Клеймо

На Острове я забываю о том, что бывают времена года. Там всегда мягкое, не слишком жаркое лето. Пейзаж за окнами автомобиля возвращает меня к осенней реальности севера. Я в машине Эшли на последнем участке дороги до Базы. Эшли сидит рядом, я веду – соскучился по управлению.

Еще не так поздно, но уже темнеет. Лес по сторонам дороги –  облетающие, потерявшие яркий окрас клены; хилые кедры в пятнах лишайников на стволах; островки худосочного осинника; невразумительные кусты, припутанные  к деревьям лианами  –  скорее вспоминается, чем различим в чернеющей массе. Одиночные капли мелкого дождя разбиваются о лобовое стекло. Редкие встречные машины колют глаза на расстоянии; приближаясь, вежливо переходят на скромный ближний свет, проносятся мимо в потоке ветра и шелесте шин.

Я сворачиваю на местную дорогу,  и лес заключает нас в туннель. Свет наших фар –  единственный искусственный свет на мили вокруг –  пятнает асфальт,  на изгибах скользит по стволам деревьев.

Когда мы выехали в поля, слегка посветлело. Где-то мили через три поворот на засыпанную щебнем аллею под указателем на “Вирджин Кроп Корп”. У знака дежурит полицейская машина. Это мой коп; он приветствует меня и следует за нами по грунтовке в качестве почетного караула. Ехать, впрочем, недалеко; ярдов через триста сквозь редкую поросль мы выезжаем на площадку перед проволочным забором.

Слева двухэтажный сарай, два верхних окна освещены. Прямо – хлипкий шлагбаум. Стоящий рядом с ним человек вглядывается в нашу машину, расплывается в улыбке и поспешно поднимает алюминивую трубу. Мы проезжаем на ферму, коп остается сзади. 

Но ехать еще долго; сначала яблоневым садом, потом через поле неубранной еще капусты, мимо скотного двора с коровниками, снова садом. Наконец, я останавливаюсь перед длинным двухэтажным зданием.

Я не успел толком вылезти, как попал в девичий вихрь. Поцелуи, крики, объятия, приветствия, глаза на мокром месте, смех, улыбки до ушей. Девчонки ждали меня на крыльце, дождались и буквально втащили в двери. А там еще девушки, крики и поцелуи напропалую. Я только успеваю выхватывать из толпы немедленно знакомые лица; Софи – как она похорошела, Катрин – с трудом узнаю остриженную накоротко, Тина – как будто и не рожала, Абигейл – ну куда без тебя, Шарон – моя маленькая, Мардж – радость моя, Мел – как бы тебя не толкнули, родная...

Застрял на месте, но на выручку идет Пэт. Назначенная мной начальницей, она фамильярностей не допускает, и девочки ее боятся, но иначе нельзя. Пэт проходит сквозь толпу как нож сквозь масло, расчищая пространство негромким, но пронзительным голосом. Останавливается передо мной, приветствует и просит разрешения поговорить со мной о неотложных делах. Я веду Пэт в свои апартаменты, но не раньше чем поцеловал Мел, Анжи, Рили, Ингелин, Юлию, кого-то еще…

Пэт коротко доложилась, попросила указаний. Я сказал ей что в восемь собираюсь поговорить в спортзале с девочками об Острове. Покажу им картинки на большом мнониторе. Пэт извинилась за то, что будет очень тесно. Чтобы удержать девочек дома, она отменила шатл между фермами, но многие пришли пешком сразу после работы, а есть такие, что раздобыли велосипеды и прикатили с дальних ферм. Я сказал, что обратно мы их развезем, и спросил где Сэнди. Оказалось, что совсем рядом, в запертой гостевой комнате. И, нет, я зайду один.

Вывожу на монитор камеры гостевой комнаты. Ага, вот она, красотка Сэнди, на кровати, лежит на животе, подперев подбородок кулачками. Смотрит что-то на экране, подвешенном в углу. Мы позволяем девочкам смотреть отобранные фильмы и ситкомы, почему нет.

Сэнди в свободных пижамах, никакого увечья не заметно. Лицо, насколько мне видно, чистое. Вот прическа – она накрутила себе на голове что-то непонятное – в общем, ясно, развлекается девка как может, но на Сэнди, что я знал, это мало похоже. Как, впрочем, и членовредительство.

Тихо подхожу к двери ее комнаты, резко отрываю и захожу. Сэнди поворачивает голову, ее рот раскрывается, она вскакивает, вернее пытается вскочить, потому что скрючивается от боли и валится боком на кровать. Встает, скособоченно передо мной стоит.

И, вдруг, я слышу. Нет вижу. Нет, ощущаю носом. Нет, все одновременно; шелестение струйки, расползающееся темное пятно в паху Сэнди, запах мочи. Сэнди описалась. Она взглянула мне в глаза, села на пол прямо в нарождающуюся лужу, опустила голову и зарыдала.

Я присел на корточки рядом с ней, погладил по склоненной голове, попросил показать, где она себя поранила. Не прекращая рыданий, Сэнди закивала головой и вытащила из под себя мокрые пижамные штаны, потом трусики. Очень высоко и с наружной стороны у нее на правом бедре сидела крытая прозрачным пластиком марлевая прокладка, прибинтованная к ляжке. На внутренней стороне ноги бинты намокли.

Разматывание бинтов требовало ее предельного внимания и, к окончанию процесса, Сэнди уже, скорее, всхлипывала. Когда она подняла пластик и марлю, запахи мочи и какой-то едкой медицинской мази смешались. Я вижу, что на совершенной коже бедра вздувается безобразный багровый овальный шрам. Интересно, что бы это значило:

- Так, и чем ты это сделала?
- Это от цепи. Кусок. Я в сарае нашла
- И оно на тебя набросилось? - Сэнди хихикает сквозь слезы:
- Я его на огне нагрела. Взяла щипцами и приложила.
- А зачем?
- Ну, это твое имя
- Мое имя??!!
- Ну да, первая буква. Девочки сказали, что тебя Оци зовут, - Сэнди смотрит на меня с тревогой.
- Ничего не понимаю, какие девочки?

Девочкам на Базе мое имя неизвестно. Я для них “Он” и “Ты”. Мне казалось, что так правильно, что я “тот, чье имя им нельзя произносить”. И вот, оказывается, я стал каким-то Оци. Ладно, выясню откуда ноги растут.

- Не знаю. Все девочки.
- Допустим. Но ногу-то калечить зачем?
- Ты на меня внимания совсем не обращал. Я подумала...

А ведь она права. Теперь еще как обратил. Если бы не нужно было идти в спортзал, взял бы ее прямо сейчас, такую как есть, моча, не моча.

- Зайду к тебе завтра.
- Я здесь все уберу.

В спортивном зале набилось девиц – не повернуться. Сидят, стоят. Но мне оставили уголок у края трибун. Там стоит штатив с лэптопом. Похоже, за места рядом было нешуточное соревнование; все серьезны и внимательны, а ближние, напротив, красны, растрепаны и тяжело дышат. Не собираюсь с этим разбираться, прохожу, сгоняю Дженнифер, которая чуть не упиралась коленями в трипод –  Дженнифер ищет себе новое место и, с трудом и шипением, вклинивается между сидящими поодаль – и начинаю:

- Месяц назад я отправил отсюда на Остров десять девочек. И это только начало. Не пройдет и... - я делаю нарочито длинную паузу, вынуждая подсказки.
- Недели!
- Месяца!
- Года!
- Кто сказал “года”, Нэнси? В самую точку. Не пройдет и года как мы все туда переедем. А пока я покажу вам, как мы там живем.

