Женщина в терракотовом пальто

В коридоре пахло так, как пахнет во всех коридорах, где люди ждут: кожей диванчиков для посетителей, чужим потом, дешевым кофе из автомата и тем особенным, ни с чем не сравнимым запахом надежды, которая вот-вот превратится или в облегчение, или в горе. Аэлита ненавидела этот запах. Он напоминал ей, что за каждой дверью здесь — чья-то сломанность, которую пытаются собрать заново, как разбитую вазу, но никогда не получается идеально.
Она шла быстро, почти бежала, потому что опаздывала на двадцать минут и потому что в руках у неё была папка с материалом, который не мог ждать. Дело пахло не хлоркой, а криминалом. Труп молодой женщины, найденный в съёмной квартире, странные следы на шее, муж, у которого алиби рассыпалось при первой же проверке, и экспертиза, которая почему-то тянула резину уже третью неделю. Прокурор отмалчивался, следователь разводил руками, а мать убитой — Аэлита помнила её лицо, серое, как бетонная стена, с глазами, которые уже выплакали всё и теперь просто смотрели — мать приходила в редакцию два раза. Во второй раз Аэлита сказала: «Я попробую».
И вот она здесь, в этом коридоре с запахом хлорки и надежды, потому что единственный человек, который мог увидеть то, чего не видят другие, сидел за дверью с табличкой без имени, просто номер. Она всегда удивлялась этой табличке. Ни профессор, ни доктор, ни заведующий. Просто номер. Как будто тот, кто за дверью, не нуждался в титулах. Или они ему мешали.
Она завернула за угол — и замерла.
Дверь кабинета была приоткрыта. Из щели лился тот самый тёплый, книжный свет, который она уже знала, который успела полюбить той странной, необъяснимой любовью, когда любишь не человека, а его пространство, его воздух, его способ зажигать лампу. И в этом свете, в проёме двери, стояла женщина.
Она выходила из кабинета. Высокая. Элегантная. Возраст — трудно сказать, за пятьдесят, но пятьдесят, за которыми видна порода. Седые волосы собраны в низкий пучок, небрежный, но продуманный. Терракотовое пальто, дорогое, с идеальной посадкой по фигуре. Лицо — точеное, с высокими скулами и глазами, которые, кажется, видели всё и ничего не боятся.
Аэлита замерла так резко, будто наткнулась на стеклянную стену. Она стояла в конце коридора, в тени, скрытая колонной и автоматом с кофе, и смотрела.
Женщина обернулась назад, в кабинет. В проёме показался он. Профессор. Без пиджака, в простой тёмно-серой водолазке, которая сидела на нём так, будто была сшита специально для того, чтобы подчеркнуть его отстранённость от всего мирского. Он остановился в дверях.
— Спасибо вам, — сказала женщина. Голос низкий, грудной, с едва уловимой хрипотцой. Голос, который умеет убеждать. И улыбаться. И просить.
Он кивнул. Ни слова. Просто кивнул.
И тогда женщина сделала то, от чего у Аэлиты внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Она легко, почти невесомо, коснулась его руки. Тыльной стороной ладони, чуть выше запястья. Жест был коротким, интимным, будто они делали так тысячу раз. Будто имели право.
Профессор не отстранился.
Женщина улыбнулась, развернулась и пошла по коридору прямо на Аэлиту. Каблуки стучали по коридорному полу ровно, уверенно, с той особенной ритмикой, которая бывает у женщин, знающих себе цену. Аэлита вжалась в стену за колонной, боясь дышать. Женщина прошла мимо, на секунду скользнув по ней взглядом — пустым, равнодушным, не замечающим. Для неё Аэлита была просто частью интерьера. Автоматом с кофе. Колонной. Ничем.
Аэлита смотрела ей вслед, пока спина в модном пальто не скрылась за поворотом. Внутри было странно. Тихо и пусто. И в этой пустоте вдруг начал закипать, закипать, закипать гнев. На кого? На себя. На свою глупость. На свои вечерние мысли, на свои нелепые надежды, на тот дурацкий, детский восторг, который она позволяла себе чувствовать, когда он называл её Алитой.
