НИТЬ

НИТЬ
Рассказ
        Хломов сидел в приемной платной клиники и ждал, когда же выйдет доктор. Он изредка поглядывал на небольшие круглые часы, висящие над столиком, а больше задумчиво смотрел в окно с поднятыми розовыми жалюзи. За окном на голой тополиной ветке неподвижно сидели грачи, втянув маленькие круглые головки в туловища и шел дождь. Когда дождь усиливался, потоки воды по стеклу текли гуще и фигурки птиц становились размытыми, как призраки.
     Молоденькая медсестра, совсем юная, вся такая яркая и картинно приветливая, впорхнула в приемную и казенно улыбнулась Хломову:
          - Пожалуйста, подождите еще минут пять, врач скоро будет.
          Хломов молча оторвался от окна и строго посмотрел на девушку. Та, наверное, оценив его взгляд, потупила глаза с длинными ресницами и уже тише сказала:
          - Ну, может быть, через минутки три… Хотите кофе?
          Кофе Хломову было нельзя. Он уже давно позыбыл вкус этого напитка. С тех пор, когда его серьезно стало беспокоить сердце, ему много чего было нельзя. Он грустно улыбнулся и снова стал молча смотреть в окно.
           А ведь когда – то ему можно было все. И они с Тамарой пили кофе с коньяком всю ночь в его комнате в общежитии, закусывая ломтиками белого шоколада. Томка была весела и безумно красива, с россыпью черных волнистых волос почти до пояса, она сидела напротив него на его разбросанной кровати в его рубашке, накинутой на голые плечи, а плитка шоколада у них была одна, а коньяка было много, и она откусывала по маленькому кусочку, затем, держа в зубах,  подносила его к лицу Хломова, тот тоже откусывал и оба хохотали, забавляясь такой простой шуткой. Она училась в другой группе, на другом курсе, уже была разведена и вечером иногда приходила к Хломову «подружить». А Хломов был староста и жил в комнате один.
          Он так углубился в воспоминания, что и не услышал, как вышел доктор и присел напротив, сосредоточенно всматриваясь в бумаги, которые он держал в холеной белой ладони. Хломов ждал от него результаты исследования своего сердца, на которое его наконец уговорила жена и которое он прошел неделю назад и, судя по всему, эти результаты теперь доктор и рассматривал, несколько морща лоб под белоснежным колпаком.
   Врач был еще довольно молод, на вид ему было лет тридцать с небольшим и Хломов внутренне засомневался, какой же он «профессор Свентицкий», к которому его записала на прием жена, если он такой молодой?
    Наконец, врач оторвался от бумаги и, поправляя большие круглые очки, внимательно всмотрелся в темное лицо Хломова, будто бы ища в нем что – то очень нужное и важное для диагноза. Он отложил в сторону бумаги, свел подушечками тонкие белые пальцы обеих ладоней и очень тихо заговорил:
 - У Вас, уважаемый, э – э – э, - он бросил быстрый взгляд в бумагу, - Валерий Павлович, - очень, очень редкий диагноз. Вы, пожалуйста, не волнуйтесь, Вам это…
   Он неожиданно умолк, будто бы подбирая нужное слово и его большие и круглые глаза за толстыми линзами стали еще больше и круглее:
 - Вам это… Не нужно. Так вот. Вот передо мной лежит результат электрокардиологического исследования. Так…
Он пробежал глазами по строчкам, бормоча вполне отчетливо отрывки:
- ЭОС горизонтальная, ритм синусовый, чеэсэс… Так… Недостаточное нарастание зубцов… Нарушение процессов релокризации миокарда, ну, это понятно все. А вот передо мной, Валерий Павлович, эхокардиографическое исследование Вашего сердца, вернее, его результат. Так тут все в норме, кроме…
Он оторвался от бумаг и, опустив на нос очки, всмотрелся в Хломова:
- Кроме ОАП и коарктации аорты. И тут же мы видим, отчего это так у Вас. У Вас в левом желудочке между его противоположными стенками натянута нить, добавочная поперечная хорда, она расположена в его самой верхушке, что и вызывает уплотнение стенок аорты и приклапанную недостаточность. А так же и все эти боли, на которые Вы жалуетесь. И… Хотя, размеры всех полостей сердца пока в норме, в будущем, не исключено, что…
        - И что же мне делать? – рассматривая красивую плитку пола приемной, перебил его Хломов, на миг представив лицо жены, когда он расскажет ей об этом, - удалять ее, эту… Нить? Операцию…
          - Ни в коем случае! – замахал руками доктор, - ни в коем случае, в сердце именно эту патологию и пальцем трогать нельзя! Вот Вы, Валерий Павлович, кем работаете?
