Тщета Глава 9

«Всенощное бдение в Морском соборе, наверное, было прекрасно. Мне стыдно в этом признаваться, но вся служба как будто прошла мимо меня. Конечно, по окончании я поздравила супруга, - потому что сегодня вечером он пономарил в алтаре… Я даже не уверена, что я правильно использую церковные термины, и стыд заливает меня горячечной волной.

Сегодня, пока я стояла в соборе в тени колонны, чтобы как можно меньше попадаться на глаза прихожанам, я впервые подумала о том, что если Михаил по окончании семинарии примет сан, то я волей-неволей превращусь в матушку. В первое мгновение я чуть не прыснула со смеху от этой мысли- ну какая из меня матушка?! Во-первых, я сама ещё ребенок, несмотря на то, что я - самостоятельная женщина и не терплю, когда кто-то пытается навязать мне свое мнение. Это возвращение к детскости произошло как-то само по себе. В Аннаме, например, я ребёнком не была, - напротив, я переживала такой восторг, принимая собственные решения! А теперь: то ли возвращение под родительское крыло, то ли супружество и забота Михаила оказали мне медвежью услугу?

Во-вторых, думаю, что, чтобы стать матушкой, нужен определённый склад характера, определенная направленность всей природы человека. Это тоже призвание: не может сталевар быть хирургом, а шахтер, как бы ни тяжела была его работа, затоскует под солнцем по темным, узким, копченым сажей тоннелям. Так и я абсолютно не чувствовала в себе вдохновения становиться матушкой. Я не знаю, как за это взяться! Это настолько не совпадает и не гармонирует с траекторией жизненного пути, который я черчу в своей голове, - просто ужас!

Пусть я не говорю об этом Михаилу напрямую, боясь его обидеть, - но я всячески пытаюсь отсрочить перспективу становиться матушкой, да и его увести куда-нибудь в другую сторону, - причем, волне определённую, где, как мне казалось с самого начала нашего знакомства, он достигнет более значительных высот и признания. Недавно я подарила ему несколько только что вышедших брошюр по воздухоплаванию, с которыми он ознакомился с большим интересом. Мы потом долго обсуждали прочитанное, но утром следующего дня - а это было воскресенье - он с новым рвением устремился в храм, как будто накануне получил не толчок к научному анализу, а лишь очередное подтверждение божественной природы мироздания!

У нас маленькая, необъявленная и малозаметная борьба между мной и Мишей. Я иногда говорю себе: «Остановись, что ты делаешь? Ты должна быть поддержкой мужу, не на словах, а на деле. Ты же ни в делах не даешь ему спокойно принимать собственных решений,  ни словом никогда не ободришь, и более того даже слушаешь натянуто, будто нехотя, внутренне вся кипя своими единоличными размышлениями, а потом - обронишь осторожную, но до того едкую критику, которая похожа на каплю кислоты, попавшую на кожу, - обязательно разъест!»

Я все это понимаю и принуждаю себя не показывать лишний раз своей натуры. Допускаю, что Мише иногда бывает очень тяжело со мною. Сегодня утром я решила, что не буду такой, как всегда, что постараюсь превозмочь себя. Вот, пошла с супругом на Всенощное бдение, сказав себе, что ему будет приятно видеть меня среди прихожан…

Возможно, он даже как-то особенно старался сегодня, но, честно сказать, прячась в своем укрытии за колонной, я толком и не увидела его, - разве что пару раз, на минуту вырываясь из плотного плена своих размышлений, мечтаний, планов, одновременно тянущих в разные стороны мой воспаленный мозг, я заметила статную фигуру Миши в красивом облачении. Казалось, что он не шагал, а плавно парил над полом храма, с одной-единственной, точной и цельной, мыслью в голове. Он был спокоен и счастлив, и я невольно опускала глаза, не в состоянии разделить это его спокойствие и счастье.

