Развод у моря гл. 11

Тея начала с духов. На смену французским «Шанель» купила «Улыбку фрески» — духи в коробке с фреской Ладо Гудиашвили, на лекциях которого ей посчастливилось успеть поприсутствовать в Академии художеств. Этот аромат ей всегда нравился, хоть и был слишком дешевым для Теоны, дочери Отари Джангвеладзе, начальника «Тбилавтодора» и жены Реваза Мелия, солиста знаменитого на всю страну ансамбля.

Она наконец созрела, чтобы продать серьги — модные, крупные, тяжелые кольца, идеально подходившие к выпрямленным длинным волосам — и купить взамен скромные, нежные «ракушки с аметистами», которые имелись практически у любой девушки на выданье по всей стране.

Разница в цене серег пошла на туфли — кремовые, чехословацкие — ни одна уважающая себя невеста не надела бы жуткие колодки отечественного производства — и на заказ платья в ателье. Платье Тея выбрала длинное, простое. Фасон бы смотрелся лучше на более дорогом материале, но тут важно было не перестараться и соблюсти равновесие между достоверностью образа и стремлением к привычному качеству.

Не менее важно было подобрать правильную прическу. Волосы у Теи успели отрасти на несколько сантиметров после стрижки в Зестафони, и теперь она думала о том, стоит ли попробовать подстричься иначе или достаточно будет изменить укладку. Челку она решила оставить, причем именно длинную, меняющую пропорции лица. В качестве эксперимента Тея по пробору разделила волосы и одну половину уложила в модный узел наверху, а вторую — завила и оставила распущенной. Рассматривала себя в зеркало с разных сторон, пытаясь понять, какой вариант больше подойдет к выбранному платью, а потом решила спросить у Андро.

— Как тебе больше нравится?

— Повернись в профиль, — попросил он. И через мгновение ответил: — С поднятыми волосами.

— Почему? — рискнула уточнить Тея.

— Шею видно.

— Хорошо, — сказала Тея.

И положила руку себе на затылок раньше, чем поняла, что делает.



Через пару дней они подали в ЗАГС заявление, где Тея указала свой, не слишком характерный для Грузии выбор — сменить девичью фамилию на фамилию мужа. В браке с Ревазом она оставалась на собственной фамилии, мотивировав перед его семьей это как желание сохранить уже устоявшееся имя художницы. Теперь же фамилия Литвиненко должна была стать ее пропускным билетом в возможность нового, легализованного бытия.

И в тот же день Андро отвез ее в Зестафони знакомиться с подружкой.

Тея знала, что ее задача — завязать узел дружбы с первого раза. И она завязала легко, потому что Андро подобрал правильно — девушке было двадцать семь (почти как самой Тее) и она устала от безнадежности.

Маквала Кикнадзе жила в доме за железной дорогой, на окраине, в доме с родителями, бабушкой и дедушкой, прабабушкой и постоянно разрастающейся семьей брата. В доме, где ей никогда не хватало пространства. Работала в библиотеке завода ферросплавов и ходила на посиделки в общежитие этого же завода через дорогу или в клуб железнодорожников чуть дальше. Она не была модной красавицей, не была харизматичной и уже начала понимать, что время выходит и родители начали сватать ее за дальнего родственника из имеретинской деревни.

А Тея предлагала отдых у моря летом, красивое платье и туфли за ее счет, возможность перспективных знакомств, взгляд художника на то как, чуть сдвинув прядь, изменить к лучшему образ, а главное — предлагала это в такой очаровательной, лестной форме, что невозможно было не взять. Это была ее основная обязанность в качестве жены Реваза и невестки «очень хорошего человека» — предложить так, чтобы взять было очень легко, чтобы взять хотелось.

Андро привез Тею знакомиться в библиотеку, а после работы они подвезли Маквалу до дома и познакомились с ее семьей в качестве подруги, с которой Маквала давно не виделась, и ее жениха. Разумеется, семья переполошилась, накрыли стол, и разумеется, Маквалу благословили на такое благое дело — съездить в Батуми на свадьбу.

На обратном пути, в темноте ночной дороги Андро периодически посматривал на Тею.

— Что? — спросил ее ответный взгляд.

— Сегодня я тебя испугался. Ты заворожила ее просто как удав кролика. Спасибо, что не испытывала на мне свои способности, — серьезно сказал Андро.

— Я сама себя испугалась в какой-то момент. И сбежала, — призналась Тея. — И если бы попыталась испытывать на тебе, сейчас бы здесь не сидела.

Они оба молчали какое-то время. А потом Тея взглянула на Андро и спросила — шутливым тоном, но не скрывая серьезности смысла:

— Не передумал жениться?

И он ответил, не отрываясь от дороги, таким же тоном.

— Нет.



— Дали Георгиевна не простит мне, что не познакомил с невестой и не позвал на свадьбу, — сказал Андро, когда дошло до составления списка приглашенных.

— Познакомишь, когда в Тбилиси оформят развод, — ответила Тея.

Вопрос о тете Дали был болезненным для обоих, но приглашать ее было нельзя — слишком рискованно. Тея знала, что увидев, на ком женился Андро, тетя поймет и простит их молчание.

