Снежинка

Рассказ из будущего сборника "Чудесные рождественские истории из мира искусства"


 Вот наконец она и выходит из театра. На сегодня здесь все для нее заканчивается. Балерины наскоро переоделись, слетают по длинным лестницам в совершенно обычной своей одежде - совсем не похожие больше  на блестящих снежинок, да гостий волшебного дивного бала, которых только что наблюдали на сцене зрители. На нижнем этаже бывшие эти белоснежные снежинки, поблекшие за кулисами до состояния мартовского снега - в простых серых курточках, трениках и дутых ботинках дымных цветов - замедляют свой спешный лёгкий бег - воздушное свое кружение над нижним этажом - ведь упираются здесь в небольшой затор из оркестрантов, которые подставляют им плечи, увешанные футлярами с инструментом, и будь эти легкие девушки снежинками настоящими - так футляры уже из чёрных превратились бы сразу в белые - припорошенные свежим рыхлым снежком, на них нападавшим сверху. Оркестранты потихонечку уходят через турникет проходной - где-то там, за углом - а "снежинки" ждут - толпятся на нижних ступенях лестницы. Софа сейчас среди них. И ей это даже нравится. Все, наверное, устали - спешат поскорее домой... А ей бы ещё задержаться хоть на минуточку!.. Уже столько лет здесь прошло, столько сыграно спектаклей, столько десятков, сотен раз спускалась она по этой лестнице, ждала здесь, внизу, готовилась к следующему этапу дня - там, снаружи, вне стен театра - к синему, тёмному, присыпанному щепоткой огней этапу, приходящему на смену бледно-охрово-желтому в репетиционных и черно-пыльно-белому на сцене... А до сих пор сердце сладко щемит от тоски по этим чудесным театральным Стенам, что буквально ведь завтра - вот-вот - снова примут тебя, и до вечера, может быть, не отпустят. Нет у неё никого кроме Стен. Одни только они. И кажется - их предостаточно. Вот только - могла бы она ещё жить в них всегда, не уходить ни на минуточку, не попадать в одинокую комнатку съемной квартиры, не ощущать своего одиночества?.. Дневные спектакли - полегче. После дневных от Стен Софа уходит в ещё светлый мир, обещающий длинное продолжение дня впереди. Тогда вне театра светло. Тогда кажется ещё, что она обязательно, точно - когда-нибудь точно уж - вернётся. А иногда - и действительно возвращается в этот же день на вечерний балет. Но даже когда в такой день работа и абсолютно закончена - так после дневных спектаклей можно ходить-бродить, гулять по городу, замечая людей, переговариваясь с ними внутренне, радуясь с ними и чувствуя жизнь, что вокруг. Когда же идёшь вечером со спектакля - так прямо перед тобой, чёрной, дымной стеной встаёт образ других стен. Тех - где людей вовсе нет. Тех, где ни капельки света, когда выключишь лампу и ляжешь спать. Только блеклые желтые пятна, ни на что не похожие, от уличных фонарей, что светятся далеко внизу. Эти стены просвечивают даже и через то пышное многообразие жизни, которое Софе увидеть, услышать и ощутить ещё в самые ближайшие пол часа сулит вечерний центр города. Этим многообразием жить она будет ещё по пути домой. Им будет ещё Софа спасаться. А дальше... По сути - она одинока: как там, так и здесь. Но здесь - всё вокруг её лечит, спасает, очищает от этого тёмного одиночество - всё заставляет забыть о нём: люди и музыка, свет, красота, лампы, кресла, огни, полированные полы, апплодисменты, скрипки, трубы... И всем этим жить можно. Дышать, как ингалятором при астме. Дома же... Затор на проходной если и радует Софу - то только едва. Она понимает прекрасно что Стены её отпускают. Легко отпускают сегодня, и так же легко ведь отпустят в любой другой раз - даже если и будет она уходить навсегда. Да, Стенам она не нужна. Это Стены нужны Софе. Любовь не взаимна. И дружба здесь - только с одной - с её - стороны. Эти Стены её завлекают, прельщают своим разноцветным буйством жизни, манят и обещают невиданные красоты, радости, смыслы... Но их Софа может всегда лишь только чуточку касаться - едва-едва, одними только чувствами. Они - весь театр в целом. Они - эта общая, целая жизнь, что построена, сложена из сотен мельчайших крупичек, которые обновляются постоянно, как клеточки в организме, и одна из которых - она. Театр - большое и властное симбиотическое существо. Оно торжествует всё, в целом, оно упивается жизнью, оно блещет своей великолепной красотой, но если вглядеться и присмотреться поближе - то состоит оно из мельчайших частиц, что желают лишь только хоть краем души ощутить себя сопричастными этому грандиозному общему целому. Они ощущают глобальное счастье, но и осознают что они в нем - по сути ничто. Без них это счастье никак не могло бы существовать. Но и они в нём - ничтожная малость. Без них бы оно точно так же существовало, как и не могло бы существовать. Не может существовать без тебя - потому только лишь, что ты встал здесь на место одной шестеренки, которых здесь тысячи, и с тобой теперь вместе всё вертится. А может существовать без тебя - потому что не встал бы на место это ты - так встал бы ещё кто-то - другой. А