Она не имеет никаких прав. Никаких. Он ей никто. Консультант. Эксперт. Человек, который однажды напоил её кофе у камина и позволил поцеловать себя в щёку. И всё.
А та женщина имела. Имела право касаться его руки. Имела право на этот взгляд, которым он смотрел ей вслед. Кто она? Жена? Любовница? Бывшая, которая вернулась? И какая, к чёрту, разница?
Аэлита сжала папку так, что пальцы заболели. Она готова была развернуться и уйти. Послать к чёрту это дело, этого прокурора, эту убитую женщину, эту мать с серым лицом. Она не хотела заходить в этот кабинет. Не хотела видеть его. Не хотела, чтобы он читал по её лицу, как по открытой книге, всё то, что она так тщательно прятала даже от самой себя.
Но она была Аэлитой Кусто. И она не умела отступать.
Она выдохнула, поправила волосы, одёрнула пальто и пошла к двери. Постучала. Два раза. Чётко. Профессионально.
— Войдите.
Голос был ровным. Таким же, как всегда. Ни намёка на то, что секунду назад здесь стояла женщина с седыми волосами и касалась его руки.
Аэлита вошла. Закрыла дверь. Прошла к столу, бросила папку на край и села в кресло для посетителей. Не глядя на него.
— Алита, — сказал он. Не вопрос. Констатация.
— У меня дело, — отрезала она, глядя в папку. — Срочное. Убийство. Экспертиза врёт или тянет. Нужно ваше заключение.
Она говорила быстро, рублено, не поднимая глаз. Открыла папку, перевернула несколько листов, ткнула пальцем в какой-то абзац.
— Вот. Смотрите. Несоответствие времени смерти и температуры тела. Я запросила данные из морга, там разночтение в три часа. Следователь говорит, бывает. Не бывает. Я нутром чую — не бывает. И эти следы на шее...
Она тараторила, не давая ему вставить слово. Боялась, что если замолчит, он спросит что-то другое. Не про дело.
Он молчал. Просто смотрел на неё.
Аэлита говорила ещё минуту, потом сбилась, запнулась на полуслове и замолчала сама. В кабинете стало тихо. Так тихо, что она услышала, как тикают его настенные часы. Старые, механические, с маятником. Они всегда тикали чуть громче, чем хотелось бы.
— Алита, — повторил он.
Она подняла глаза. Он сидел в своём кресле, откинувшись на спинку, пальцы сложены домиком перед грудью. Смотрел на неё в упор. Без улыбки. Без насмешки. Просто смотрел.
— Что с вами сегодня?
— Ничего, — сказала она слишком быстро. — Рабочие моменты. Устала. Недосып. Вы читайте, читайте, я подожду.
Она снова уткнулась в папку, но буквы расплывались перед глазами. Она видела только одно: его руку. Ту самую, которой касалась та женщина. Рука лежала на столе, спокойная, расслабленная. Крупные пальцы, коротко стриженные ногти, ни одного кольца. Обычная рука. Но Аэлита не могла на неё смотреть.
— Алита.
Голос стал твёрже. Она подняла голову.
— Ваше лицо — открытая книга, — сказал он спокойно. — Вы злитесь не на меня. Вы злитесь на то, что сами себе придумали.
Это было сказано так ровно, так безжалостно точно, что внутри у неё что-то оборвалось. Защитная стенка, которую она пыталась выстроить последние пять минут, рухнула в одну секунду.
— А вы не придумываете? — выпалила она. Голос дрогнул, сорвался, стал чужим, каким-то детским, обиженным. — Вы сидите в своей башне из слоновой кости, в своей идеальной тишине, и делаете вид, что вам никто не нужен! Что вы выше всего этого! Что вы — просто функция! Диагност! Хранитель тайн! А она?
Она замолчала. Слова кончились так же внезапно, как начались. Воздух в кабинете стал плотным, как сироп. Она смотрела на него, расширенными глазами, и видела, как на его лице что-то меняется. Не то чтобы появляется эмоция — скорее уходит одна из масок. Та, которая «профессор». Остаётся просто человек. С усталыми глазами. С лёгкой, едва заметной тенью у губ.