Они решили, что свадьба будет «молодежная» — без старших родственников, которых у Андро просто не было, а у Тины не было формально — и тихая, даже слишком скромная по местным меркам — гостей ожидалось меньше дюжины человек, в основном друзья Андро, большая часть с женами.



Андро решил жениться в форме, отказавшись от гражданского костюма, который по впечатлениям Теи не любил носить. Тине Тея помимо заказанного платья изготовила сама мелкие цветы флёрдоранжа, которые прикрепила к шпилькам. Флёрдоранж ненавязчиво украсил собранные в свободный пучок волосы. Образ получился нежным без фаты и лишней сентиментальности. Два тонких кольца, без узоров и гравировок тоже выбрали заранее.

Мерки для платья подружки невесты Маквала продиктовала по телефону, а Тея заказала в том же ателье, что и собственное, выбрав схожий фасон с нюансами, комплиментарными для особенностей фигуры Маквалы. Та приехала за пару дней до назначенной даты — чтобы успеть примерить и исправить погрешности, а также, чтобы помочь Тее с приготовлениями. И Тея в ходе этих приготовлений постаралась отправить Маквалу по делам с каждым из неженатых друзей Андро. Особенно с Виталиком, но тот быстро раскусил маневр и насупился:

— Не надо меня сводничать.

— Ты груб, — сказала Тея в ответ. — Я лишь дала шанс. Каждому из вас.

— Она слишком деревенская.

— А еще что-нибудь ты в ней увидел?

— А должен был приглядываться?

— Мог бы.

— Легко сказала красотка, — проворчал в ответ Виталик.

— Уверен? — ответила Тея. — Думаешь, это так легко и приятно — все время отбиваться от людей, готовых навесить на тебя ярлык «ты именно та, кто нужна мне, чтобы залечить мою боль», не спрашивая о твоей собственной?



Обязательная и пафосная речь работницы ЗАГСа о создании новой ячейки социалистического общества была относительно короткой. А следом раздалось стандартное:

— Прошу ответить вас, Андрей Николаевич, и вас, Тина Отариевна, является ли ваше желание вступить в брак взвешенным и добровольным?

Каждый ответил «да», и сотрудница ЗАГС предложила обменяться кольцами. Пока Андро осторожно надевал кольцо ей на безымянный палец, Тея подумала, что хорошо, нынче не спрашивают, как во времена Джейн Эйр «не знает ли кто-нибудь причин, по которым этот брак не может состояться?».

В книге регистрации актов гражданского состояния поставленная ею подпись больше напоминала графический росчерк профессиональной чертежницы.

На прощание им пожелали счастливой семейной жизни и напомнили о необходимости для Теи в течение месяца поменять паспорт на новую фамилию, и проставить штамп о браке в паспорт для Андро.

На ступенях ЗАГСа сделали классическое свадебное фото, с новобрачными в центре. Немного покатались по городу, сигналя встречным и поперечным, и отправились отмечать в ресторанчик возле порта. Место было не самое удачное, темное, с тяжелым духом пьяных кутежей, но найти другое в такой короткий срок оказалось просто невозможно. Здесь, по крайнем мере, их объединенные столики отгородили от остальных свободным пространством.

За столом последовали традиционные витиеватые тосты в исполнении соревнующихся в красноречии Дато и Айка, шутки, смех, и «горько» — самое уместное, что можно было сказать о них, как о молодоженах, сопровождаемое осторожным прикосновением губ Андро.

— Муж, который дома три месяца из двенадцати в году, — сказала Тамта, с сочувствием взглянув на Тею. — Я бы так не смогла.



В первую брачную ночь в гостиной на разложенном диване спала Маквала, а Тея, вытащив шпильки с флёрдоранжем из ноющей головы и сняв туфли на каблуках, босиком вышла на балкон. Арбузик осторожно покосился, принюхался к чужим, ресторанным запахам и уселся на перилах подальше.

Чуть позже на балкон тихо вышел Андро, уже без кителя, и встал рядом.



Утром они поехали в паспортный стол — менять Тине фамилию на Литвиненко и прописку в паспорте. Но оказалось все не так просто — чтобы получить паспорт на новую фамилию, требовалось со старым паспортом и свидетельством о браке съездить в Зестафони, поменять паспорт и выписаться там, и только потом поставить в паспорт батумскую прописку. Новый паспорт, который теоретически предстояло использовать до сорока пяти лет, выданный в Зестафони, Тею не устраивал, поэтому она, включив обаяние на полную мощность, уточнила, возможен ли обратный порядок — сначала на основании свидетельства о браке выписаться в Зестафони, прописаться в Батуми, а потом переоформить паспорт. Паспортистка сказала, что можно и так, главное, уложиться в месячный срок.

Но сразу съездить в Зестафони не получилось — еще несколько дней в гостиной по ночам спала Маквала, а по вечерам собирались застолья с друзьями, и лишь потом они смогли отвезти домой повеселевшую Маквалу с новой стрижкой и новым пониманием, как лучше одеваться, завезти небольшой подарок из загранки начальнику паспортного стола, выписать Тину из дома его дальних родственников, отсидеть устроенное родителями Маквалы застолье и наконец уехать к тишине.