желающих - тысячи. Ты должен быть только счастлив тому, что в отдельный конкретный момент времени этот дивный, огромнейший, пышущий жизнью и красками организм просто выбрал тебя и позволил тебе ему чуть послужить. Пожалуй что даже и примы наверное это ощущают. Не то что она - незаметная маленькая снежинка из кордебалета, которую вряд ли способен хоть кто-нибудь будет когда-нибудь распознать как отдельную творческую единицу, глядя на сцену из зала. Она никогда не сумела бы здесь ощущать себя полной владелицей счастья, которого ожидает уже столько лет - будь даже хоть трижды и десять раз примой. Она понимает - что счастье всеобще. Но всё же... К нему тянет так, словно счастье - оно для неё. Лично, конкретно и именно для неё. Как если бы, когда она стоит под снегопадом - ей всё же казалось бы, что отдельные из снежинок к ней падают на ладошку специально и избирательно - желая, вот, именно с ней познакомиться. Её всё никак не оставляет то чувство - да вот уже столько лет - что вот-вот это общее целое, как заботливый добрый большой родитель наклонится к ней и погладит её по головке. Но это не кто-то конкретный - не стоит ей забывать - это общее целое. И ждать от него, тоже, чего-то конкретного не приходится. Нельзя ждать к себе доброты, благосклонности, ласки, внимания не от отдельного существа, а от целого скопища самых разных людей, душ, сознаний. Софа давно уже как утратила все свои прежние мечты и желания касающиеся карьеры. Она больше уже не рвалась никуда - в свои юные годы - ещё да, может быть: когда хоть надежда могла трепетать на то чтобы отучиться и выйти на сцену уже в статусе солистки. Но это ещё было тогда - тогда, когда Софа не знала, что ради этого стоит быть жёстче и строже, настойчевее и решительнее, чем она уже есть. Когда же наконец поняла - становиться другой Софой Софа для этого не захотела. Вся прелесть театра была для неё в том, что она здесь, как раз, может быть хоть немножко собою. Собой - в лучшем виде и форме. Вся прелесть театра - в том, чтобы быть здесь собой, пусть уж даже и в танце синхронном для двадцати одинаковых абсолютно снежинок. Суть в том - чтобы здесь растворяться: в искусстве, в музыке, в танце. Она приняла эту суть и не стала уже от неё отрекаться. Зачем же расталкивать станет локтями она, Софа, всех, кто ни попадётся ей на пути, ради того только чтобы стать примой, если вся суть для тебя - в этой общности, в слаженном плавном синхронном движении, которые для тебя заменяют собой и семью и людей и любовь. Софе очень всегда не хватало и в жизни такой полной общности хоть с кем-нибудь, что найти удавалось ей в танце. Поэтому танец собою и заменял абсолютно всё-всё. И эти Стены - Стены, в которых ты можешь свободно и просто отдаться искусству, так сильно похожему и на любовь, и на дружбу - они твоё всё. Но... Из стен уходить ведь придётся однажды совсем. Да, совсем. Софа это отлично, до боли под ребрами, давно знает. Она ждёт этого момента со всё большим волнением, которое только усиливается в ней каждый год, каждый день, каждый час. Она знает - что время придет и однажды ей Стены бегло скажут: "Спасибо.", моргнут лампочкой над служебным входом разок на прощание, помашут тяжелой рукой туго вертящегося турникета, и всё будет кончено. Театр забудет о ней точно так, как уже забывал и о сотнях других незаметных своих, непременно сменяющихся через время, крупичек. Она здесь никто - среди тысяч блестящих людей, что живут по одну и другую в нем стороны оркестровой ямы - театр её никогда не заметит. А между тем - так всегда кажется, особенно когда они с ним остаются наедине - во время ожидания между репетицией и спектаклем, во время часов перерывов между двумя балетами, в те дни когда просто не может уйти Софа из Стен ещё какое-то время после работы - так кажется, что он любит её и говорит с ней тихонечко так, незаметно, по-доброму. Она особенно хорошо чувствует Стены тогда, когда в городе вокруг уже начинает темнеть (так было даже и сегодня), и когда внутренний мир Стен готовит себя к вечернему спектаклю, а она смотрит тихо на мир другой - внешний - с высоты третьего этажа, наблюдает за тем как сгущается сумрак над городом - над его крышами, ведь из окна видно только лишь несколько крыш, что пониже и чьи-то довольно отдалённые окна в стенах зданий, что повыше - глядит сквозь стеклянную крышу в пространство атриума, где уже из стороны в сторону снуют официанты с подносами, расставляя еду и напитки на нужные места для будущих посетителей буфета, когда проникает глазами души даже дальше - туда, где не видно: за стены и крыши - на улицу перед театром, что беспокойно живёт и бежит суматошно как мимо, так и целенаправленно именно сюда... проникает в машины, в дома тех, кто сегодня придёт посмотреть балет, проникает в то, чем они дышат сейчас - трепетным волнительным ожиданием, предвкушением, праздником, радостью... Софа может подолгу стоять у окна, наблюдая за миром - как видимым здесь, так и абсолютно невидимым, вдыхая его полной грудью и переживая как собственную жизнь