Я вставляю флешку в лэптоп, открываю директорию, включаю монитор, висящий на боковой стенке подальше и в стороне от баскетбольного щита, и высвечиваю первую фотографию. Не то, чтобы она была шедевром:

- Вот это наши новые дома. Их мало, не всем хватает, только избранным. Аве и Виолет хватило. Вот они раскладываются; как видите им придется использовать корзины вместо мебели. Ее пока нет. А это…

Я показал всех наших девушек, закончив голыми Лин в душе и Хлое у моря. Предложил задавать вопросы. Их оказалось множество.

Девочки желали знать как придется на Острове работать (по разному, но каждый день. Как здесь), хорошо ли купаться (пока не очень), какая там погода (чудесная), можно ли гулять (если недалеко), есть ли там сады (пока нет, но будут), будет ли у меня там время общаться с ними (больше, чем здесь).

Неожиданно, все хотели ехать немедленно. Но я охладил их пыл сказав, что и в этот раз поедут только бездетные.

- Ага, дети у них там заведутся, времени-то много на это, - язвит Дженнифер. Обиделась что-ли на то, что я ее турнул? Или на то, что пока не едет? У нас с ней ребенок, дочка по-моему.
- Дети, уверен, заведутся. Еще вопросы:
- А почему с детьми ехать сразу нельзя? - это Абигейл, у нее от меня уже двое, и поехать быстро ей совсем не светит.
- Потому, что там нет ни поликлиники, ни детского сада, ни водопровода. Вот когда появятся, тогда.
- А как же дети, которые там родятся?
- Аби, моя радость, я и не знал, что ты можешь родить за две недели. Всем остальным требуется девять месяцев. За это время все будет.

Смех. На этом я заканчиваю. Вернее, я так думал.

- Можно спросить? - это Ванесса, она у меня довольно давно, худенькая интересная брюнетка с чудесной улыбкой. В прошлой жизни была телеведущей в небольшом провинциальном городе. Удивительно, но, на мой взгляд, голос у нее не хорош; слишком резок, без теплоты. Нашему с ней мальчику уже три, - Можно мы здесь тату будем делать? У некоторых есть, я тоже хочу, можно?

Она права; нескольких девочек я взял с татуировками. Никогда не думал, что они окажутся объектом зависти.

- Если по одной, и маленькой, может быть я разрешу, - осторожно говорю я, -  может быть.

Ну вот, еще одна забота. Хотя, чем бы девочки не тешились пока меня нет, лишь бы с ума не посходили. И тут я слышу еще один голос. Негромкий, но такой, что без внимания не оставить. Задорный и девичий – это с одной стороны, с другой –  теплый и женский. Мудрый. Вот кому бы в дикторы:

- Я хочу другого, не тату, тату это приятная мелочь, ни о чем, - Мариах, я раньше ее в зале не видел, встала со своего места на трибуне. На ее руках, да нет, у обнаженной груди, она его кормит, наш сынишка Бен, ему три месяца. Она с извиняющейся улыбкой смотрит на Ванессу, потом поворачивается ко мне  -  я хочу клеймо, как у Сэнди. Чтобы навек, можно?

Вот это да! От Мариах всего можно ожидать, но такого! И, оказывается, Пэт все пропустила, а девочки знают, что рана Сэнди – это клеймо. Или только Мариах догадалась? Но мне оставлен только один ход:

- Можно, - говорю я в тишину зала. - До завтра выберем дизайн, в мастерских сделают быстро.

 Обсуждаем дизайн клейма мы в постели Мариах. Рядом, в колыбельке спит Бен. В соседней комнате двухлетняя Сара – девочка не от меня, но моя будущая жена, –  и годовалая Белла. За малышками смотрит помошница, и они нас не беспокоят. Но к Бену Мариах приходится вставать. Тогда я смотрю на нее, восхищаясь девичьей фигуркой и медовыми оттенком и запахом ее тела. 

- Да какой там дизайн, - говорит Мариах, буква “О” и все.
- Слушай, тебе же будет больно!
- Будет. Очень больно. Короткое время. Но потом ты навсегда будешь мой.
- Не ты моя, а я твой?
- Конечно. Но и я тоже, не волнуйся, - улыбается Мариах, а боль... Кто три раза рожал от любимого человека, тот знает, что такое боль.

Что же, я не сомневался, что своего рабби она тоже любила. Но смешная ревность уколола меня.

Чтобы Мариах особенно не зазнавалась, я ставлю ее на четвереньки и вхожу сзади, ухватив ее за бедра и, буквально, натягивая на себя. Ее спина выгнута, повисшая голова мотается из стороны в сторону с моими толчками в горячее, обхватывающее и влажное. Тоненькие темно-рыжие косички – она сейчас носит афро – метут простынку. Через минуту Мариах начинает еле слышно постанывать.

Я ускоряюсь. Мариах стонет громче, и тут Бен заходится криком. Мариах не останавливается, но сильно сжимает меня внутри. Я толкаю, преодолевая мокрое нежное сопротивление, Мариах кричит в голос, я рычу, Бен заходится. Кончая, мы, наверное, разбудили весь дом.

Голая Мариах ходит по комнате, держа у груди одетого в ползунки Бена. Получается негатив мадонны с младенцем; я от этого зрелища млею. Мариах дитя переодела, обтерев ребенку задницу и выбросив испачканные памперсы в герметичный контeйнер. В воздухе слабый запах молока, детского дерьма и секса. Чистый и накормленный, Бен засыпает.

Положив ребенка в колыбель, Мариах подходит ко мне, становится на краю постели на колени, наклоняется ко мне, и ее сосок оказывается у меня во рту. Я обхватываю его губами, всасываю сладкое шелковистое молоко. Допиваю за Беном из одной груди, затем из другой. Мариах гладит меня по голове, воркует что-то ласковое и родное. Мы заводимся и начинаем возиться на простыне. В этот раз кончили с Мариах подо мной, и ее ногами вокруг моей талии.

Мариах, утомленная, спит.  Я лежу в полудреме рядом, думаю обо всем. О том, что жалко оставлять этот большой, покойный и хорошо отремонтированный фермерский дом, где, помимо Мариах с детьми и пары престарелых помошников, живут миниатюрная Джессика Ким с нашей очаровательной дочкой, и Лессли. У нее сын. А рядом стоит двойной стационарный трейлер, и в нем живут еще две мамочки с детьми и пара воспитателей. Не помню точно, кто именно здесь, но знаю, что по две мамочки и по паре воспитателей на каждый трейлер.

И, я не стал говорить об этом на митинге с девочками, но вместе с детьми перевозить придется и их воспитателей. Потому, что дети к ним привыкли и воспринимают как бабушек-дедушек. И кормилиц перевозить придется тоже. Кормилицы нужны, я не хочу, чтобы девочки давали грудь слишком долго, чтобы не портить ее, но детям человеческое молоко необходимо. Конечно, кормилиц можно найти и среди местных на Багамах, но у всех наших кормилиц от меня дети. Не напрямую, а искусственные, но я их тоже не оставлю.

Так что, если подумать, с Базы нужно будет перевозить человек четыреста. И еще вольноживущих, тех же попаданок, больше сотни, а с ними “мужья”, воспитатели и кормилицы. Да за этот год еще дети народятся. Выходит, в целом, за семьсот человек, тех, кого надо перевезти и на Острове разместить. Для этого нужно сто домов минимум, а у меня пока готовы четыре. Можем не успеть настроить. Неужели опять времянки везти, те же трейлеры?

Интересно, как там Лесли? Наверное, она не спит, мы так орали, надо бы пойти ее проведать. Или, не надо? Но я уже встаю с постели, надеваю на голое тело халат, и выскальзываю за дверь.