— Она, — повторил он медленно, — мать моего бывшего студента. Приходила просить за сына. Его увольняют из ординатуры за ошибку в протоколе. Я обещал помочь разобраться.
Пауза.
— Ей семьдесят два года. Она вдова. И она очень боится за своего мальчика.
Аэлита молчала. Молчала долго, чувствуя, как краска заливает лицо — от шеи до корней волос. Ей было жарко, стыдно, и одновременно — легко. Так легко, как бывает только тогда, когда снимаешь с себя тяжелый груз, который тащила неизвестно зачем.
— Я... — начала она и осеклась.
— Вы меня боитесь, Алита? — спросил он вдруг. Тихо. Без нажима.
Она подняла глаза.
— Я боюсь не вас. Я боюсь себя рядом с вами.
Он кивнул. Один раз. Как будто ожидал этого ответа. Как будто читал его по губам раньше, чем она успела сказать.
— Это нормально, — произнёс он после долгой паузы. — Бояться себя. Я сам себя боюсь иногда. Особенно когда рядом оказываются люди, которым я не могу дать того, чего они хотят.
— Чего они хотят? — спросила Аэлита шёпотом.
— Близости, — сказал он просто. — Тепла. Обычного человеческого тепла. А я умею давать только тишину. И диагнозы.
Он откинулся в кресле, и свет лампы упал на его лицо, разделив пополам — светлую и тёмную половины.
— Та женщина в коридоре... она не претендент на мою жизнь. Она — часть моей работы. Как и вы. Как и сотни других людей, которые проходят через этот кабинет. Разница только в том, что вы... — он запнулся, впервые за весь разговор подбирая слова, — вы стали приходить чаще, чем нужно. И я позволил себе называть вас Алитой. Это была ошибка.
У неё внутри всё похолодело.
— Ошибка?
— Да. Потому что это создаёт иллюзию. Близости. Права. А у нас с вами — разные реальности. Вы — человек эфира. Вы живёте скоростью, шумом, громкими заголовками. Я — человек тишины. Я не могу дать вам того, что вам нужно. И не хочу обманывать.
Она смотрела на него, и впервые видела не Профессора, не мудреца, не диагноста. Она видела мужчину, который боится. Боится причинить боль. Боится сам привязаться. Боится разрушить свой мир, который он строил годами, впустив в него кого-то, кто не умеет молчать.
— А если мне не нужно то, что вы думаете? — тихо спросила она. — Если мне нужно только это? Сидеть здесь. Молчать. Иногда слушать, как вы говорите про смерть и надежду. Иногда пить ваш кофе. Иногда смотреть, как вы зажигаете камин. Мне не нужен эфир рядом с вами. Мне нужна только тишина. Ваша тишина.
Он молчал долго. Очень долго. Часы тикали. Где-то за стеной зазвонил телефон, потом замолк.
— Вы правда так думаете? — спросил он наконец.
— Правда.
— Тогда, — он медленно, очень медленно протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей, — тогда, может быть, нам стоит попробовать не бояться. Обоим.
Его рука была тёплой. Тяжёлой. Надёжной. Аэлита смотрела на неё и не верила. Это была та самая рука, которой касалась женщина в коридоре. Но сейчас она касалась её. И это было совсем другое прикосновение.
— А дело? — спросила она, и в голосе её вдруг прорезалась та самая, живая, смешливая нотка, которую он, кажется, любил больше всего.
— А дело мы разберём, — ответил он, и уголок его губ дрогнул в той редкой, почти неуловимой улыбке, ради которой стоило ждать. — Дело подождёт. Оно никуда не денется. А вы... вы могли бы не уходить сразу? Посидеть. Помолчать.
— Могла бы, — сказала Аэлита.
Она откинулась в кресле, не убирая руки. За окном догорал серый зимний вечер, в кабинете пахло книгами, кожей и его дыханием. И это был лучший запах на свете.