           - Я? – несколько растерялся Хломов, - я ветеринаром…
            - Прекрасно, прекрасно… Значит, мы в каком – то смысле коллеги с Вами… И мы и вы ведь в конечном итоге за здоровье человека боремся. И Вам будет легче меня понять. Вам, Валерий Павлович, вот что я скажу…
             Он поднялся, подошел к окну, на миг замер, будто бы внимательно рассматривая тех же грачей, что и Хломов, развернулся:
              - Патология у Вас во – первых, врожденная, во – вторых, она очень редкая, ну, тысяча человек на страну, в - третьих, неоперабельная и вот почему. Все люди, хотят они того или нет, часто волнуются, они часто спорят или переживают о чем – то, так? Так вот. В эти минуты учащается сердцебиение, а от чего? От того, что приток крови в сердце значительно возрастает и ему надо скорее перекачивать этот приток дальше, ну, Вы, как человек, знакомый с физиологией, меня понимаете, да?
          - К… конечно я Вас понимаю, доктор, - сцепив под столом холодные пальцы, выдавил из себя Хломов.
          - А от того, что приток крови возрастает, сердечные полости расширяются, вызывая напряжение стенок тех же желудочков. А у Вас такое расширение тормозится натянутой внутри полости левого желудочка хордой…
           - Чем? – не понял его Хломов.
           - Ну, этой самой нитью.
           - А…
           - А Вы представьте, если желудочек, мышца его, миокард, при нагрузке больше не будет сдерживаться этой, данной Вам от рождения, нитью? Что тут же случится?
            - Н - не знаю… Не выдержит, наверное?
            - Совершенно точно. И потому ее, эту нить, не удаляют. Она, выходит, нужна, уж коли она есть.
            Хломов опустил голову, проведя шестерней по взъерошенным волосам на уже заметно лысеющей голове. Он вдруг живо представил себе свое сердце, уже старое, уже уставшее от его то буйной, то просто неспокойной жизни, ритмично качающее кровь и ту самую нить, тонкую сухожильную нить, которая протянута внутри левого его желудочка и держит, позволяет расширяться ему только немного, совсем чуть – чуть, и если ему очень сильно разволноваться, нить эта…
            Доктор снова перебирал бумаги с результатами его сердца. Лицо его было невозмутимым, спокойным, будто бы он рассматривал что – то очень обычное и совсем, совсем не опасное для жизни Хломова. Он поднял глаза и в ответ на немой вопрос Хломова вдруг тихо сказал:
              - Да! Нить эту надо Вам, Валерий Павлович, беречь.
              - И сколько я с ней проживу? – голос Хломова заметно дрогнул.
               - Вы не волнуйтесь, с этой ниткой люди и по девяносто лет живут. Если себя беречь. Я вот Вам сейчас выпишу кроворазжижающие препараты, с магнием, чтобы кровь была пореже и Вашему сердцу было полегче ее перекачивать, ну и… Вы курите? Алкоголь?
              - Нет, ни то, ни другое.
              - Прекрасно, хотя и… Довольно необычно для вашей профессии. Впрочем, и для нашей тоже. А раньше?