В коридоре темно, где тут у них выключатель, не могу нашарить, хотя вот полоска света. Из под двери; забыл, чья это. Открываю; в небольшой спальне включен ночник, занавешенная детская кроватка в углу, на другой кровати сидит Лесли, видит меня, отбрасывает одеяло, встает, подходит. На ней длинная ночная рубашка, короткие светлые волосы растрепаны. “Я тебя так ждала”, - говорит Лесли.

Наутро я говорю Маленькой Пэт связаться с ведущими и обязать их найти мне специалистку по татуировкам, обязательно молодую, и, по меньшей мере, симпатичную. Будем брать.

В мастерских мне сказали, что изготовить клеймо – плевое дело. К обеду будет готово. Все остальное – к завтрашнему утру. Я сижу в своей комнате, размышляя, когда и как лучше провести провести экзекуцию с Мариах. Загорается желтая лампочка селектора. Желтая и без звука означает, что повод пустяшный, и его можно проигнорировать. Но я хочу отвечься и трубку снимаю.  Одна из сотрудниц просит прощения и говорит, что к ней подошли девочки, которые хотят ехать на Остров следующей отправкой. Просят разрешения поговорить со мной.

Я понимаю, что девочкам хочется со мной пообщаться, а тут есть еще и повод показать себя с лучшей стороны. Но мне самому интересно, и я разрешаю им подойти после работы. Сам же решаю пока зайти к Сэнди, посмотреть еще раз на клеймо.

Посмотреть на клеймо сразу не получилось. Сэнди при моем появлении быстренько упала на колени –  раньше она такой инициативной не была – и вот уже я имею ее орально. Держу за голову, поражаюсь ее красоте, знаю, что Сэнди происходящее нравится; имитировать удовольствие в орале невозможно – или слюны нет, или она есть – а у Сэнди ее столько, что подбородок залит. Я вижу это, прекратив и подняв ее с колен; бессмысленные глаза и слабая улыбка слюнявого рта.

Но я хочу ее по другому. Подвожу к столику, нагибаю на него, стягиваю с нее пижамные штаны. Трусиков сегодня нет, а повязка, опоясывающая бедро, мне не мешает. Пробую рукой промежность – мокрая. Вхожу в масляную Сэнди. Она ахает, через минуту начинает кричать. Мне новая Сэнди нравится.

Потом мы вместе рассматриваем рану. Сэнди говорит, что медсестрички приходят постоянно, еще бы, больных почти нет, и им скучно. Смазывают ожог, меняют бинты. Доктор бывает каждый день. Она удалила обуглившиеся кожу и мясо, продезинфицировала, теперь рана чистая и заживает. Я смотрю на вспученную красную плоть и думаю, что надо зайти к доктору.

Медсестрички  Томоко и Сюзи смотрят на меня с надеждой. Им очень хочется, чтобы я пожаловался на недомогание. Тогда они начнут меня тискать на законных основаниях; взвесят, померяют рост, вес, температуру, давление, содержание кислорода в крови. И, может быть, потом доктор Кларисса пропишет мне массаж или обтирания, и они наиграются с моим телом.  Ну, или хотя бы ЭКГ нужно будет снять. Для этого ведь датчики крепятся к голым груди, животу, ногам и рукам. Но я расцеловываю их и прохожу к доктору.

После окончания престижной медицинской школы, Кларисса двадцать пять лет отработала по госпиталям и клиникам. Теперь у них с мужем, тоже врачом, частная практика в городке, расположенном в двадцати милях от базы. И она и ее муж приручены и абсолютно надежны. Кларисса бывает на Базе четыре дня в неделю с утра до обеда. Больных у нас мало, и она, в основном, тренирует медсестричек. Как и остальные врачи.

Кларисса уже собиралась уходить, но я задержал ее на десять минут с вопосами об ожогах. В связи с Сэнди и не только. Кларисса уже слышала от девочек о том, что предстоит Мариах, и мы обсудили детали.

Девочки постучали в мою дверь около полудня. Выглянув, я увидел, что их слишком много, чтобы пригласить внутрь, и вышел к ним сам.

Вот они, мои нерожавшие еще красавицы. Все по разным причинам. Софи – я вижу ее в маленькой толпе – слишком молода и неразвита физически, хотя ростом и выше всех собравшихся, только-только избавилась от анорексии, мне хотелось ее поберечь. Белла Торосиан – армянка из Лос-Ангелеса – взята три месяца назад, и между прочим, последней; после нее я от захватов воздерживаюсь. Большую часть этого времени я провел на острове, просто не было достаточного общения. И тут же Рили, моя маленькая радость. Ей двадцать пять, или уже двадцать шесть? И она не может зачать по физиологическим причинам. Никуда ты не поедешь, родная. С завтрашнего дня начнешь получать семенные инъекции, понесешь как миленькая. Давно собираюсь…

Я рассматриваю девочек, а они, наперебой, объясняют как полезны они будут на Острове и как они хотят туда отправиться немедленно, а еще лучше, вместе со мной, когда я поеду. Они не знают, что перевозка девочек с Базы на Остров почти так же трудна, как и их поимка и доставка на Базу. Потому, что их всех до сих пор ищут.

Я поднимаю руку и девочки умолкают. Говорю им, что в этот раз поедут только восемь девочек, больше не получится. Семеро из них будут победительницами соревнования, которое мы проведем на днях. Одну я добавлю из медсестричек, они на Острове сейчас очень нужны. К соревнованиям не допускаются Софи – зайдешь ко мне сегодня после пяти, объясню почему. И Рили – жду тебя здесь завтра утром. О времени тебе сообщат. Все. И нечего расстраиваться, скоро переезды будут происходить почти каждую неделю.

Девушки расходятся воодушевленные; всем дана надежда, а соревнования, вообще, –  фан. А я еду на ферму к Мариах.

Нахожу ее, с Джессикой, Лесли, Амайей и Джейлене из трейлера, воспитательницами и всеми семью детьми, на улице. Гуляют, дышат воздухом, общаются. Пять минут всех обнимал, гладил, перецеловывал, расспрашивал. Потом забрал Мариах с собой в дом.

Конечно, к делам мы перешли не сразу. Вынутая из непромокаемого комбинезона, Мариах была восхитительно холодна снаружи. И чудесно тепла и мокра внутри. Нам хватило десяти интенсивных минут чтобы тепературы уравнять. Мы еще тяжело дышали, когда я потянулся к сумке и вытащил свежеизготовленное клеймо; плоскую букву “О” размером с колечко портновских ножниц с приваренным к ней изогнутым железным стержнем и деревянной ручкой:   

- Tебе подарок на завтра. К употреблению в шесть вечера. - Мариах повертела клеймо в руках, приложила букву “О” к бедру;
- Спасибо! Края какие резкие. Мы это на людях делать будем?
- Во спортзале, при полных трибунах.
- И мне придется раздеться при всех?
- Это будет красиво.
- Не сомневаюсь. Надо еще ведро приготовить, чтобы было рядом. И тряпки.
- Ведро? Зачем это?
- Ну, если я обделаюсь…
- Обделаешься, кто-нибудь вытрет. Но, я думаю, обойдется. Без пятнадцати шесть ты зайдешь к Клариссе, наш доктор, знаешь ее, конечно. Она тебе на бедре нарисует овал и сделает блокирующие уколы. Потом она тебя проводит в зал. Будет больно, конечно, но не так, как без уколов. Немного легче, чем роды от любимого человека.

