетоне остался огромный кровавый отпечаток.
Андрей, не помня себя, рванул в коридор, отшвырнув в сторону тело Насти, которое всё ещё висело на кирке. Он бежал, не разбирая дороги, в ушах стоял только крик, и кровь, и хруст, и темнота смыкалась вокруг.
Карина и Миша долго сидели в темноте зала связи, прижавшись друг к другу, вслушиваясь в тишину. Ни звуков погони, ни шагов, ни скрежета — ничего. Только гулкая пустота бункера да собственное дыхание.
— Так нельзя, — шепнула Карина. — Надо идти. Надо найти остальных.
Миша молча кивнул. Он сжал её руку, и они осторожно, стараясь ступать бесшумно, двинулись по коридорам.
Фонари выхватывали из темноты знакомые повороты, двери, развилки. Где-то впереди, в одном из коридоров, мелькнул слабый огонёк — маленький, дрожащий.
Миша замер, прижимая Карину к стене. Они затаили дыхание.
Огонёк пропал, а через несколько секунд появился снова — теперь ближе, и луч скользнул прямо по ним.
— Свои, — раздался тихий, хриплый голос. — Это я.
Из темноты вышел Андрей. Лицо его было серым, одежда в крови, в руках — маленький дешёвый фонарик, который он когда-то купил на всякий случай и носил в кармане штанов. Тот самый, что не выронил, в отличие от мощного налобного.
— Андрей! — выдохнула Карина. — Где остальные? Где Валера, Настя?
Андрей подошёл ближе. Глаза у него были безумные, но голос звучал ровно, только чуть надломлено:
— Их больше нет. Ни Валеры, ни Насти.
Миша открыл рот, чтобы спросить, но Андрей перебил:
— Потом. Всё потом. Где выход, помните?
— Вон там, — Миша махнул рукой в сторону, откуда они пришли. — До главного тоннеля, потом через санпропускник и две двери.
— Идём. — Андрей перехватил фонарик поудобнее. — Только тихо. И выключи свой, — кивнул он на яркий луч Мишиного налобника. — От него слишком много света. У меня маленький, он меньше заметен.
Миша послушно щёлкнул выключателем. Тьма сгустилась, и только тусклый огонёк в руке Андрея освещал путь — жалкий, но достаточный, чтобы не расшибиться о стены.
Они двинулись.
Крались, прижимаясь к стенам, стараясь не создавать ни единого звука. Каждый шаг отдавался в ушах гулким стуком сердца. Коридоры сменялись переходами, переходы — новыми коридорами. Впереди уже угадывался знакомый поворот, за которым начиналась душевая камера, а за ней — герметичная дверь и выход.
Они почти дошли.
Миша обернулся назад, чисто машинально, и луч маленького фонарика скользнул по коридору, откуда они пришли.
Она стояла за углом.
Высокая, сгорбленная, чёрная, как сама тьма. И смотрела прямо на них.
— Бежим! — заорал Андрей, и они рванули.
Влетели в душевую комнату — знакомое помещение с кафельным полом и ржавыми лейками на стенах. Андрей навалился на тяжёлую герметичную дверь с вентилем, Миша подскочил помочь. Круглый штурвал с визгом провернулся, дверь медленно поползла, закрывая проход.
Старуха уже была в коридоре. Она бежала к ним, нелепо перебирая длинными руками и ногами, и расстояние сокращалось с ужасающей быстротой.
— Давай! — кричала Карина, стоя у противоположной стены и глядя, как дверь медленно, слишком медленно закрывается.
Лязг. Створка встала на место. Андрей дожал вентиль до упора, и в тот же миг с той стороны в дверь ударило что-то тяжёлое. Металл вздрогнул, но выдержал.
— Ружье! — выдохнул Андрей, оглядываясь.
Миша уже подхватил с пола ружье, которое Андрей выронил ранее, валявшееся в углу. Вставил в колёсико вентиля, заблокировал намертво.
С той стороны снова раздался удар, потом ещё один. И тишина.
— Пошли, — выдохнул Андрей. — Она не откроет. Не должна.
Они побежали дальше — через душевую, в следующий коридор, потом в ещё один, мимо знакомых громадных дверей. Свет впереди становился ярче. Тот самый, дневной, пробивающийся в щель массивной бункерной двери, за которой был настоящий выход.
Они вылетели из бункера, как пробки из бутылки.
Андрей, бежавший первым, налетел на человека, и они оба едва не упали.
— Осторожнее! — раздался возмущённый мужской голос.