               - Раньше было, чего уж там. Курить я сам давно бросил, а пить… Как стало побаливать, так уж и перестал.
                - Хорошо. Старайтесь меньше волноваться. Принимайте таблетки. И раз в три года обязательно к нам! За Вашим сердечком, Валерий Павлович, надо присматривать.
                Хломов нахмурился, все еще слабо веря в то, что только что услышал от доктора. Какое – то сомнение, смутное, неясное, слабо заблестело в его душе. Ну не болит же оно постоянно! Может, там совсем и не это? Нет там никакой нити? Тыща человек на всю страну! И у него тоже? Это ж платная клиника! Люди вон говорят, они тут такое тебе напишут, из пальца высосут, чтобы ты теперь на них только и работал… К ним только и бегал. Вдруг ему пришла одна мысль:
               - А вот… Скажите, доктор. А как же меня тогда в армию взяли? Не забраковали по сердцу?
                Профессор улыбнулся, смутился, поднимаясь из – за стола и поправляя очки:
              - Так это когда было – то? Сорок лет назад? В те времена диагностика была простая, кардиограмму сделали и будь здоров. Да она у Вас и теперь без серьезных изъянов.
                Ночка лежала поперек сарая, вытянувши голову и закрыв глаза, прикрытые упавшими ушами. Задние ноги ее были вытянуты и неподвижны, между ними развалилось громадное вымя, с точащими в разные стороны сосками и наполненное молозивом. Вымя было разодрано со стороны обеих правых долей и теперь широкая рваная рана слабо сочилась проступающими капельками крови и молозива. Рана была косая, она уходила от верхнего края вымени вниз, к соску. Крупные сосуды, впрочем, уже были закупорены зажимами. Ночка была под наркозом и Хломов привычно вдевал нить кетгута в иглодержатель, чтобы наложить шов. Он раскрыл тубус с нитками, еще раз осмотрел рану, ее размеры и глубину, и решил шить вторым номером. Все же это вымя, а не конечность или шея! Набухнет до трех, в самый раз будет.
     Он зачем – то незаметно приложил руку к груди, почувствовав там необычный жар. Жар возник где – то под мышкой, он ощутил его еще час назад, когда накладывал тот злополучный шов, а теперь этот жар разгорался и растекался по всей его груди, заставляя колотиться сердце. А само сердце его сегодня болело с самой зорьки. Толи от бессонной ночи, толи от нее, от хорды.
          Хозяйка Ночки, женщина постарше Хломова, уже старуха, суетилась рядом с ним, время от времени тонким голоском причитая, да как же так, да где ж это угораздило ее кормилицу так вымя разодрать. Хломов молча отодвинул сапогом безвольно лежащую на полу тазовую конечность коровы и ткнул пальцем:
            - Гвоздь не видишь, Ивановна? Доска просела, а гвоздик торчит. Неси клещи, я его выну. А то завтра опять зашивать будем!
             - Ой, Валерочка, ой, касатик, да как же я, старая да слепая, гвоздь этот и не видела?
              - Ничего, заштопаем, - примирительно пробурчал Хломов, - будет, как новая.
                Шов был готов, он вышел из сарая и устало опустился на скамейку. Солнце уже поднималось к зениту, после вчерашнего дождя было свежо и прохладно. Из головы его все никак не уходил вчерашний разговор с доктором. Жена тоже, едва услыхавши про нить в его сердце, всплеснула руками:
              - Да быть этого не может! Если она с рождения, раньше – то отчего не беспокоила тебя?