Мариах смотрит на меня, кривит рот в ухмылке, ее глаза смеются:

- Я и не знала, какой ты у меня хитрый. - Помолчав, добавила, - а я собиралась красиво упасть в обморок.
- Еще упадешь, там не все нервы будут заблокированы.
- Никак мне не удается стать для тебя самой первой. Клеймо Сэнди придумала, родить для тебя жену – Меган опередила.
- И Меган не первая. Я Мей с дочкой взял. Девочке уже восемь. А Эвелин вообще с двумя большими. У Мел свой ребенок на подходе, значит Эвелин – бабушка.
- Я эту бабушку недавно видела. С собственным младенцем. Хорошо выглядит. Ты ей еще одного делать будешь?
- Возможно, первый удачно получился.
- Я придумала, в чем я буду первой. Я рожу тебе больше всех детей. После вчерашнего, я думаю, во мне еще один.
- Как бы завтра выкидыша не было.
- Не будет. Ребенок от любимого человека должен держаться крепко.

Никаких дел у меня к Софи не было. Хотелось только с ней пообщаться. Она пришла через одну минуту после пяти, робко постучав в дверь. Впустил, держу на вытянутых руках, рассматриваю.

Софи хороша необыкновенно. Маленькое личико, теперь чистое, от ювенальных прыщиков нет и следа. Большие серые глаза, широкий лоб. Волосы у нее в папу, светлые. Губки маленькие и сочные. Если бы не рост, ее можно было бы назвать куколкой. Но она выше меня. И все еще девственница.

Дело не в возрасте. Она была настолько хрупка, что я думал, что потеряю ее. Какой там баскетбол, ее длиннющие ноги грозили поломаться от неосторожного движения. Но за последние полгода она немного прибавила в весе. Может быть уже готова.

“Я хочу тебя посмотреть,” - тихо говорю я. Софи кивает очень серьезно. Она в свободной блузке на трех пуговичках, две расстегнуты и в широких штанах из легкого материала. Расстегиваю последнюю пуговичку, вытаскиваю блузку из штанов, тяну ее за края вверх. Софи помогает мне, стягивает блузку через голову, остается в розовом кружевном лифчике на бретельках, который, скорее, для красоты, потому что грудь у Софи плоская.

Я завожу руки за спину Софи, щелкаю замочком, стягиваю лифчик по рукам вниз. “Я тебя люблю,” - произносит Софи снова и снова. На мягких грудках у нее розовые ореолы с маленькими мягкими сосочками. Я беру Софи ладонями за тонкую талию, ловлю губами сосок, борюсь с желанием укусить его. Прикусываю совсем чуть-чуть, играю с ним языком. Сосок, отвечая, твердеет. “Я люблю тебя,”- повторяет Софи срывающимся голосом.  Я гуляю лицом по ее груди, вдыхаю чистый теплый запах Софи, облизываю, прикусываю, толкаю языком все, что подворачивается. Софи стонет и легонько содрогается. Я знаю, что она кончает легко, но сегодня будет продолжение.

Расстегиваю ремень на ее штанах, позволяю им упасть к ее ногам. Бедра Софи за последние месяцы немного расширились, но попочка по прежнему крохотная, умещается в моих ладонях. Становлюсь перед Софи на колени, смотрю. Розовые трусики подмокли снизу. Еще не снимая их, я тыкаюсь носом в промежность, вдыхаю интимный запах Софи. Скатываю резинку трусиков по попе вниз, тащу их к ее ступням. Софи послушно переступает ногами, позволяя мне их высвободить.

Передо мной мокрая набухшая писька в редких светлых волосиках. Пробую ее языком, ощущаю кисловатый девочкин вкус, Софи плачущим голосом выкрикивает слова любви.

Встаю, целую Софи в губы, смотрю в теряющие сознание глаза, подвожу к кровати, укладываю на спину, развожу и сгибаю ее ноги в коленях, втискиваю между худенькими ляжками голову и исследую ее письку языком, ввожу его так далеко, как могу достать, пьянею от ее вкуса, запаха и криков. Софи тоненько стонет, ее пальцы впились в мои волосы.

Я уже перевозбужден и как только, нависнув над Софи, вошел в нее по настоящему, и она вскрикнула жалобным детским голоском, я сразу же кончил, наполнив Софи своей спермой. Мой рык и ее визг слились в оргазме.   

Мне не спалось и было жалко будить Софи, которая самозабвенно разметалась по моей кровати. Я понаблюдал выражения, пробегающие по ее лицу и чередующиеся от плаксивого до восторженного, послушал ее очень убедительное по тону, но абсолютно неразборчивое сонное бормотание, и встал. Я снова ее хотел, но понимал, что от секса ей лучше денечек отдохнуть.

Поэтому я встал, оделся и вышел из комнаты. Хотел, не привлекая внимания, дойти до бассейна и посмотреть, что там происходит, но девочки меня высмотрели –  похоже дежурили у моей двери – и проводили. Так что до бассейна я дошел в компании, приобнимая то одну, то другую, целуя, губы, щеки, лбы, все что подставляли на ходу.

В бассейне тепло, влажно. Я стою на бортике, рассматриваю купающихся и радуюсь. Есть чему; молодые, спортивные, красивые девчонки. Плавают, стоят и болтают группками. Кто в полном купальнике, кто без верха – таких больше. Чудесные голые мокрые спины, ноги, грудки. Видят меня, начинают оглядываться, стараются двигаться грациознее, показывают себя. Потом не выдерживают и по одной оказываются у моих ног. Стоят у кромки бассейна, глядя на меня снизу вверх. 

Сажусь на пластиковый стул. Маленькая толпа сухих одетых девушек за спиной и с боков, толпа мокрых полуголых девушек впереди – начинаем болтать. Это как продолжение вчерашнего митинга, только совсем неформальное. Расспрашивают, рассказываю еще про Остров, что там сейчас, как там наши, что скоро будет. Говорю, что со всеми пересадками ехать туда несколько дней, трудно, но надо. Как будете соревноваться, еще не решил. Сядем завтра с Абигейл, здесь она? ну да, здесь, конечно, и составим программу. Не знаю, дня через три-четыре проведем.

Насчет татушек пока думаю. Из воды высовывается Бао, показывает смуглую красивую спину. У нее на пояснице дракончик. Говорит, что это красиво, правда? Соглашаюсь с ней, добавляю, что маленькие дракончики – чудо. Лишь бы чрезмерно не вырастали.

Мне показывают еще несколько татушек. На плечах и предплечьях, на животах, поясницах и ляжках. Как мокрые, так и сухие. Всех одобряю, всех хвалю. О клеймах не говорит никто. Это страшная, запретная тема. Они еще не знают о том, что назначено на завтра.

И, конечно, я выбираю себе девочку на сейчас. И, конечно, они все это знают и надеются. Несомненная фаворитка – Грейс. Она догадывается, надеется, но пока не уверена. Короткостриженная шатенка с правильным личиком, большими карими глазами и изумительной фигуркой. Вылезла из воды, сидит боком на бортике свесив ножки. Скромненько закрывает руками красивую голую грудь. Видел, что красивую; вылезая из воды она упиралась руками в край бассейна и ничегошеньки не закрывала.

Мы все чаще находим друг-друга глазами, в голосе Грейс призывная мелодичность, разговоры пора заканчивать, и я спрашиваю Грейс, где она живет, не на втором ли этаже. На втором, радостно подтверждает Грейс вставая вместе со мной. Но я наношу удар, спрашивая с кем она живет. Грейс растерянно оглядывается, а стоящая у бортика в воде девушка улыбается до ушей: “Со мной. Я Эмми”.