Для замены паспорта Тее понадобилась новая фотография. Она выбрала уже проверенный свадьбой образ — нежная длинная челка, собранные в свободный пучок с выбивающимися прядями волосы, ракушки с аметистом, минимум косметики, чуть измененная линия бровей.

Фото ей понравилось, держать в руках паспорт с ним и вписанным каллиграфическим подчерком на двух языках (русском и грузинском) именем Литвиненко Тина Отариевна — еще больше. Это было и облегчение, и прощание в некотором смысле. Она не отказалась от художника в себе, но знала, что этот художник будет другим — не Теоной Джангвеладзе с дипломом Академии художеств, пытавшейся вписать свою потребность в утонченности в шершавые рамки соцреализма, а рисующим в стол до поры, вырабатывающим свой истинный почерк искателем художественной подлинности. Который, возможно, никогда не найдет эту подлинность, но по крайней мере будет волен ее искать в перерывах между чертежами.

«Полюбившаяся» Тее домком-гинеколог с поджатыми губами вписала данные ее нового паспорта в домовую книгу.

После этого не только она, но и Андро выдохнули спокойно, зная, что теперь Тея будет юридически защищена в его отсутствие.



Тея теперь боялась мыслей об Андро по-другому — как соблазна. Он стал опасен как возможность счастья, принять которую все еще было слишком страшно.

Они не спали вместе, но Тея наконец зашла в его комнату на правах хозяйки, чтобы убедиться — это действительно бывшая детская, двуспальная кровать займет в ней все пространство.

А она все еще спала в комнате его матери.

— Давай переделаем ее так, как ты хочешь, — предложил Андро.

Тея кивнула, потому что уже было пора. И сказала:

— Отведи меня к матери. Тебе пора меня представить.

Пока они ехали, Тея спросила:

— Как Олеся Николаевна оказалась в Батуми?

— С военным госпиталем в эвакуации. Она в Харьковском мединституте училась перед войной. И сама оттуда. Родители и брат, все погибли, вот и не захотела возвращаться в Харьков после войны.

— А о своем отце ты что-нибудь знаешь? — решилась Тея на осторожный вопрос.

— Он был не свободен. Мама рассталась с ним еще до моего рождения. Родила «для себя», мужчин ее поколения после войны было мало.

Андро ответил спокойно, но Тея почувствовала, что для такого разговора еще не время. И сменила тему:

— Надо заехать на рынок. Какие цветы она любила?

— Хризантемы.

Для хризантем в июле был еще не сезон, поэтому купили букет крупных ромашек.

Они приехали на кладбище, и Андро отвел ее на место. По сравнению с соседними семейными склепами обнесенная оградкой могила выглядела и небольшой, и одинокой. Сквозь гравий, которым было посыпано пространство вокруг могилы, кое-где проросли сорняки, и Андро, привычным жестом, наклоняясь, их вырвал.

Тея положила букет у надгробия и попросила:

— Оставь меня с ней ненадолго.

Андро молча прошел дальше по дорожке.

— Олеся Николаевна, спасибо. За паспорт, за квартиру, за надежду, что можно иначе. За Андро. Наверное… точнее, скорее всего, я не самая лучшая невестка. Но уж лучше Лерки, поверьте.

Что думала Олеся Николаевна о Лерке, было уже не узнать. Как и что она подумала бы о Тее. Но Тее казалось, что они смогли бы если не поладить, то понять друг друга. Она могла бы многому у Олеси Николаевны научиться.

— И простите за сервант, — добавила Тея, уже поднимаясь на ноги.

Андро вернулся за ней, все еще с сорванной травой в руках — мусорки поблизости не нашлось, а просто бросать он не стал.

— Поменяли ромашки на одуванчики, — сказала Тея, беря его под руку.



Андро дали три недели «медового месяца», а потом вызвали в рейс — как обычно, с его обычной командой, на то же судно. Учитывая, что две недели из трех ушли на хлопоты с документами, оставалось всего ничего.

Собирался в дорогу Андро сам — он лучше знал как, и Тея посчитала, что будет только мешаться под ногами. В этот раз он спросил: «Что привезти?», и Тея методично составила список покупок — от бытовых и гигиенических мелочей до необходимых единиц гардероба.

Прощание на причале было отдельным видом искусства, которое Тее как новобрачной пришлось освоить. Осмотревшись, она быстро поняла, что на причал приходили в основном те, кто недавно женился, у кого еще нет детей, и те, кому очень нужно было (после ссоры или ставшего известным загула налево) показать себя и свои чувства. Остальные прощались дома.

Андро поцеловал ее, демонстративно, на глазах парторга и начальства, но Тея телом почувствовала — не в первую очередь для них. Он позволил себе прикоснуться к ней — по-мужски, с контролируемым, но считываемым желанием, вопреки ее «не трогай меня пока» так же, как она позволила себе обнять его перед уходом в прошлый рейс — именно потому, что это было безопасно, это было прощание.