Я добросовестно и безрезультатно старалась сосредоточиться на молитве: попросить у Бога что-нибудь для моего Миши, для нас двоих… Мне отчего-то казалось, что ему, несмотря на его незыблемое и полнокровное счастье, нужно что-то, чего он не может добиться самостоятельно, - и от этого мне становилось жаль его, как маленького зверька, который сломал лапку. Мне представлялось, что, если я теперь оставлю этого бедного зверька в лесу и не помогу ему, он непременно погибнет! Мне хотелось бы, чтобы и сам Михаил попросил что-нибудь для себя, входя в алтарь, - но он сущий бессребреник и альтруист!

Нет, это не молитва, и даже не исповедь, - я чувствовала, что снова и снова скатываюсь в суждения о других. «Сосредоточься на себе!» - казалось, нашла я выход из положения, ведь не раз слышала, что нужно для начала вынуть бревно из своего глаза. Что же мне было попросить для себя? О чем помолиться? О высоких материях ни в какую не думалось. Я поставила свечу на канон, который оказался неподалёку от меня, и неслышно, одними губами произнесла: «Господи, упокой души усопших рабов твоих Филиппа и Феликса, безвинно убиенных чумой». И также неслышно вернулась на свое место.

Моей молитвой в следующий момент стало то, чтобы Господь сжалился надо мной и послал мне хоть какую-нибудь возможность попасть в форт Чумный. Я уверена, что, если я окажусь там, я найду, за что зацепиться: возможно, встречу каких-то особенных людей, и эта встреча определит, что мне делать дальше. Изрядно помолившись таким образом, я как будто опустошилась, как после долгого, тяжелого труда. Меня посетили даже такие мысли: предоставлю теперь Богу действовать в моей жизни, - как меня к этому часто призывал Михаил. Мне казалось, что свою партию я отыграла, - теперь настал черёд божественных инструментов. Мне было даже любопытно, как Господь продолжит эту партитуру. Я же пряталась на своем месте в тени колонны, выхолощенная и немного растерянная.

Не зная, чем себя занять, я как-то незаметно принялась думать об убранстве храма, о том, почему так пахнут свечи, о том, что вот той даме справа от меня очень идёт простой пуховый капор, - вот есть же от природы красивые люди, с гладкой кожей и правильными чертами лицами, и этим людям никак не нужно себя украшать, - они сами как украшение на теле земли! А вот Маша, - вспомнилось, - растёт не по дням, а по часам, да и Матвейка тоже. Недавно в Петербург привезли из Парижа новую коллекцию самых прелестных, по заверениям мамы, платьев для девочек и костюмов для мальчиков. Я не знаю, что дешевле - шить на заказ или покупать готовое, притом иностранное платье, - я всегда была далека от модных туалетов и тенденций. Все, что в моем гардеробе есть красивого, - это от мамы и благодаря ей, иначе я никогда бы не ходила по магазинам и ателье. Красоваться перед зеркалом - это совсем не мое, пустая трата времени, особенно когда знаешь, что никакие ухищрения не способны изменить того, что дано от природы. Разве что немного задрапировать, оттянуть внимание на себя. 

Я всегда считала свою маму красивой женщиной, - и всегда знала, что мне от этой красоты не досталось ни толики. Может быть, некоторая миловидность, каштановый оттенок волос, который вернулся ко мне во всем своем блеске, как только смылась чёрная басма, - не более того. И я до сих пор не могла смириться с тем, как это так, что у красивых родителей рождаются физически посредственные дети…

Хор чудесно поет откуда-то сверху, будто покрывая нас, стоящих не земле, невидимым, но колышущимся и осязаемым покрывалом звуков. Кажется, само сердце должно завибрировать в такт этим ангельским голосам и спросить, а не спустились ли впрямь крылатые создания с неба, не встали ли неслышно рядом с человеком и не принялись ли украшать земные голоса непередаваемой сладостью голосов нездешних? Но я думала о платьях: о том, что Матвей уже стал отказываться от накрахмаленных воротничков, считая себя чуть ли не взрослым парнем. Ему уже двенадцать, и я не знаю, что с ним делать, как общаться, о чем говорить?