Пока она вылезает, успеваю рассмотреть. Длинная, с красивыми ногами и развитыми бедрами, в цветастом раздельном купальнике с лифом, который она надела именно потому, что могла бы и не надевать. Строгое лицо с прямым носом, серыми глазами и тоже короткими, но светлыми и тяжелыми волосами. По-моему, она одна из математичек. Я одно время увлекался математичками и несколько штук поймал.

Вверх по лестнице я гоню девочек перед собой, наблюдая ноги, талии, попки. Нравятся обе. В их маленькой комнатке ложусь на ковер между узкими кроватями. Девочки, стоя надо мной, купальники стаскивают – чудесно смотреть на них снизу –  потом начинают раздевать меня.

Они не профессионалки и часто неуклюжи. Мешают друг-дружке, сердятся и даже толкаются. Меня это заводит еще больше. Я уже гол, и девочки меня вылизывают. По всему телу и в промежностях гуляют маленькие сильные язычки. Я глажу, что подвернется; головы, попы, бедра. Мы уже возбуждены, девочки пахнут не только хлоркой бассейна, у них слюнявые рты, влажные письки.

Что-то происходит, девочки не могут меня поделить, одна вскрикивает, толкает другую.

Эмми как раз повернута ко мне задом, и я резко и больно шлепаю ее по попе. Раз и два. До красного отпечатка на гладких белых ягодицах. Эмми разворачивается на четвереньках, смотрит на меня, и я вижу, что ее это заводит еще больше. Надо запомнить. Я обхватываю голову Эмми, прижимаю к груди, лезу пальцами в ее готовый ко всему рот, исследую. Эмми сосет мои пальцы, ниже Грейс берет меня в рот и стонет, я начинаю движения тазом, скольжу вверх-вниз по горячей слюне Грейс, с силой жму голову Эмми, мне на грудь капает ее слюна.

Чуть не дойдя до оргазма, я отшвыриваю Эмми, отрываю от себя Грейс, валю ее на спину, задрав ее ноги себе на плечи, сворачиваю в комок, вхожу и с полминуты бешено двигаюсь. Грейс захватывает меня внутри горячим кольцом, судорожно сжимает. Кончаем с криками.

Освободившись от обмякшей Грейс, вскакиваю. Эмми тоже почему-то стоит, глаза несчастные. “Ты думала, это все?” - кричу я ей и с размаху бью ладонью по щеке; слева – раз, справа –  раз. Хватаю залившуюся слезами Эмми, швыряю ее вниз рядом с Грейс, сворачиваю в ту же самую позицию –  мне кажется, что в этом есть высшая справедливость – и работаю над ней не знаю, сколько времени, но когда я кончил, она извивалась и выла в голос, глядя мне в лицо обезумевшими глазами и хлюпая писькой.

Отдохнув, мы повторяем. Потом еще раз. Потом лежим кипой плоти на полу, не понять где чья рука или нога, я целую, все, что подвернется под губы, говорю, какие они чудесные девочки, как я их бесконечно люблю. Засыпая, думаю, что, вернувшись в свою комнату, смогу удержаться от секса с Софи. Может быть.

Удержался. С трудом. Потому, что когда вернулся и лег в постель, сонная Софи вцепилась в меня пальцами, закинула на меня ногу и руку и сжала в тесных объятиях, положив голову мне на грудь. Через полчаса я осторожно выпутался и отодвинулся, но настырная Софи преследовала меня по всей кровати, В конце-концов, я ее развернул, устроился с ней с ней ложечкой, обнял за плоский живот и заснул, уткнувшись носом ей в шею.

А утром уже не было времени. Я Софи поднял, накормил – девочка поела, это хороший признак – и выгнал на работу. Потому что через десять минут пришла Рили.

Робкий шум за дверью, и, с моего разрешения, входит Рили; черная челка, черные глазищи на пол бледного личика, мягкие губки, тонюсенькие голубые вены под полупрозрачной кожей, узенькие плечи и бедра –  как она, бедная, рожать будет, кесаревым? – худенькие ножки и ручки, одета в просторные светлые шелковые шорты и такую же рубашечку. Приносит с собой бумажный пакет с ручками, а в пакете – плоская стеклянная баночка с притертой крышкой.    

Я прижимаю Рили к себе, поднимаю повыше, подхватив рукой под маленькую попку, смотрю ей в глаза, спрашиваю, знает ли она, что нужно делать. “Моей задачей,” - чопорно отвечает Рили, - “является изъятие семенного материала у находящегося в данной комнате индивидуума. Указанное изъятие осушествляется в соответствии с принятым медицинским протоколом и подразумевает безусловное согласие вышеозначенного индивидуума с упомянутой процедурой. Буде упомянутый выше индивидуум в любой форме, включая оральную, письменную, невербальную, или любую иную выразит...”  Ну да, ну да; Рили – дочка влиятельного нью-йоркского адвоката, три года в престижном университете отучилась, как я мог забыть.

“Ладно,” - говорю я, ставя Рили на землю, - “изымай. Но только в соответствии с протоколом.”

Мы дурачимся, Рили заставляет меня усесться на стол, заявляя, что таково требование протокола. Я усаживаюсь, но теперь Рили требует, чтобы я, предварительно, обнажил свои гениталии.  Я, вставая, вежливо спрашиваю, указано ли в протоколе, кто должен мои гениталии обнажать. “Нет,” - говорит Рили, - “я это сделаю сама.”

Рили приседает передо мной, стаскивает вниз мои пижамные штаны, затем, очень медленно и осторожно, спускает мои трусы. К этому моменту я уже возбужден, и когда Рили, низко нагнувшись, помогает мне выйти из штанов и трусов, я попадаю в ее волосы. Рили – она уже на коленях – ловит меня тоненькими пальчиками, рассматривает, целует, облизывает, берет в рот – только самый кончик – и пробует язычком. Ощушение непереносимое.

Только я думаю, что сейчас кончу, а баночка, где баночка? нет баночки поблизости, как Рили меня отпускает, увлекает на пол, укладывает на спину, выскальзывает из своих тряпочек и голенькая садится на меня. Это наша с ней любимая поза, но как же образец спермы? Мы его больше не берем?

Рили увлеченно скачет на мне, выгибаясь назад и вскрикивая с каждым толчком. Ее нежные грудки пляшут перед моими глазами, голова запрокинута. Я снова близок к тому чтобы кончить, ускоряюсь, но Рили соскальзывает с меня, пристраивается между раздвинутых ног и снова берет меня в рот. Может быть она снова хотела поиграть язычком, не знаю, но я сажусь, хватаю ее за щеки и насаживаю на себя. Всхлипы, стоны, скольжение глубоко, и я обильно кончаю в воющую Рилину голову.

После мы лежим – Рили на мне – обнявшись, Рили уткнулась губами в мою шею, я глажу ее по голове, спине и нежной попе, думаю о том как люблю ее. 

- Я все проглотила, - говорит Рили, - хотела выплюнуть в баночку; и проглотила.
- Что-то пошло не по протоколу, - говорю я. Рили хмыкает, чертит пальчиком по моей груди:
- Не ругай меня.
- Что ты, лапа, я сам виноват, увлекся. Но я, правда, хочу от тебя ребенка.
- И я хочу. От тебя. Ты будешь с другими женщинами, а он будет со мной.
- Завтра в это же время подойди к нашей гинекологине. И готовься. А она пусть пришлет ко мне медсестричку.

Рили кивает, я чувствую ее движение кожей груди.

До шести часов еще много времени, и я решаю найти Бриттани и поговорить с ней, наконец, про происхождение слова “Оци”. Если кто-то знает, то это она. Но Маленькая Пэт меня задержала. Она позвонила и сказала, что у нее для меня сообщение с Острова. Не самое срочное, такие для надежности идут длинным окружным путем. Зашифрованными, да еще и на Языке.

