Мицелий под стеклом

В машине пахло замерзшим пластиком и её собственным дыханием. Аэлита сидела, не выключая двигателя, и смотрела на экран телефона. Сообщение от Профессора светилось ровным, нейтральным светом: «Не ходите туда одна. Ждите. Буду через 40 минут».
Она подняла глаза на здание.
Склад был типовой, из тех, что штамповали в нулевых по одному проекту: длинное, приземистое тело из серого газобетона, узкие окна под самой крышей, железные ворота с облупившейся краской. Снег вокруг был серым от угольной пыли и въевшегося мазута. Тишина стояла такая плотная, что в ней тонул даже звук работающего мотора.
Сорок минут.
Аэлита заглушила двигатель. Тишина стала абсолютной. Она открыла дверцу, и мороз ударил в лицо сухой, колючей пылью. Минус двадцать пять. Воздух здесь, в промзоне, был другим — не городским, мягким от машин и дыхания тысяч людей, а химическим, стерильным, с привкусом остывшего металла.
Она пошла к зданию. Не бегом — ровным, профессиональным шагом человека, который уже принял решение и не собирается его пересматривать. Снег скрипел под ногами громко, неприлично громко в этой мёртвой тишине.
Ворота склада были приоткрыты ровно настолько, чтобы в щель мог протиснуться человек. Краска на створах облупилась, но следы сколов были свежими — их открывали недавно. Аэлита замерла на секунду, прислушиваясь. Ни звука. Только ветер гудит где-то в разбитом окне второго этажа и тонко, по-собачьи, воет в железной балке.
Она вошла.
Внутри было темно. Глаза привыкали медленно. Сначала проступили контуры: штабеля поддонов, ржавый погрузчик с разбитой фарой, груды картонных коробок, сваленных в углу у стены. Пахло здесь не мазутом — сыростью, гнилью и чем-то ещё, сладковатым, приторным, въедающимся в слизистую.
Плесень. Грибок. Он был везде.
Аэлита включила фонарик на телефоне. Узкий луч вырвал из темноты стену, покрытую чёрными разводами, похожими на вены. Они тянулись от пола до потолка, ветвились, переплетались. Она перевела луч ниже — на коробки. Они были не просто мокрыми — они цвели. Белая, пушистая, как мех, плесень покрывала картон сплошным слоем. Аэлита подошла ближе, присела на корточки, поддела край крышки.
Внутри коробки лежали шары. Обычные, на первый взгляд, ёлочные игрушки из прозрачного стекла, но внутри каждого — не блёстки, не цветная крошка. Там была земля. Мох. Маленькие, миниатюрные сады, запечатанные в стекле. И на этом мху, под увеличительным стеклом шара, проступали крошечные, похожие на усики, отростки. Белые. Тонкие. Живые.
— Чёрт, — выдохнула Аэлита.
Она резко выпрямилась, и в этот момент услышала шаги.
Шаги были лёгкими, почти кошачьими, но пол склада был бетонный, и звук отражался от стен, множился, искажался. Кто-то шёл с противоположного конца, из темноты, медленно, не прячась. Аэлита не двинулась с места. Выключила фонарик. Сердце билось ровно, профессионально — страх пришёл бы потом, если будет время.
Шаги остановились метрах в десяти.
— Вы журналистка, — сказал голос из темноты. Мужской. Спокойный. Без возраста.
— Допустим.
— Та, что писала про грибок. Я читал.
Аэлита молчала, вглядываясь в темноту, пытаясь разглядеть силуэт. Но там была только чернота, густая, как смоль.
— Тогда знаете, что здесь происходит, — продолжил голос. — Можете не включать свет. Я не кусаюсь.
— Четвертый ещё жив, — сказала Аэлита. — В реанимации. Он успел что-то сказать перед тем, как впал в кому?
Пауза была длинной. Потом из темноты донёсся звук — скрежет металла. Человек сел на тот самый разбитый погрузчик.
— Он сказал, что чувствовал тепло, — ответил голос. — Перед тем, как провалиться. Сказал, что ему было хорошо. Как в детстве.
— Это грибок. Он выделяет токсины, воздействующие на ЦНС. Эйфория перед смертью — классика.
— Я знаю, — голос стал тише. — Я это видел. Всех троих видел. Я здесь работал. Фасовал эти шары. Когда начались первые смерти, я хотел сжечь всё. Но хозяин сказал: «Тишина». Пригрозил. Я молчал. А теперь… теперь вы пришли.
— Где хозяин?
— Уехал. Вчера. Сказал, в Таиланд, на месяц. Я остался сторожить. Но я больше не сторожу, — в темноте скрипнул металл, человек встал. — Забирайте это всё. Забирайте и уходите. Я устал смотреть на эти шары.
Аэлита шагнула вперёд, медленно, держа телефон в руке. Луч фонарика она не включала — боялась спугнуть. Подошла на расстояние вытянутой руки.