сотни жизней что всюду вокруг неё собираются, ждут, готовятся, предвкушают. Для неё и само понятие Театр, и часть того чувства всеобщего счастья, что неразрывно с ним связано - это, помимо прочего, и все те многочисленные жизни, что и непосредственно в нём ждут начала, и с ожиданием внешним приходят снаружи. Без них существа этого - грандиозного и величественного, которое так любит Софа - существовать не могло бы. Она знает, что не могло бы оно, да, существовать и без неё тоже. Ведь без неё даже не было бы его и совсем. Теперь она знает это, но вот узнала совсем-совсем только недавно: в один из таких вечеров: как раз стоя на третьем этаже у окна. Она это узнала внезапно - нашла где-то там, среди своих мыслей. Она отыскала, задумавшись, истину, что говорила ей: "Ты ведь и есть - театр?.. Что был бы театр, такой каким ты его знаешь, без тебя самой?.. Ведь ты наделила его всеми теми свойствами, что видишь и так любишь в нём?.. И без тебя - не было бы того ощущения у тебя в душе, которое для тебя - эти Стены. Да, ты и есть он. Но почему же тогда он для тебя так недосягаем?.." На этот вопрос пока Софа ещё не нашла ответа. Она только ещё отыскала вопрос в глубине себя. Ответ же искать ещё было, наверное, долго. Как может быть так, что то чувство, которого Софа искала уже столько лет, и которое, в сущности, рождено ею самой - её собственной душой - таким кажется невозможно далеким и недостижимым совсем для неё?.. Как может быть так, что вот это вот счастье - которое именно она-то и испытала, посмев однажды помыслить о нём, она-то и воплотила в жизнь этим своим дерзновением, подтвердила, осознав это чувство, его существование - кажется ей же и недоступным?.. Она точно даже не знала. Она знала только одно - теперь, открыв уж однажды внутри себя этот вопрос - что, наверное, даже тогда, когда Софа уйдёт из театра, когда станет чужою и лишней для Стен - и тогда всё равно она сможет любить, трепетать как сейчас, чувствовать счастье и жизнь этого места точно так же, как чувствует и теперь. Теперь она знала. Но всё же прощаться с театром ей было бы грустно. Невыносимо и тяжко. Она это знала теперь как и то что она, всё же, сможет опять свое чувствовать счастье. Она знала это - ведь каждый-каждый раз, когда, всего-то лишь Софа сбегает по лестнице вниз чтоб покинуть их - Стены - всего лишь на пару часов или дней - они тянут её так, будто с ними она - это один неразделимый сплошной материал, вроде резины воздушного шарика, и кто-то его невозможнейше сильно растягивает в пространстве. Тогда чувствует Софа, что ещё всего только чуть-чуть, всего только немного - и всё: и она и её Стены порвутся, а шарик этот, с громким хлопком, вроде взрыва, лопнет. Она не может, пока что, представить себе - как это произойдет: как наконец она скажет: "Прощай" своему дорогому театру. Она, может быть, и знакома с ним долго, но ведь каждый раз до сих пор абсолютно не знает - как он поведёт себя в следующий раз. Как именно он заведет новый, чудный свой, тайный разговор с её душой, и о чём же они будут с ним говорить. Она знает одно - что однажды она станет просто совсем непригодна для этого своего собеседника. Она знает это всё лучше и лучше  теперь с каждым новым днём, с каждой новой морщинкой, с каждым новым, смутно различимым, похрустыванием в суставах. Она не годна будет скоро для танцев - совсем-совсем скоро. Театр всегда ждёт, принимает и любит совсем молодых. И она молода ещё тоже. Но только в душе. Телу же эта её незаметная молодость, к прискорбию, не передаётся. А преподавать её здесь не возьмут - она всё ещё остаётся никем для театра - она только маленькая, незаметная лёгенькая снежинка из кордебалета. Вот... вроде бы... да - и сейчас ещё она чувствует себя всё той же школьницей, как и тогда, когда только... Но... Но вот - тогда, когда только пришла в свои Стены - была ведь ещё по-настоящему. Была. Была юной, маленькой, завороженной, восторженной девочкой, была чудным кусочком снега: таким белым, свежим и пушистым. Тогда - она ещё ждала. Она только ждала и ещё даже только училась ждать. Тогда она ещё не знала театра, и он встретил её, совсем незнакомую с этим блестящим торжественным миром, так всеобъемлюще пышно, так чудно и грандиозно, так невероятно сказочно, что юная девочка была очарована. Она не могла не влюбиться в махину - в огромное, пышное нечто, где так много света и счастья и музыки. Она не могла. А если влюбляешься - ждёшь и взаимного чувства в ответ. И Софе казалось, что вот - и театр в ответ её любит, ну или - в ответ полюбил бы буквально вот-вот. Она полюбила сама, и своё это чувство распространила и на ту огромную, ей неведомую силу, что и заставила испытать его во всей полноте. Казалось лишь ей, принявшей Стены как самые родные в своём сердце - что это Они принимают её в себе точно так же. До этого Софа додумалась вот только что, но и раньше, хотя и не осознавая того - каким-то десятым, наверное, чувством, уже понимала что Стены - недосягаемо от неё далеки. Она понимала и то, что она, не смотря даже на