Сообщение оказалось от Стивена. Он пишет, что вчера произошло то, чего я и опасался. Но все разрешилось благополучно, даже больше того:

Заявились бандиты, всего шестеро из полусотни, что на острове. Говорили со Стивеном. Сначала требовали деньги, потом девочек. Им сказали нет, и нет. Особой опасности не было; люди Стивена, не показывая, держали стволы наготове, а с расстояния ситуацию контролировали снайперы.

Но Алондра этого не знала. Она, приветствуя их по испански, направилась прямо к приезжим. Наверное, они подумали, что получают первую девочку, пусть и мексиканку. Только на Алондре была блузка с широкими рукавами. Она вытащила из рукава Ругер и расстреляла переднего в упор. А когда он упал, сделала контрольный выстрел в лоб. После этого у бандитов вопросы пропали, и они беспрепятственно ретировались.

Так, если появились только шестеро, Диего мог ничего не знать. Алондра – чудо, горжусь девочкой. Племянница Эль Чапо, между прочим. Ладно, все хорошо, что хорошо кончается. А когда там появится Карлос, я этим придуркам не позавидую.

Я выхожу из своей комнаты, собираясь встретиться с Бриттани, и вижу в коридоре Эмми, вчерашнюю Эмми, явно поджидающую меня. Чего быть не должно; время еще рабочее и девочки могут прогуливать только с разрешения. Моего, Пэт, Маленькой Пэт или еще двух-трех старших сотрудниц. Спрашиваю, кто ее послал и какое у нее ко мне дело.

- Виновата, - говорит Эмми и протягивает мне длинный кусок тяжелого провода. Сама держит в руках клубок бечевки. Чего только не найдешь на фермах.

Я понимаю. Если не все, то основное. Девочка хочет поиграть и сильно рискует.  Я могу просто вызвать Пэт, и она накажет Эмми за прогул. Просто, скучно и буднично, но так, что Эмми запомнит на всю жизнь. А могу наказать Эмми я сам. Так, как она этого хочет. И, может быть, своей смелостью она это заслужила.  А передать ее Пэт я всегда успею.

В торце подземного этажа есть небольшая комната без окон, как все здесь, которая задумывалась как место заключения, но, за ненадобностью, не используется. Девочки ее боятся. Там есть все, что мне понадобится. Ну что же, пойдем.

Эмми бледнеет, когда видит, куда я ее веду, но отступать ей некуда. Тяжелая дверь открывается, затем закрывается за нами. Свет зажегся автоматически:

Это не тюремная камера, практически та же гостевая комната, в каких мы держим новопривезенных девочек. Но без особого комфорта. Душ, унитаз, раковина за ширмой в алькове; две узкие незастеленные железные койки с матрасами; пара стульев; полка с разложенным постельным бельем.

Я выдвигаю одну из коек в центр, прямо под потолочную лампу. Бросаю на середину матраса свернутое одеяло, на него стопку белья. Смотрю на Эмми: “Ты виновата”.  “Я виновата,” - говорит Эмми дрожащими губами. Они у нее красивые.

На Эмми майка и джинсы. Я делаю движение рукой вверх, как будто подбрасываю мячик. Эмми кивает, стаскивает через голову майку. Под майкой зачем-то лифчик. Я показываю пальцами, что его надо снять. Эмми опять кивает, заводит руки за спину, освобождает застежку и лифчик снимает. Но остается стоять, прикрывая грудь согнутой левой рукой.

Ладно, своей рукой опускаю Эммину, рассматриваю, что она так прятала. Грудки плоские, едва-едва девичьи, но розовые сосочки хорошей формы. И они возбуждены. Трогаю их внешней стороной пальцев, двигаю кистью вверх-вниз, чувствуя как соски пружинят. Эмми покраснела, дышит глубоко.

Движением рук вниз показываю, что ей пора заняться джинсами. Эмми расстегивает молнию, тянет вниз за пояс, видны трусики, белые как и лифчик. Потом вспоминает, нагибается, развязывает шнурки кросовок, стаскивает их. Уже в согнутой позиции вылезает из джинсов; присев, снимает трусики. Глядя в пол, выпрямляется.

Окидываю Эмми взглядом – ее бедра совершенны, но сейчас дело не в них. Я крепко беру Эмми за руку повыше локтя и устраиваю ее на койку так, что низ ее живота покоится на бельевом холмике. Бечевкой спутываю перекрещенные кисти вытянутых вперед рук; не плотно, а через палец, чтобы не поранилась. Конец бечевки завязываю вокруг железной перекладины изголовья.

Эмми готова к употрблению. Разложена вдоль койки, длиннющие ноги держит вместе, чудесный белый задик приподнят и светится под яркой лампой. Пробую его рукой, перебираю мышцы ягодиц, всовываю пальцы в промежность. Ой, да ты мокренькая, радость моя! Ничего, ничего, подождешь, секс после. 

Наматываю конец провода на кулак, размахиваюсь и хлестко бью по ее попе другим концом. Эмми вскрикивает, на белой коже вспухает красный рубец. И мне это нравится.

Я бью снова и снова. Рубцы полосуют кожу, там, где они перекрещиваются, в ярком свете сверкают крохотные капельки крови. Эмми кричит; сначала при каждом ударе, потом уже воет непрерывно. Слышу отдельные слова: “виновата”, “прости”, “больно” “простииии…” Я знаю, что больно, но останавливаться не хочу.

Эмми обмякла, судорожно всхлипывает, слабо дергается при ударах. Ее попа в кровавых пятнах и вспухших полосах. Потом появляется запах. Сначала слабый, потом сильнее; моча. Описалась девочка. Но и это меня сразу не останавливает.

Наконец, я отбрасываю провод. Мне лень тащить Эмми на чистую койку, сойдет и здесь.  Беру ее под живот и приподнимаю так, чтобы она встала на колени. Расставляю ее ноги и устраиваюсь сзади. Вхожу в мокрую, слабую, дергающуюся Эмми, кровь с ее ягодиц пятнает мой голый живот. 

Эмми уже никакая. Она воет на одной ноте, вздрагивая при моих толчках. Я двигаюсь размеренно, в ярком свете созерцая упавшую спину Эмми, взрагивающую на матрасе светловолосую голову, вытянутые в бесконечность руки. Это абсолютное обладание, и я им наслаждаюсь. Мне некуда торопиться.

У Эммы живет только влагалище. Оно охватывает меня, пытается удержать влажным захватом. Но я сильнее, я двигаюсь, Эммы уже нет; то, что визжит – это безмозглая плоть, она живет только для того, чтобы обвалакивать меня, выдоить меня и выпить мои соки. Но не сейчас, еще не сейчас.

То медленно и глубоко, то быстрее, то опять медленно. Эмми зовет маму. Никого у тебя нет, глупая. Я твое все. Ты моя тварь. Ты живешь только потому, что нужна мне. Быстрее, медленнее, быстрее.

Наконец, и меня заводит. Я ускоряюсь к финалу, Эмми хрипит и визжит, в ней нет ничего человеческого. По комнате начинает распространяться пронзительный запах экскрементов. Эмми уже не контролирует запирающие мускулы прямой кишки. Я кончаю в это безумие.

Вытираюсь трусами Эмми, распутываю ей руки и иду в душ. Когда возвращаюсь, Эмми лежит, как лежала, смотрит на меня одним глазом. Беру с полки простынку, накрываю ее, целую в лоб и выхожу из комнаты. 

Я все-таки добрался до Бриттани. Она, оставив наших близнецов дома с воспитателями, была в библиотеке.