— Выйдите на свет, — сказала она тихо.
Человек шагнул.
Это был мужчина лет пятидесяти, в старом ватнике, с лицом, изъеденным не то морозом, не то болезнью. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, и смотрели они не на неё, а куда-то сквозь, на коробки с мертвыми садами. Руки, огромные, в шрамах и цыпках, висели вдоль тела, но пальцы подрагивали — мелкой, неконтролируемой дрожью.
— Сколько вы здесь?
— Месяц.
— Маску носите?
Он усмехнулся. Горько, беззвучно.
— Первые две недели носил. Потом кончились. А уезжать нельзя — вещи пропадут. Я же сторож.
Аэлита смотрела на его лицо, на глаза, на дрожащие пальцы, и внутри неё медленно, тяжело ворочалось понимание. Это не убийца. Это тоже жертва. Мелкий винтик в системе, которую кто-то запустил ради дешёвой, красивой игрушки к Новому году.
— Вы кашляете по ночам? — спросила она.
— Кашляю.
— Температура?
— По вечерам. Тридцать семь и пять. Держится.
Она закрыла глаза на секунду. Вдохнула глубоко. Воздух здесь был отравлен, но сейчас это казалось неважным.
— Вам нужно в больницу. Немедленно.
— Нет денег.
— Я заплачу. Выходите.
Он не двинулся. Смотрел на неё всё тем же прозрачным, немигающим взглядом.
— А вы? Вы же тут дышали.
— Я пробыла здесь пять минут. Это не страшно. Выходите.
Человек медленно кивнул. Сделал шаг, потом другой. Пошёл к выходу, не оборачиваясь, не глядя на коробки. Аэлита двинулась за ним, и уже в дверях, на пороге, обернулась.
Склад тонул во тьме. Только в луче света из приоткрытых ворот кружились миллионы спор — невидимых, лёгких, смертоносных. Они танцевали в воздухе свой медленный, бесконечный танец.
Она вышла наружу.
Мороз ударил по лицу, выхватил из лёгких тёплый воздух, заставил зажмуриться. Человек стоял в стороне, зажмурившись, подставив лицо солнцу. Солнце здесь, в промзоне, было тусклым, неживым, но он смотрел на него, как на спасение.
— Садитесь в машину, — сказала Аэлита.
Она уже открывала дверцу, когда краем глаза заметила движение. На дороге, метрах в ста от склада, стоял чёрный внедорожник. Он стоял там, судя по следам, уже давно — снег вокруг колёс осел, подтаяв от тепла работающего мотора.
Аэлита замерла. Внедорожник не двигался. Просто стоял, как зверь, залёгший в засаде.
— Чья это машина? — спросила она тихо.
Человек посмотрел, и лицо его изменилось. Из усталого стало испуганным.
— Хозяина. Он не улетал.
В ту же секунду фары внедорожника вспыхнули дальним светом. Мотор взревел, и машина рванула с места, выписывая дугу, отрезая их от выезда. Аэлита не думала. Тело сработало быстрее головы — она толкнула сторожа в сторону сугроба, сама метнулась к своей машине, но было поздно.
Внедорожник затормозил в трёх метрах, перекрывая дорогу. Дверь открылась, и на снег ступил человек. Короткое чёрное пальто, дорогие ботинки, на лице — полуулыбка человека, который привык, что всё идёт по его плану.
— Здравствуйте, — сказал он, глядя прямо на Аэлиту. — А я думал, вы умнее. Профессор же предупредил — не ходить одной.
Она не ответила. Смотрела на него, запоминая каждую деталь: шрам над левой бровью, золотые часы, выглядывающие из-под рукава, спокойные, совершенно спокойные глаза.
— А ты иди в машину, — бросил человек, не глядя в сторону рабочего. — С тобой я потом разберусь. А с вами, мадемуазель Кусто… — он сделал шаг к ней, и снег под его ногами скрипнул коротко, зло. — У нас будет разговор. О том, как опасно совать нос в чужие дела, бизнес так сказать...
Аэлита стояла, не двигаясь. Руки в карманах пальто сжались в кулаки. Сердце колотилось где-то в горле, но голос, когда она заговорила, был ровным, почти скучающим.
— Бизнес? Вы продавали смерть в стеклянных банках. Четыре трупа. Пятый — в реанимации. Это не бизнес. Это статья.
Человек улыбнулся шире.
— А вы это докажите. А пока — садитесь в машину. Поехали, поговорим.
Он взял её за локоть. Хватка была железной, не вырваться. Аэлита рванулась, но он только крепче сжал пальцы.
— Не здесь, — сказал он тихо. — И не сейчас. Не рыпайся.
И в этот момент тишину промзоны разорвал другой звук. Низкий, ровный, уверенный гул мотора. На дороге, со стороны города, показался белый «прадик». Он шёл медленно, будто у него было всё время мира, и остановился ровно напротив внедорожника, заблокировав выезд окончательно.