это, верит в то, что вот-вот они чудным образом к ней приблизятся, они станут её, они станут так невозможно близки, как ни с кем никогда не могли быть. И, может быть - за эти годы они и стали. Хотя... Софа опять погрузилась в свои мысли, топчась потихоньку на нижней ступеньке и упираясь почти в футляр на спине какого-то кларнетиста. Она погрузила глаза в чёрный блеск его гладкого материала и оказалась таким образом в некоей черной дыре, куда мысли тотчас же и провалились со всем её существом вместе. За этим, что к счастью, ушло и ужасное тягостное чувство тоски по ещё не оставленным Стенам, и Софа совсем не заметила, как вся длинная лестница скрылась из глаз за поворотом (а это самое-самое тянущее так сладко и тяжко место, где расставаться с театром совсем-совсем трудно), и вот уже совсем рядышком с ней крутится блестящий железом турникет. Уже свежий воздух влетает в помещение из открывающейся и закрывающейся туда-сюда двери служебного входа, куда по одному проходят освобожденные из уз Стен оркестранты, а вместе с воздухом - новая жизнь. Её Софа грустно вдыхает, а сердце щемит от примешивающегося к ней тёплого дыхания театра. Театр - как тёплый и мягкий зверёк, что, задремав понемногу к вечеру, сопит и так мягко рассылает уют вокруг себя вместе с тёплыми струями воздуха... Софа его аккуратно погладила ещё раз на прощание: взяла за ручку тяжёлой большой внешней двери, подержала её нежно то мгновение, что выдалось пока не пришло время отдать её следующей выходящей снежинке, и постаралась скорее идти, не оглядываясь, вперёд, чтобы уйти побыстрее и подальше. Как можно, как можно подальше. Порой здесь так сильно перехватывает дыхание при мысли о своём театре в прошедшем времени, что кажется - Софа вот-вот задохнется. И это слишком опасно. Уж лучше не думать так много, пока она рядом, пока ощущения внутри ещё слишком сильны. Она пробирается быстрым шагом к большой яркой улице, которая течёт вдоль парадного входа театра. А тёмный, едва освещённый переулок, по которому всё ещё шагает - который ведёт к крупной улице от входа служебного - для неё сегодня не так мрачен даже как обычно - он оказался сегодня посыпан совсем ещё юным снежком, и мрак неосвещенного переулка разбит оказался на множество разных отдельных кусочков темноты, чудными крупными белыми комочками, падающими с неба. Темнота разделилась крупинками снега на отдельные клочки - а так она уж не столь и страшна. Темнота не сильна, когда силы её разъединены. И поэтому Софе сегодня значительно легче. Тем более что сегодня - почти Рождество. Ещё не совсем - но ведь скоро же! А можно представить так, что и сегодня. Ведь дата в календаре мало что значит - особенно в отношении тех событий, что произошли много лет назад, и точная дата которых не так очевидна. Одно дело в том, что когда отмечаешь такие дни в то же самое время что и другие - то чувствуешь некоторое единение с множеством душ - незнакомых тебе, но таких невозможно родных этим чувством, что одинаково в этот день и для них и для твоей души. Но и так можно тоже отпраздновать - в любой день можно праздновать, когда только захочется, и когда только чувствуешь радость - великую радость - светлую, чистую, яркую - Рождественскую... Почувствовал?.. Так и празднуй! Ведь праздник этот в твоей душе - благодарность и хвала твоя Богу его на календаре отмечает. А значит - его можно праздновать хоть каждый день. И желательно - как можно чаще. Сегодня для Софы почти Рождество. Тем более что и спектакль - по сути рождественский. Не многим он по сюжету связан с Рождеством, но всё же - у всех ведь ассоциируется именно с ним. Особенно музыка. И у Софы тоже. Сегодня почти Рождество. Забыть о тоске, о протянутых, как и всегда, к тебе руках этих Стен - а лестница, что ведёт вниз, всегда ей казалась протянутыми к ней руками: так скорбно и умоляюще протянутыми - забыть о тяжести одиночества и темноты в безлюдной комнатушке на окраине, и кажется - что ты на вершине блаженства. Ты, правда, сегодня празднуешь. И всё вокруг - одно сплошное чувство восторга, хвалы, красоты и спасения. Это чувство тем больше усилилось, когда очутилась уже Софа у самых парадных дверей театра.  Здесь - к благодарности Софы за всё что и так уже есть в её жизни, прибавилось и ещё одно важное чувство, за которое тоже она может быть благодарна: и это - чувство нужности. Полезности чувство. Чувство того что она в этом мире хоть что-нибудь нужное, важное, светлое для людей может сделать. Пусть только как часть механизма огромного - общего целого, что является этим театром... но вот - всё же Софа ведь тоже, своим, незаметным почти что, участием, подарила тем людям, что здесь вот выходят на улицу - радостные, вдохновленные, освещенные светом искусства, отдохнувшие душой - да, и она тоже им подарила сегодня всю эту музыку, сказку, блеск и гладчайшее течение, слияние, интерференцию музыки, танца, костюмов, декораций, света, смыслов... Она тоже задействована в том - как, откуда и отчего на их лицах оказались улыбки, в воспоминаниях - блеск, ритм, гармония и красота, а в душах - покой, воодушевление и праздничная атмосфера. Они вот не знают - что это она... что она им дарила сегодня то чудо, что разбирают они по кусочкам с собой по домам, что она им желала почувствовать сказку, что это она - она дышит дыханием Стен, согревающим зрителя в зале. Она - что стоит незаметно неподалёку от двери и смотрит на тех, выходящих на улицу, зрителей, что сегодня с ней здесь разделили блистающий праздник искусства. Не знают... Смеются, переговариваются между собой, покидая театр... мелькает за ними в закрывающейся двери золотой теплый свет  фойе, а в нем видятся Софе все те бесподобные богатства театра, что скрыты за внешнею дверью. Сегодня она подарила сама этим людям театр, а вот теперь - и они ей в ответ его дарят: в театр приоткрывают ей, выходя из фойе, дверцу, театр, блистающий всё ещё в их глазах, отраженный там только что, дарят ей и уже после закрытия двери и...
 "Наверное так же - снежинки... - подумалось Софе, стоящей на улице перед театром, и жизнь с ним непосредственно связанную наблюдающей, - Вот, все они вместе летят - и для нас они: общее целое - радость одна, воздушная, чисто белая... А может быть - каждая из снежинок, сама в себе тоже содержит отдельный, большой снегопад?.."
 Поймала снежинку на варежку Софа и смотрит - ей улыбается.
 "Здравствуй, снежинка! Ты в этом мире одна. В пустоте как летела, так в пустоте и летишь. Но вокруг тебя - много других. С ними вместе - Вы целое. Вы - один снегопад. Ты одна не была бы совсем снегопадом, хотя, может быть и хотела бы стать. Вот и мы так с театром. Мы - я и другие... Вот эти вот люди, которые, вот, по домам разъезжаются - все они тоже театр. Не только ведь я. И не только все те, что внутри - закулисами. Они все стараются, трудятся - все мы, работники Стен... А придут сюда люди, которые просто должны будут здесь отдохнуть - без труда, без усилий, без спешки... Но вот они-то театр и делают - без них никуда. Представляешь, снежинка?.. Ведь и ваш снегопад без меня, может быть, и не снегопад был бы вовсе... по крайней мере уж не такой - это точно. Таким, каким я его вижу - он стал только лишь благодаря мне. Я - зритель. Пришла посмотреть снегопад и порадовалась ему. И поэтому - он очень чудный... Чудесный!.. А если бы мимо прошла я надувшись - так мне бы он показался занудным каким-то, ненужным, лишним... Знаешь, может быть очень важны в мире те, кто, вот, что-нибудь делает, создает... И это всем ясно... Но ведь нужны ещё те, кто и сможет порадоваться уже созданному, оценить, поблагодарить... Снежинка, это тоже немаловажно ведь. Вот, тебя уже нету давно - ты впиталась уж в варежку, да?.. Растаяла... А ведь я тебя помню. А я продлеваю в себе твою жизнь. Вот упала бы ты просто так, да?.. Так ты бы не сделала столько полезного, сколько сейчас вот тебе удалось - сейчас тебе человек целый порадовался и полюбовался тобой. А мог бы пройти мимо - и ты бы была никому не нужна... Кроме Бога, конечно же. Богу все-все мы нужны - даже те, кто совсем никому в мире больше не нужен. Вот даже и я... Понимаешь, я тоже нужна. Только Богу. Я жду быть нужной всегда - жду быть нужной театру, вот людям... кому-нибудь. Но ведь вряд ли когда-нибудь стану. И я давно уже даже о славе, дружок, не мечтаю - хотя в детстве, помню, мечталось ещё... Слава - что?.. Слава - нужность. Огромная нужность... огромная. Мне кажется - знаешь, если подумать - что и огромнейшая эта нужность не столь велика, как та нужность, что Бог нам дает. Бог дал нам ту нужность, уже нас создав, что велика настолько, насколько мы даже представить не можем - Он сам захотел чтобы мы в мире были. Все мы - Его только творения. А значит - все, вместе взятые - меньше Его. И если все вместе взятые люди меня будут нужной считать, а Бог - нет - то что же тогда в этом толку?.. Нет, хочется быть иногда хоть чуть нужной и людям, но... Знаешь, снежинка, я долго уже так танцую, как будто бы я всем нужна - как будто бы все здесь пришли посмотреть на меня - на меня именно. Как будто бы именно я им должна подарить сейчас счастье и радость. Но только - танцую для Бога. Пусть Он меня видит и радуется. Он  знает, что я всю свою душу вкладываю в это дело. И пусть никто в зале совсем никогда и не обратит на меня ни малейшего даже внимания - потому что я просто фон - но Бог будет рад, зная что для него я стараюсь, и видя мои результаты. Вот это мне помогает, снежинка... Никто никогда не придет посмотреть на шестнадцатую в ряду снежинку на сцене... Да-да, я ведь тоже снежинка!.. Но Бог - Бог дает мне мое самое необходимое чувство нужности: Он видит всё. И Он ценит. Поэтому каждый, даже и самый наш маленький труд, дорогая снежинка, не останется неоцененным. Вот так вот я думаю... Уж прости - заговорила. Не хочется просто домой, вот и болтаю внутри со снежинкой как маленькая. Пора уходить и прощаться со Стенами... Стены, пока!.. Завтра снова я к вам - только утром. Дожить до утра будет трудно без вас, но уж я постараюсь. Я не подведу. Завтра я снова буду нужна..."