Прямо перед входом стояла группа людей — человек пятнадцать, с рюкзаками, со снаряжением, с налобными фонарями на головах. Мужчины, женщины, кто-то уже щёлкал фотоаппаратом, кто-то разглядывал карту. Новая группа исследователей, туристов, сталкеров — кто их разберёт.
Карина выбежала следом, споткнулась и упала на колени прямо в траву. Её трясло. Она закрыла лицо руками и зарыдала в голос — громко, навзрыд, не стесняясь и не сдерживаясь, сотрясаясь всем телом.
Миша остановился в самом проёме двери, тяжело дыша, глядя на людей, на солнце, на лес — и не веря, что это всё реально.
Андрей стоял посреди поляны, и только сейчас Миша увидел его как следует. Лицо и одежда Андрея были в крови — после того удара киркой, после всего, что случилось. Он размахивал руками, пытаясь закричать, но голос срывался на хрип:
— Не ходите туда! Стойте! Туда нельзя!
Группа замерла, уставившись на окровавленного человека.
— Что случилось? — шагнул вперёд рослый парень, видимо, старший.
— Там... — Андрей запнулся, пытаясь подобрать слова. — Телефон! Есть у кого-то телефон?! Рация! Нужно вызвать спасателей! Полицию!
Бункер вскрыли ближе к вечеру — уже с сотрудниками МЧС и полиции, с прожекторами, с собаками. Андрея, Мишу и Карину держали отдельно, поили чаем, задавали вопросы, на которые они не могли ответить внятно.
То, что нашли внутри, повергло всех в шок.
Два тела.
Настя — её тело висело на кирке, намертво вбитой в дверной проём. Кирка прошла через горло и вышла через темя, пригвоздив девушку к бетону.
Валера лежал рядом, в луже запёкшейся крови. Его лицо представляло собой сплошное месиво — кожа была содрана полностью, обнажая мышцы и кости.
На кирке обнаружили отпечатки пальцев. Два комплекта — Валеры и Андрея. На ружье были только отпечатки Андрея.
Андрея задержали на месте как главного подозреваемого.
Дальше была череда допросов, очных ставок, следственных экспериментов. Миша и Карина рассказывали одно и то же: старуха, чудовище, которое преследовало их, которое убило Настю и Валеру. Но в протоколы это не попадало. Следователи записывали показания, морщились, переспрашивали.
— Галлюцинации, — вынесли вердикт эксперты. — Паника, вызванная нехваткой кислорода или воздействием газов из угольной шахты, которую вы посещали ранее. Это известный эффект: в старых выработках скапливаются метан, углекислый газ, могут быть и более тяжёлые соединения. Вы всё видели помутнённым рассудком.
В рассказ про старуху не поверил никто.
Андрей пытался доказывать, кричать, настаивать — но отпечатки его пальцев на кирке, которой убили Настю, говорили громче любых слов. Следствие быстро собрало картину: ссора в группе, паника, Андрей не справился с управлением, возможно, был под воздействием тех же газов, убил двоих, а двоим повезло выжить.
Суд был недолгим. Ему дали двенадцать лет.
Миша и Карина проходили свидетелями. Они находились под подпиской о невыезде. Вердикт «галлюцинации» их тоже устроил — во всяком случае, так они говорили следователям.
Они уехали из города через неделю. Собрали вещи, сдали квартиру, купили билеты в один конец. Ничто не держало их здесь — ни работа, ни друзья, ни воспоминания. Только кошмары, которые, к счастью, перестали сниться с того самого дня, как они уехали из города.
Старуха больше не приходила ни к Карине, ни к Мише. Ни во сне, ни наяву.
Они поселились в другом конце страны, в маленьком городке у моря. Карина носила под сердцем ребёнка — того самого, о котором сказала Мише в тоннеле шахты. Они никогда не говорили о том, что случилось в бункере. Только иногда, просыпаясь ночью от собственного крика, Карина сжимала руку мужа и чувствовала, как он сжимает в ответ.
Тюрьма, в которую посадили Андрея, находилась недалеко от этого проклятого города. Андрей сидел в камере и видел сны. Каждую ночь. В этих снах старуха приходила к нему — стояла за оконной решёткой, смотрела чёрными провалами глаз и улыбалась щербатым ртом. Иногда она протягивала сквозь прутья свою длинную костлявую руку и касалась его лица ледяными пальцами. Он просыпался в холодном поту и смотрел в потолок до утра.
Двенадцать лет — долгий срок.
Особенно когда знаешь, что ты невиновен, но доказать это невозможно. Потому что правда страшнее любой лжи, и в неё никто не поверит.
Через три месяца он повесился.