Бриттани – одна из, наверное, десятка моих женщин, кого можно назвать необыкновенно красивыми. И не только это, еще что-то. У нее есть какое-то необыкновенное чувство собственного достоинства. Я знаю, что в любой момент могу сделать с ней все, что захочу. Более того, я знаю, что она примет все, что я с ней ни сделаю. Но могу, не значит буду. Потому, что я знаю, что это будет неправильно. Она училась в Гарварде, снялась в главной роли культового фильма, и теперь моя советница, но не только поэтому. Что-то есть в ней самой, что заставляет ее уважать. А ведь по возрасту – девчонка. Моложе Рили.

Мы обнимаемся, расцеловываемся. Девочек, конечно, в библиотеку за мной понабежало; у многих, вдруг, проснулся интерес к художественной литературе. Но я веду Бриттани в доселе пустой музыкальный зал и демонстративно захлопываю за нами дверь. Теперь ни одна не сунется, наоборот, будут сторожить вход. Бриттани улыбается.

Она рассказывает мне о дочках, я говорю, что скоро к ним заеду, и мы проведем семейный ужин. Дочки у нас чудесные, родились крохотными – Бриттани все равно делали кесарево, – но выправились замечательно. Еще мы немного говорим об Острове и о том, что нас всех там ждет. Потом я перехожу к интересующему меня вопросу.

- А, Оци, - улыбается Бриттани, - тебе это имя очень подходит.
- И возникло оно само по себе. Самозародилось в массах.
- Почти. У него есть авторы, но мы все его приняли сразу.
- А авторы?
- Твои милые африканочки. Я разговаривала с ними. У них в стране это слово означает “особый”, “стоящий отдельно”, “не такой, как другие”. Они предпочитают конкретное абстрактному.

Ага, Кеза и Ингабире, вот уж не думал, когда брал их, что приобретаю еще и новое имя. Они, кстати, обе должны быть месяце на восьмом. Не забыть их навестить. Что-то в толпе их не видел.

- Ну что же, думаю, что я привыкну. А откуда взялась идея, что уехавшие девочки убиты? Не от них же?
- Не знаю. Девочкам не хватало эмоций, вот они и придумали страшилку. - Бриттани помолчала - По-поводу страшилок; говорят, что сегодня Мариах, не знаю как сказать…
- Да, в шесть. Уже скоро.
- А кто это будет делать? Ты?
- Я.
- Понимаю. Она тебя к себе привязывает.
- Я уже привязан ко всем. Намертво.
- И ко мне?
- Стальными тросами. - Я встаю, глядя Бриттани в глаза. Она поднимается тоже.

Бенойт со своим модельным агенством обшивает всех моих девочек. Но с Бриттани они еще и подруги, и Бенойт старается для нее особенно.

Сегодня Бриттани одета в офисном стиле. На ней темная юбка ниже колен, казалось бы строгая, но с длинным разрезом сбоку, так, что иногда показывается сексуальное бедро. Сверху на Бриттани ослепительно белая хлопковая блузка и, поверх, изящный дамский пиджачок в тон юбке. На ногах туфли на небольшом каблучке. И она в модных очках, хотя я знаю, что они ей, особенно, и не нужны. Прическа строгая, с заколками. Волосы подняты по бокам и с затылка, обнажая беззащитную длинную шею.

Золушка в офисном прикиде, готовая распуститься необыкновенным цветком. Ну как я могу такую отпустить. Я обнимаю Бриттани уже не так скромно, как при встрече. Руки под пиджачком, скользят по блузке, исследуя сначала теплую спину, потом по бокам к груди. Глаза Бриттани сияют. То, что такая женщина меня любит и плевать хотела на условности и условия, заводит меня.

Одежда разбросана вокруг, мы на узкой полоске свободного ковра. Из-за недостатка места и в соответствии с образом, Бриттани на спине, расставив и слегка согнув ноги в коленях. Я на ней и в ней и никуда не тороплюсь. Мне хорошо. Бриттани помогает мне тазом, у нее узкое влагалище, оно держит меня в мокром плену.

Я смотрю на ее лицо - очки отлетели и валяются на ковре за ее головой - и думаю, что ничего более прекрасного не видел никогда. Люблю ее безмерно.

Мы ускоряемся, Бриттани стонет, я вбиваю ее в ковер, она сопротивляется и толкает наверх, но я сильнее и припечатываю ее. Оргазмируя, Бриттани неразборчиво кричит и сжимает меня изо всех сил. Я хочу продержаться дольше, но не выдерживаю и кончаю через несколько секунд.

Я смотрю как Бриттани одевается, скрывая под слоями одежды любимое тело, и хочу ее снова. Но придется отложить. Мы выходим из зала вместе, немного даже чопорно, чуть ли не под ручку, только Бриттани сияет во все лицо. Проходим через строй ожидавших девочек и останавливаемся у дверей библиотеки. “Ты сказал про семейный ужин...”, - говорит Бриттани. “Непременно. Дня через два, только раскручусь с делами. Дам тебе знать.” “Я сегодня в шесть часов не приду, можно? Я боюсь; вообще, это будет тяжелое зрелище”. “Конечно, Брит, все строго по желанию”.

Целую ее и ухожу.   

Останавливаюсь в спортзале. Там бригада из мастерских устанавливает небольшой помост. Девочки заглядывают в двери и испуганно отшатываются. Проверяю дизайн –  вроде бы все правильно.

За мной увязывается Абигейль. Говорю ей, что регламент соревнований рассмотрим с ней завтра. Пусть зайдет ко мне сразу после работы. Мне сейчас хочется чего-нибудь необременительного.

В качестве необременительного подворачивается Лайза – маленькая, какая-то незначительная блондиночка, впрочем довольно симпатичная. Когда-то я взял ее почти случайно; целью были две действительно красивые козочки, а она просто попала под горячую руку. На Базе Лайза быстро забеременела, родила мне мальчишку, после этого я общался с ней мало. Но сейчас она оказалась кстати. “Пойдем, Лайза,” - говорю ей - “сделаешь мне легкий массаж”.

Никакая она не массажистка. Но мне ничего особенного и не надо. Пусть повозится надо мной, пока я буду думать о своем и дожидаться шести часов. Лайза моих мыслей не знает и идет рядом со мной гордая и счастливая.

В моей комнате Лайза робко просит разрешения воспользоваться ванной, несколько минут журчит водой душа, и выходит голенькая и влажная. Волосы она каким-то образом подобрала наверх, чтобы не мешали, и выглядит очень и очень неплохо. Как только может выглядеть миниатюрная голенькая блондинка. Лет двадцати двух? Не помню.

Она раздевает меня с величайшей осторожностью. Будь ее воля, она бы час играла с моими трусами. Но я ее тороплю и, голый, устраиваюсь на кровати животом вниз.

Лайза начинает неумелый массаж. Техники она не знает, пальцы ее недостаточно сильны, но она старательно пытается мять мою спину, хотя с попой у нее получется лучше и она проводит с ней больше времени. Я говорю ей забраться на меня, и Лиззи с готовностью на меня ложится. Объясняю, что ей нужно встать на колени и по моей спине походить, Лайза, наконец, понимает, что от нее требуется, и с увлечением начинает елозить по мне, попу не забывая. Она уже давно постанывает, и пахнет от нее созревшей и готовой женщиной, но я не обращаю особого внимания.

Утомившись ее усилиями, я скидываю Лайзу, переворачиваюсь на спину и снова приглашаю ее залезть. Лайза все понимает сразу и увлеченно насаживается на меня. Я не двигаюсь, все делает она. Крутит тазом, слегка привстает, изгибает спину, наклоняется то вперед, то назад. Кончая, скалит зубы, рычит по щенячьи. Забавная. Я не отпускаю ее, и она продолжает двигаться. Сначала медленно и отрешенно, потом быстрее и быстрее. Второй раз мы кончаем вместе.