 Завтра утром она отыграла спектакль и так же пошла посмотреть на людей у дверей - люди шли, как всегда, из театра довольные, радостные, веселые. Только сегодня - ещё и залитые белым дневным зимним светом. День пасмурный, но ведь снежный - и свет получается белым... Софа смотрела на них и налюбоваться не могла... Какие они!.. Люди! Спасибо вам, люди, за то что приходите вы на Софу посмотреть!.. Она очень-очень за это вам благодарна... Она, пока что, танцует ещё и для вас, а не только для Бога - пока позволяет ей время. Настанет тот час - Софа знает - когда ей останется только лишь дома, одной - по-настоящему ли или только в воспоминаниях - танцевать уже только лишь для Него. Конечно же - это будет прекрасно!.. Но вот пока - это видите, всё же, ещё ведь и вы. Скоро Софа уйдет с ваших глаз, так растает на свете, как эта снежинка, но счастлив тот взгляд, что успел уловить это краткое мгновение, когда она ещё летела!.. Счастлив он - потому что успел ему радоваться и сам, и успел сделать нужным кого-то... И это бесценно!.. Спасибо вам, люди! Спасибо за то что так рады спектаклю, в котором кружится снежинкою Софа и знает, что вы апплодируете... до слез... апплодируете... не ей, но... что все-таки - эти восторженные хлопки и крики браво - она подарила, в числе прочих, этому огромному общему существу Театру, в котором она вечно обречена на одиночество - на блестящую сопричастность общему, на лучи славы и радости, но и на полное, абсолютнейшее безвестие. Как горько и сладко стоять ей в конце перед вами, пока на поклон выбегают солисты, и хлопать им тоже, вместе с вами и остальным кордебалетом, да чувствовать эту мощную, светлую, дружную энергию счастья, восторга, любви, благодарности... Вот вы благодарны артистам из зала, а Софа сейчас благодарна до ужаса вам. И хотя она знает что это не ей - что единый хлопок, разве только, из тысяч, что зал выбивает ритмично в конце, придется может быть и на нее - в распределении чисто, в пропорции - но ей плакать хочется: улыбаться, смеяться от счастья и плакать от этих бушующих волн благодарных, счастливых оваций, которым она, как могла, дала свой, незаметный, толчок, стимул, импульс. Вы делаете её безразмерно счастливой!.. И вот теперь уж - когда всё окончилось в зале, и мир представления остался за плотным огромным бордовым занавесом - теперь уж не вы к ней идете - с цветами и програмками, приготовленными для автографов - не вы её у дверей, вот, встречаете, как звезду представления - а она... а она к вам спешит на поклон - вас встречает овациями, что внутри так трепещут - вас, выходящих на улицу эту по очереди в конце, как артисты на сцену - на поклон - теперь она уже вам апплодирует: вы сегодня создали Театр для неё, точно так же, как Софа сегодня театр незаметно создавала для вас. Вы теперь - её главные звезды. Спасибо вам, люди!.. Вы не заметили маленькой этой снежинки, но то что рады вы были хоть целому, пышному снегопаду - так уж и это бесценно. Она - ваша самая преданная в нем снежинка. Она - в нем никто. Но она как никто к вам близка, к вам нежна, расположена, бережна... Для неё - вы огромное чудо: вы, что гигантской толпою пришли посмотреть на её незаметную жизнь и придать ей хоть чуточку смысла и в мире людей.
 Софа смотрит... Стоит на противоположной стороне небольшой автомобильной дороги перед театром, и смотрит на вас. Смотрит, любуется... Стоит между елочек - низеньких, маленьких, что у входа в какой-то большой ресторан так приятно своими огонечками желтыми светятся - и думает о вас, люди... Она ведь вас тоже не видит - как, вот, и все вы её. Из зала хотя бы на сцене все очень ярко видны: хоть и кордебалет её даже. Все освещены ярким светом, все светятся и блистают. А вас ей не видно. А вас, в затемненном огромнейшем зале, ещё больше, чем тех, кто на сцене - вас больше, и вас ещё намного, намного сложнее разглядеть. Но Софа осознает - как вы, каждый, важны. Очень-очень. Важны, ведь любой из вас может быть, так же как Софа, тем, кто для театра - восторженный друг - самый верный и преданный. Любой из вас может для мира театра так много, поистине, значить - как многие сотни других никогда не смогли бы. Любой из вас здесь может быть тоже главным - тем, кто как никто любит мир красоты, смысла, музыки... Вы, каждый из вас, можете оказаться тем самым человеком, что дарит театру его главную суть - дарит ему ощущение сказки и чуда, которое не могло появиться в театре само собой, не ощути его кто-нибудь. И кто в этот раз его больше театру дарил - вот вопрос... Не всегда этот главный - тот, у кого главная роль там, на сцене, не всегда это тот, у кого роль постановщика, не всегда это тот, кто владеет ролью дирижера. Все эти важные, значимые, весомые с первого взгляда, роли - легко исполнять можно без чувства. А чувство - оно только дарит театру его главную суть - театр театром становится лишь тогда, когда кто-нибудь чувствует, от всего сердца за ним признает, что театр - театр. Спасибо вам, люди... Любой из вас может быть главным - тем самым... по крайней мере - в своей собственной чуткой душе.