        И сам он все думал, думал. И почти всю ночь он не спал, ворочался, думал и теперь. Мысли в голову лезли всякие. «Жизнь человека - это нить, тонкая хрупкая нить, которая оборвется в любую минуту…» - очень некстати вспомнилась ему цитата, кажется, Марка Аврелия. Нить, сидящая в его сердце, с самого его рождения, всегда была с ним, уже шестьдесят с лишком лет жила в нем, как цепью, как обручем сковывая его миокард, а он и не знал о ней. А она была. А он и пил, много он пил, и с девками гулял по молодости. Влюблялся, расставался, ссорился с друзьями, дрался иной раз… И знать никогда не знал, что у него где – то в глубинах его сердца проходит она, эта нить. И ведь трогать ее нельзя! Сейчас вон, Лехе, соседу, в прошлом году шунтировали клапаны. В соседнем селе одному парню вообще, сердце подкинули донорское. И ничего, живут, поплевывают. А тут и трогать нельзя! Оборвется, все, смерть! А сколько ж она, эта проклятая хорда, будет держаться? Когда оборвется, как сухая ветка? Наверное, она, как хрящ, грубеет, становится хрупкой к старости. И однажды она лопнет. А когда? Никто, даже профессор ему этого не скажет.
         Он поднял голову, прислушался. Из сарая раздался шорох и стук копытом по доскам пола.
      «Ага, отпускает наркоз Ночку. Надо бы вечером «борглюконат» ей капнуть, уж больно много крови потеряла», - тут же позабыл он про нить в своем сердце.
        Ночка уже держала голову, глубоко и ровно дыша и влажными и спокойными глазами всматриваясь в своего спасителя. Скрипнула дверь, вошла Ивановна и корова, едва завидя хозяйку, подалась ей навстречу, кряхтя поднимаясь с пола. Хломов, всматриваясь в полумраке сарая, не отрывал глаз от шва. Едва Ночка встала на ноги, тяжелое, переполненное молозивом вымя упало вниз, а шов стал теперь не косым, а поперечным и, туго натянувшись, кетгут разорвал нежную натянутую кожу, его тонкая нить номер два тут же лопнула, а рана снова зазияла своей черной провалиной.
       Хломов в сердцах стукнул кулаком по столбу, выругав себя за такую оплошность. Эх, какой дурак! Тупица! Тридцать восемь лет практики! Ведь можно было и предположить, как именно расправится вымя после вставания Ночки! Надо шить снова, теперь уже стоя, но как? Только под местным обезболиванием? Ведь вводить ее сегодня снова в наркоз было нельзя. А выдержит ли несчастное животное? Вот, прокол… Проляпсус, как сказал бы Николай Иванович, преподаватель из техникума.
              Он тяжело вздохнул, ему стало трудно дышать и он опять вышел на воздух, сел в тени сарая. Ивановна куда – то исчезла. Захотелось закурить так, что он даже привычно пошарил ладонью по пустому карману куртки. Он усмехнулся, качнул головой. Когда – то, уже теперь очень давно, ему пришлось зашивать обширную, на тридцать сантиметров, рваную рану препуция у жеребца - тяжеловоза. Жеребец пытался перепрыгнуть к гулевой кобыле в соседний баз, да и напоролся брюхом на жердь. Наркоза под рукой не было, Хломов с приятелем поставили его просто в станок и под местным обезболиванием рану он тогда зашил. А жеребец даже не вздрогнул ни разу! Так то жеребец…
       Позади раздался резкий скрип калитки. Хломов резко поднялся и тут же вскрикнул от острой боли, затрясся всем телом, покачнулся на спину, проседая на колени. В глазах его потемнело и он упал, проваливаясь в бездну.
     Нить, оторвавшись от стенки левого желудочка, тут же сократилась и стала незаметной в его полости. И в поликлинике на вскрытии молоденький патологоанатом равнодушно осмотрел раскрытое сердце Хломова и, не найдя там никакой патологии, отложил его в сторону. Аорта же, напротив, была разворочена в области своей дуги и в эпикризе молоденький патологоанатом так и записал: разрыв дуги аорты.
 А про добавочную хорду левого желудочка он так ничего и не узнал.
          «Жизнь - это тоненькая нить,
           Что обрывается внезапно…
           Лишь стоит крепче потянуть
           За эту нитку и обратно!» сказал поэт.