Дверь открылась.
Из машины вышел Профессор.
На нём было тёмно-серое пальто, никакой шапки, волосы тронуты сединой на висках. Он шёл не спеша, будто вышел на вечернюю прогулку, и остановился в двух шагах, глядя прямо в лицо человеку в чёрном пальто.
— Отпустите её, — сказал он спокойно. Без угрозы. Без эмоций. Как констатируют факт.
Человек не отпустил. Наоборот, дёрнул Аэлиту ближе к себе.
— А вы, собственно, кто?
— Тот, кому вы должны сорок минут, — ответил Профессор. — Я просил её подождать. Она не послушалась. Теперь я здесь. Отпустите.
В его голосе не появилось стали. Но что-то изменилось. Воздух между ними стал плотнее, тяжелее. Человек в чёрном пальто смотрел на Профессора, и в его глазах впервые мелькнуло сомнение.
— Вы кто, ****ь, такой?
— Диагност, — сказал Профессор. — И сейчас я ставлю вам диагноз: вы проиграли. Руку убрали. Машину развернули. Уехали. Пока не приехала полиция, которую я вызвал двадцать минут назад.
Человек замер. Вдалеке, едва слышно, завыла сирена. Одна. Потом вторая. Приближались.
Пальцы на локте Аэлиты разжались.
— Ещё встретимся, — бросил человек, запрыгивая в внедорожник.
Машина взревела, развернулась на месте, обдав их снежной крошкой, и умчалась в сторону выезда, туда, где ещё не было сирен.
Аэлита стояла, потирая локоть, и смотрела на Профессора. Он стоял напротив, засунув руки в карманы пальто, и смотрел на неё. Долго. Молча.
— Я же просил подождать, — сказал он наконец.
— Я не умею ждать.
— Вижу.
Он перевёл взгляд на сторожа, который так и стоял у сугроба, вжав голову в плечи.
— Это кто?
— Сторож. Он дышал этим месяц. Ему в больницу.
Профессор кивнул. Один раз. Коротко.
— Садитесь в мою машину. Оба.
— А моя?
— Оставите здесь. Потом со стоянки департамента городской полиции заберёте.
Аэлита хотела возразить, но передумала. Слишком тяжело дались эти минуты. Слишком холодно было стоять на ветру. Она пошла к его машине, открыла заднюю дверь, пропустила сторожа, села сама.
Профессор сел за руль, завёл мотор. Машина медленно тронулась, объезжая её брошенный автомобиль.
— Спасибо, — сказала Аэлита тихо, глядя в затылок.
— Не за что, — ответил он, не оборачиваясь. — Вы бы и сами справились. Просто дольше.
— Откуда вы знали, что он здесь?
— Логика. Тот, кто продаёт яд в красивой упаковке, не уедет, пока не уничтожит улики. Он ждал, пока кто-то придёт и откроет склад. Вы пришли. Он сработал.
— А полиция?
— Будет через пять минут. Я позвоню, скажу, что мы уехали. Они найдут склад. И сторожа.
Сторож на заднем сиденье вздрогнул.
— Меня посадят?
— Нет, — ответил Профессор, глядя в зеркало заднего вида. — Вы свидетель. Вас положат. В больницу.
Аэлита смотрела в окно на уплывающие корпуса промзоны, на серое небо, на начинающийся снегопад. В машине пахло кожей, его парфюмом и тёплым воздухом печки. Пальцы на руле лежали спокойно, уверенно.
— Вы опоздали на пять минут, — сказала она вдруг.
— Я не опоздал. Я приехал ровно в тот момент, когда была нужна помощь.
— Откуда вы знали?
Он не ответил. Только чуть заметно усмехнулся краем губ.
Аэлита откинулась на сиденье и закрыла глаза. Внутри, наконец, начало отпускать. Страх, адреналин, холод — всё сворачивалось в тугой, но уже не болезненный комок, уходило глубоко, оставляя после себя странную, почти детскую благодарность.
Она открыла глаза и посмотрела на него. Профессор вёл машину ровно, не глядя в её сторону.
— Мэтр, — сказала она тихо, почти шёпотом.
Он чуть повернул голову.
— Что?
— Вы для меня теперь не профессор. Вы — Мэтр. С большой буквы.
Он ничего не ответил. Только снова усмехнулся — той самой редкой, почти неуловимой улыбкой, ради которой, как она уже давно поняла, стоило ждать. Стоило не слушаться. Стоило рисковать.
Снег за окном густел, превращаясь в настоящую зимнюю стену. Город впереди растворялся в белой мгле, но машина с большими колесами шла ровно, не сбавляя скорости, унося их троих — журналистку, сторожа и диагноста — прочь из промзоны, где в темноте остались танцевать миллионы невидимых спор, дожидаясь ночи и полицейских оцеплений.