 Вот девочка с бабушкой тоже выходят из двери. Они оживленно о чем-то беседуют - обсуждают наверное только что завершенный спектакль. Ребенок - такой, видно, радостный, вдохновленный, восторженный. Замирает ещё под впечатлением от увиденного, сердце очарованной этой миром искусства малышки... Глядит на неё Софа, и видит себя - она в детстве была ведь такою. Она выходила всегда из театра, стараясь его сохранить и продлить, ну так долго внутри, сколько можно. Она говорила театру: "Живи!..", и он жил - уже после закрытия занавеса, уже после того как все куртки из гардероба разобраны были, уже после того как все люди совсем позабыли о нем. А Софа хранила его - его жизнь. И по ночам доставала частенько его из коробочки, что у нас сердцем зовется - клала перед собой на ладошку и говорила: "Живи!.. Ну, живи ещё, милый, ещё!.." - и опять перед ней проносились блестящие вихри танцовщиц, блестящие ноты блестящих же труб и тромбонов, блестящие, чистые чувства. Она сохраняла театр тогда уже даже, когда о нем, может быть, каждый забыл - когда даже те, кто играли саму постановку - давно позабыли про тот, давно оконченный, показ - и продолжили без него совершенно в душе играть новые. Да, сердца - и особенно детские - способны хранить в себе мир. Даже если он в чем-то и рассыпается там - везде вокруг - но однажды попав уже в сердце: живет там пока оно не разлюбит. А если это хорошее сердце, то не разлюбит оно никогда.
 Софа смотрит на девочку и вспоминает себя, маленькую... Как она точно так же смотрела на мир остальной сразу после спектаклей, и как ей казалось действительно дивно что мир - здесь вокруг - без театра совсем существует... Как так мог он выжить в день этот без тех минут, что пережила сегодня в театре она?.. Как он так продержался?.. Детская вера в искусство сильна как ни что. Детскую веру, любовь и посвящение себя ему - оно завоевывает на одних только чувствах играя - возвышенных, дивных, испытанных, может быть, лишь в первый раз, но... навечно остающихся в сердце. Детская вера в искусство рождается без единой практичной и алчной цели, без единого миллилитра самолюбия, без желания быть здесь - в нем - главным. Оно окружает дитя и захватывает своим чувством. А чувство - живет в нем всегда после этого...
 Вспоминая себя, Софа видит что девочка - ей всего пять или шесть так, на вид - и её тоже заметила. Что-то бабушке с трепетом, затаив дыхание, рассказывает на ушко, требуя жестами - такими восторженными и испуганными - чтобы бабушка к ней наклонилась, и при этом с испугом глядит на неё. Да, на Софу. Есть в детях такое умение - шептать что-то взрослым на ушко и говорить: "Там вот!.. Видишь!.. Вон!.." кто-то - а кто - так решает уж случай: возможно какой-то кумир этой юной души, а возможно - что просто совсем незнакомый ей друг: тот, кто, может быть станет ей другом, если взрослый сейчас разрешит познакомиться. И при этом, шепча так на ушко, в ответ на естественное, через ласковый смех, разрешение и даже совет пойти подойти с тем, кто "Вон он!.. Вон та-аам!.." поздороваться, поговорить - жутко сразу робеть и пугаться, и жаться поближе к родному, знакомому взрослому, что только что столь взволнованный шепот на ушко выслушивал. Вот так же теперь точно и с девочкой этой, что через дорогу на ушко своей бабушке что-то про Софу все шепчет, и жмется к ней сильно, от страха пойти, подойти. Софа не знает, конечно, причины такой неожиданной к ней восторженной детской симпатии - возможно её с кем-нибудь перепутали - но понимает, что нужно чуть-чуть подождать - не уходить никуда ей пока что - пусть девочка с бабушкой подойдет, раз так хочет. И девочка подошла - потихоньку, держась очень крепко за бабушку и с волнением, опаской и трепетом Софу просверливая в пути взглядом.