Мне кажется, что, в полной мере хлебнув лишений и познав самую бедную московскую жизнь, с ее холодами, вечно голодными буднями и неустроенностью, он теперь относится к уюту и домашнему очагу с некоторой подозрительностью. И меня это бесит: не столько потому, что я вкладываю себя, насколько возможно, в создание этого самого домашнего уюта, а из-за того, что, как мне кажется, эта подозрительность распространяется и на мою маму. А уж упрекать её в неискренности никто не имеет права! Да и вообще она не обязана сидеть с чужими детьми, развлекать их и устраивать им досуг!

Я так себя не вела, будучи подростком. Ну, может, было что-то, так, по мелочи, - что теперь уже никто и не вспомнит. Я вот, во всяком случае, не помню, чтобы обижала маменьку своей холодностью или непослушанием… А Матвей не даёт покоя моей ревности, несмотря на то, что он разговаривает с мамой лучше, деликатнее, нежели со мной. Они даже улыбаются друг другу, но мне претят эти улыбки, потому что я вижу, что это - ненадолго и что он превращается в прескверного мальчишку, который достает из носа козявки нарочно у меня на виду, ломает игрушки и может выругаться каким-нибудь крепким словцом. У него их - целый арсенал, наследие московской жизни!

Не могу с ним сладить, да и не хочу! По-моему, влияние на него может иметь только Михаил, - того он слушает, в смирении опустив глаза и плечи, перед кем не щерится и не ерничает.

- Он меня абсолютно не слушает, не убирает ни книги, ни белье. Худший момент, когда ты переступаешь за порог, - он уже потирает руки в предвкушении того, чтобы начать пить мою кровь! - любила проговаривать про себя я, но свои жалобы озвучивала Михаилу, конечно, не в таких выражениях.

- Может быть, он чувствует, что ты не любишь оставаться с ними дома, отсюда и такая реакция. Когда он возвращается из гимназии, у тебя все время какие-то дела. Тебя нет рядом, и, возможно, ему кажется, что преднамеренно. Он думает, что ты избегаешь их с Машей…

Я хотела было возразить, но внутренне осознала, что Михаил угодил в самую точку, - мне было в тягость оставаться с детьми наедине, вымучивая диалоги и совместное времяпрепровождение, и я действительно находилась дома именно тогда, когда Матвея и Маши там не было. И напротив: старалась поскорее улизнуть, как только их белокурые головы начинали маячить на горизонте.

Маша была младше, покладистее, как все девочки, и интересней. Но она много времени проводила в Петербурге у моих родителей, поэтому особого сближения между нами тоже не случилось. Мне кажется, они меня не любят, а мой шрам отталкивает их от меня ещё больше. Это Михаил любил меня за троих, а эти двое относились ко мне холодно, если не сказать большего.

Конечно, было бы невероятным, если бы они запомнили что-то из детства в Китае. Но я-то помню, как однажды, когда мы с Филиппом поджидали Мишу возле его дома - он зашёл переодеться после смены в госпитале, - они вошли в калитку вместе со своей няней Дарьей Власьевной. Это был для нас момент конфуза, потому что Филипп обнимал меня за талию и носом чертил что-то на моей щеке, то и дело приближая свои губы к моим губам… Старушка сделала вид, что ничего не заметила, когда мы, красные, как раки, отпрянули друг от друга, но дети… Дети не обладают чувством такта, при этом обладая острой, как кинжал, памятью…

Я очнулась от своих мыслей, когда священник вышел на амвон и благословил всех присутствующих расходиться по домам, дарить радость ближним. А я? Я опять все пропустила, ничего из службы не поняла и не услышала. Ничто не коснулось моего сердца - и я, чувствуя себя какой-то больной, лишь рассеянно взяла Михаила под руку, когда он, сняв облачение, подоспел ко мне с благодарной улыбкой».


Продолжить чтение http://proza.ru/2026/02/25/1672