Я лежу в полудреме, Лайза прикорнула у моего бока. До назначенного времени где-то с час.

У входа в спортивный зал две сотрудницы. Они не пропускают девочек с детьми, беременных и опоздавших. В центре зала небольшой помост, на нем наклонные деревянные козлы. У помоста жаровня. В ней на горящих углях калится клеймо. Оно уже отсвечивает красным.

Девочки сидят на трибунах, стоят у стен. Видно, что напуганы. Я встречаюсь с ними взглядами. Девочки будут обсуждать этот спектакль полгода и запомнят навсегда. Они не знают про обезболивающие уколы.

Среди стоящих у стены – Эмми. Почему именно стоит – понятно. Она ловит мой взгляд и густо краснеет. Я еле заметно улыбаюсь ей, и она расцветает в неостановимой ответной улыбке.

Но подхожу я к Меган. Она бледна; Мариах – ее лучшая подруга. Одета – проще некуда, в светло-серый спортивный костюм и кроссовки. Но то, что она недавно была одной из красивейших актрис Голливуда, видно немедленно. В пластике ее движений, угадываемых формах изумительного тела, прекрасных чертах умного лица. “Ей будет больно”, - говорит Меган. “Она взрослая девочка и знает, чего хочет”. “Я ее понимаю, но все равно”, - Меган смотрит на меня своими синими – это при черных волосах – глазами. Я целую ее, говорю, что разыщу ее завтра. Меган сжимает мою руку, подносит ее к губам.
 
Пора начинать. Я даю знак сотрудницам у входа, они сигналят, и через минуту в дверь входит Мариах. На ней бесформенное белое платье, по сути балахон, на ногах легкии сандалии. Вслед за Мариах, появляются доктор Кларисса, медсестрички и две атлетические сотрудницы.

Мариах подходит ко мне, мы обнимаемся, целуемся в губы, отстраняемся. Я смотрю на лицо Мариах и думаю, что из-за таких рыжих происходили описанные в библии войны. “Всего одна минута”, - говорит Мариах.

Я подвожу Мариах к козлам, она становится на приступочки, ложится животом на наклонную поверхность. Я берусь за подол ее балахона и задираю его выше талии. Ее чудесные голые ноги и ягодицы видны мне и всему залу. Высоко на правом бедре еле заметен очерченный йодом овал.

Я отступаю на шаг, Мариах окружают сотрудницы. Широкими матерчатыми лентами они фиксируют ее талию и правую ногу выше и ниже колена. Отходят. Все готово, дело за мной. 

Подхожу к жаровне, поднимаю клеймо за теплую деревянную ручку. Буква “О” светится красным, от нее поднимается сизоватый дымок. Подхожу к козлам с пришпиленной, как бабочка к листу, Мариах. Она лежит, опустив голову на доски и закрыв глаза. Ее африканские косички уложены в плотную медную корону вокруг головы. Взбитая белая ткань драпирует спину. Ниже вижу любимые мною ноги и ягодицы. Обнаженные и беззащитные.

У меня к голове две конфликтующие мысли: “Так нельзя, я люблю эту женщину” и “Скот клеймят, эта тварь будет теперь моей скотиной.” Их сменила третья: “Она сама этого хочет”. В этот момент Мариах вздохнула. Я ткнул буквой “О” в середину овала и сильно нажал. 

Сумасшедшую долю секунды ничего не происходило. Затем все случилось одновременно:

Мариах выдохнула низкое “Ааауу” и забилась в консвульсиях. Раскаленный металл, чернея, пошел в плоть. Дым из под него загустел и почернел. Бесстыдно запахло опаленным мясом. Я почувствовал чудовищное возбуждение, а мою руку как будто заклинило в давящей позиции.

На самом деле, наверное, все закончилось в секунду, но мне она показалась часом. Я отступил, бросил клеймо в поддон под жаровней, к Мариах бросились Кларисса и медсестрички, окружили ее.

Я стою, не обращая внимания на замерших в испуге девочек. Наблюдаю как Кларисса  смазывает и закрывает рану, как сотрудницы развязывают путы, а медсестрички накладывают бинты. Слушаю жалобные крики Мариах, то затухающие, то начинающиеся снова. Вижу  как, закончив с раной, Кларисса опускает подол балахона, потом дает Мариах проглотить таблетку болеутоляющего.

Подхожу к Мариах; нагнувшись, заглядываю ей глаза. Мариах уже не плачет, но скулит как маленький щенок. Она смотрит мне в лицо; постепенно ее глаза фокусируются на моих. “Больно”, - шепчет Мариах. “Я знаю, моя радость”.  “Все кончилось? Это была всего минута?” “Секунда с клеймом и пять минут на перевязку.” 

Мариах молчит, потом говорит что-то неразборчивое. “Что это?” “Это на иврите: “Я для моего любимого и мой любимый для меня.”” “Да будет так,” - говорю я.

Я помогаю Мариах встать, Окружив Мариах кольцом мы доставляем ее до двери и проводим сквозь маленькую толпу переживавших у входа. Отсюда медсестрички возьмут ее домой и останутся с ней на ночь, наблюдая и помогая. Кларисса будет в получасовой доступности. Ближе к ночи, я заеду Мариах проведать.

Возвращаюсь в зал, намереваясь выбрать себе девочку для снятия напряжения, а остальных разогнать. Вижу, что все на прежних местах, но у жаровни стоит Микаэла. Она подняла клеймо и положила его на горящие угли. За такую самодеятельность можно и наказать.

“Что это значит?” – спрашиваю без улыбки.  Микаэла прижимает руки к груди - “Я тоже... Можно? Я выдержу...” Я смотрю на нерожавшую блондинку с широко расставленными голубыми глазами, тоненькой талией и нежными и щедрыми – я помню, какие они –  бедрами и думаю, что для снятия напряжения она вполне бы подошла. Но выбирать ее сейчас было бы неправильно.

Снимаю клеймо с огня – Микаэла отшатывается – и бросаю на поддон. Беру ее за руку около локтя и направляю к выходу со словами: “На сегодня все. Представление закончено.” Рукой показываю остальным девушкам, что им пора освободить зал. Стою у входа, наблюдая как они по одной проходят мимо меня.

Ловят мой взгляд, испуганно улыбаются или краснеют, приветствуют, шутить боятся. Надеются. Ванесса – нет, не сегодня; Хейзел – давно не видел, нет, в другой раз; Грейс – вчера было чудесно, но, извини, сегодня хочется чего-то другого; Меган – увидимся завтра, моя родная; Хоа – нет, наверное нет; Тина – извини, милая; Эмми – хватит мне садизма на сегодня; Франческа; Оливия; Аве; Даниэла...

Алиса? Да, Алиса. Алиса – солнечный зайчик. Когда она радуется, невозможно не быть счастливым вместе с ней. Среднего роста, кажется пухленькой, на самом деле очень спортивна, дочь китайца и белой американки. Пряди черных волос перекрашены в светлые. У меня она недавно. В свои девятнадцать Алиса сменила массу увлечений, но осталась чудесной доброй девочкой. На плече и ляжке у нее маленькие татушки, щеки проколоты и украшены крохотными камушками, что ее совершенно не портит.

Я задерживаю Алису, прошу ее постоять со мной. Алиса расцветает в улыбке. Я жду пока все девочки покинут зал; говорю сотрудницам вызвать мастеров для разборки помоста, но чтобы ничего не ломали, а где-нибудь сохранили вместе с клеймом и жаровней; и веду Алису с собой.