- Ну?.. Подходи? - улыбается ей, чуть смеясь, бабушка немножечко ещё издали - заранее, пока они подходят. А девочка крутит испуганно головой. - Ну подходи, Чего ты, Лик?.. Ты же сама хотела!.. Здравствуйте! - смеясь очень по-доброму в сторону девочки и оправдываясь одновременно перед Софой своим этим смехом, заговорила первой бабушка.

- Здравствуйте! - улыбнулась как можно более располагающе, и абсолютно, при этом, искреннее Софа как взрослому, так и ребенку.

- Простите пожалуйста, она вот меня задергала просто: "Давай подойдем!.. Это вот та самая девушка!.." Хэ-хэ-хэ... Лик, ну давай, говори - что хотела?.. - легонечко подтолкнула её бабушка.

- Здравствуйте... - надувшись, как и всегда в таких случаях, растерянно и испуганно, начала малышка Лика. - А я Вас узнала - это Вы там танцевали?..

- А-ааа!.. - поняла, в чем же дело, Софа, - Да, здравствуй... Я, да - танцевала сегодня в балете. Но только не соло - а так, в кордебалете. Ты думаешь что я, наверное - та балерина, которая главную роль играла?.. Но нет - я одной только из девушек-снежинок была - там, на заднем плане. - улыбаясь приятнейше поспешила объяснить Софа - конечно не трудно её было принять и за главную танцовщицу: тогда как фигура балетная у нее, а ведь сцену из зала наверное плохо видно - вот и решила малышка, увидев теперь возле театра кого-то из балерин - что это главная.

- Да нет... - настороженно, как и прежде, прижимаясь к своей бабушке, заметила девочка, - Я не думала что Вы главная - я смотрела на Вас постоянно, когда Вы снежинку, как раз, танцевали... Я просто тоже хожу на балет, и сейчас репетирую в студии танец снежинок. Я там на этом же месте танцую, где Вы. Поэтому Вас и запомнила. Вы очень красиво танцуете...

- Да?.. - удивилась немыслимо просто от этого Софа,  - Ну надо же... Спасибо большое!.. Я очень рада что тебе понравилось, Лика!.. И ты молодец что уже тоже танцуешь - такой сложный танец, и в твоем возрасте!.. Умничка! Очень рада, что, значит, меня коллега оценила. Тем более - слышать приятно от профессионала!

- Да, она вот уже три года как ходит, да, Лика?.. на балет. Очень любит она... Лик, ну давай, говори что хотела?.. Видишь, тетя тебя похвалила как? Тетя не сердится, не бойся!..

- Да-да, не сержусь!.. Абсолютно! - разулыбалась Софа.

- Я... У меня выступление в студии будет. На Новый год. Праздник... Мы будем там танцевать. Я Вас тоже хотела туда пригласить - приходите если сможете... мне очень приятно будет. - оглядываясь на бабушку - всё ли хорошо она говорит - высказала свое приглашение Лика.

- Ух ты!.. А что, правда, можно?!. Я с удовольствием бы пришла посмотреть!.. С удовольствием! - заверила Лику Софа.

 И дальше - они уж разговорились любезно с Ликиной бабушкой и вместе прошлись по наряженным улицам, обсуждая балет и то, как ходит девочка на танцы, и то как Софа сама занималась уже в её возрасте... и много ещё чего. Узнала Софа что ходит малышка на танцы с детства - её мама тоже была балериной - как Софа, в кордебалете - но умерла вот уже два года как. Теперь они с бабушкой вместе живут. Лика, чуть попривыкнув уже к этому новому взрослому, спустя минут одиннадцать даже сама ни с того ни с сего стала Софе рассказывать абсолютно уже как своей, хоть ещё и разглядывая издали её как-то - про то, что сегодня с ней вместе зайчонок (конечно его показала) - игрушка, брелок, что всегда на занятия тоже с ней ходит. И Софа с зайчонком за лапку поздоровалась и разулыбалась - теперь и ему она тоже своя.
 Может ли Софа предположить что сегодня она попадет к Лике в гости - зайдет попить чай у них с бабушкой, потому что как раз до их дома тихонько дойдут, ведь живут они в центре, и там будет с ними смотреть фотографии и разглядывать полки со старыми книгами и блестящими ниточками на коричневых корешках?.. Может ли она знать, что уже через несколько дней будет хлопать из зала снежинке, танцующей в детском балете её, Софину партию, и подарит потом юной балерине фигурку, красивую очень, на память?.. Знает ли сейчас Софа, что скоро они станут жить втроем - вместе, ведь Лике без мамы одной тяжело, да и бабушке Лики - Арине Геннадьевне - тоже без дочки, а Софе - одной и совсем - уж подавно?.. Может ли знать теперь Софа, шагая по зимней заснеженной улице вместе с людьми, что недавно ещё отделены были от неё непреодолимой оркестровой ямой, и разговаривая обо всем что попало - что после, когда ей придется сказать Стенам самое трепетное и невыносимое последнее "Прощайте" - она всё же ещё будет жить театром: с Ликой, на её первых премьерах и бесчисленных репетициях?.. Знает ли Софа, может ли предположить сейчас, провожая взглядом маленькие наряженные елочки у входов в кафе и бутики, что мимо проплывают - что будет она не одна наконец, что по-настоящему будет она - она именно - людям нужна, что по-настоящему кто-то в ней будет нуждаться?.. Конечно же нет. Точно так же как час или два всего только назад не могла и подумать что кто-то смотреть станет именно на неё из огромного темного зала, и хлопать в конце станет именно ей - незаметной снежинке из кордебалета... И мы ей, пока что, об этом не скажем. Пусть, лучше уж, будет сюрприз...